Сердце, замирающее под когтями

— Откуда ты знаешь наш язык? — Меня с детства учили всем языкам, на которых говорят народы Сиама.       Сегодня Кана навещает пленённого принца, едва ли тот успевает совершить свой нехитрый утренний туалет. В руках у него — новые свитки, развернув которые, Мью узнает в них тексты древних сказаний на тайском. Странно лишь то, что по прошествии этих месяцев кхмерский принц решается задать ему такой вопрос. — Вот как?.. А мне отец с детства твердил: настанет день и все люди будут говорить на нашем языке.       Мью улыбается, слегка наклоняя голову: — Могу я тоже спросить тебя?       Кана кивает, алая лента струится по его гладкой щеке: — Откуда эти трактаты?       Принц кхмеров отводит взгляд: — Тебе ведь несложно догадаться… Учитывая, кто мы с тобой, помимо принцев.       Что ж. Суппасит даже не успевает удивиться, что Кана впервые вслух признает его статус — принца по крови. Но он, конечно же, понимает его: они не просто принцы. Они воины. И эти свитки — один из трофеев Каны, завоёванных им на поле битвы.       Тайский принц кивает. Винить Кану не в чем. Он и сам когда-то убивал с мечом или луком в руках. Время такое. Время.       Отныне Кана — частый гость, и с каждым разом голос его начинает казаться Мью все более и более доверительным. В один из вечеров, когда они гуляют за пределами дворца, Кана находит широкий ствол поваленного ураганом дерева. — Присядь, — хлопает он ладонью рядом с собой.       Когда Суппасит оказывается рядом, Кана достает ту самую бамбуковую флейту, с которой и началось их «знакомство», и протягивает ее тайскому принцу: — Сыграй для меня… Пожалуйста.       Одному чёрту известно, что заставляет Мью произнести следующее: — Пристало ли вашему высочеству просить раба? Разве рабу не приказывают?       Кана вертит в руке инструмент, отвечая на удивление без злобы и резкости: — А как ты хочешь, чтобы я относился к тебе? Как к рабу? Или как к принцу?       Мью молча раскрывает ладонь, в которой оказывается флейта: — Что тебе сыграть? — Ту мелодию. Она все ещё плохо у меня получается.       Мью начинает играть. И вновь мелодия воскрешает в нем память о доме, а зыбкая надежда на благосклонность судьбы, поселившаяся в его сердце после сближения с Каной, становится крепче. Ветер дует в их сторону, задевая длинные волосы принца кхмеров, что сегодня лишь на макушке собраны в тугой хвост и свободно ниспадают по плечам и спине. Благодаря ветряным порывам Суппаситу удаётся почувствовать их аромат… целительный и всепрощающий. Мью и сам не понимает, почему он так успокаивает его. Когда он заканчивает играть, возвращая флейту Кане, тот произносит: — Сегодня утром отец принимал человека с вашей земли. Были переговоры. Наш король обещал подумать и назначить цену. Если твоих родителей устроит, ты станешь свободным и вернёшься домой.       Мью не сразу осознает услышанное. — Разве ты не рад? — Кана так испытующе смотрит на него сейчас. — Я просто боюсь радоваться раньше времени. Вдруг мои родители посчитают цену выкупа неприемлемой. Казна истощена войнами. Если честно… Не думал, что они надеются найти меня живым.       Кана со вздохом отворачивается. Мью не рискует высказать вслух свое предположение. — Быть может, мы ещё встретимся с тобой на поле сражения… И уж там, — к Суппаситу разворачиваются лицом с натянутой улыбкой, — и уж там — пощады не жди. И сам… Сам дерись, как полагается.       Мью смело берет его за руку, переплетая их пальцы: — Не сомневайся. Буду драться до последней капли крови. И до последнего вздоха.       А ветер все играет и играет, сплетая, путая между собой их волосы.       Они должны расстаться. Комната Суппасита в другом крыле. Он слегка наклоняет голову и уже собирается уходить, когда ладонь принца кхмеров удерживает его чуть ниже плеча: — Ты обещал дать мне имя. Исполни же свое обещание… Пока все ещё здесь.       Они внутри просторных покоев.       Дышать хочется все яростнее, воздуха не осталось, точно весь выжали. Суппасит не сомневается: многие пали под этим пристальным взглядом. Встряхнуть бы за ворот нижней рубахи, да покрепче прижать к себе. Мью протягивает ладонь, словно жаждет принять кубок с заветным напитком, так жаждет, что под кожей колет на кончиках пальцев. Последняя капля терпения — рука Каны на его запястье, что не сжимает, а словно любовно поглаживает. Перед глазами — что дымчатая завеса, но Суппасит смахивает её свободной ладонью. Сейчас бы обратно, к вольному горному воздуху, надышаться им вдоволь, до одури, до забытья… Раскрытой ладони касается прохладный металл. — Выпей.       А ведь он был прав. Сам пришел и сам попросил, протянув ладонь. И только бы воздуха глоток, но вместо него — щекочущий нос аромат трав.       Ни прошлого оцепенения.       Ни помутнения разума.       Ни слабости в мускулах.       Покой на сердце и расцветающие перед глазами ирисы.       Сумрак сгущается. Кана тянет к нему прохладные руки и обнимает. Поверхность качается под ногами и вот-вот уплывёт. Свободной от одежды грудью — воздух, свежим потоком впустить в лёгкие. Словно не те месяцы назад, а только в это мгновение освободили его из клетки. — Ты не хочешь меня? — Кана вдруг отпрянет от его обнаженного тела, — пошел сейчас за мной, потому что отказать побоялся?       Дышать. Просто дышать. Трепещущей ладонью коснуться его прохладной щеки: — Что ты… Ну, что ты. Я же смотрю, смотрю беспрестанно, когда ты рядом, да никого не вижу кроме тебя. А когда уходишь, оставляя меня наедине с сумерками и невидимой для меня луной, сгораю от ревности, думая, что на своей постели осыпаешь ирисовыми ласками другого.       Наверное, это снадобье ударяет в голову и позволяет переступить через обычную гордость. Руки Каны вновь пеленают его окрепшее тело. И хочется умереть от одного лишь касания щеки к раскрылу ключиц.       Разве может быть так прекрасно?       Как в прохладные, буйные воды горной реки — с разбега, в эти мягкие, по-младенчески пухлые, послушные губы. Они терпко пахнут магнолией и горчат дымом костров. Суппасит цепляется пальцами за полы его одежды, еле держась на ногах. Кана запрокидывает голову, отвечая: — Как мне тебя отпустить? Если придется… Ты же под кожей, в венах… впитался. Мью? Отчего? Отчего так хорошо, только когда ты рядом? Отчего с тобой все раны на сердце затягиваются и притупляется боль?       Вот оно. Не уходит… Лишь притупляется.       Но Кана все шепчет и шепчет, сбивчиво, словно сам себя обгоняет: — Будто весь мир летит в пропасть, и только ты… только я… только мы с тобою… И всё горит кругом!.. Воздух, земля и вода!.. Всё горит… Отчего так, Мью?..       Кана плавится в руках податливым воском, шею жадным губам подставляет. И поцелованная солнцем кожа — тонкая, бархатистая, благоухает цветами… Языком — вдоль венки сбоку дрожащей. И сладостный стон, сорванный с зацелованных губ.       Что это? Сумасшествие? Или напиток дурманит голову? Что он там про раны на сердце шептал? Легче? Затягиваются? Отчего же мне сейчас чудится, будто сердце мое — под лапой свирепого дикого зверя, одно биение, ещё один гулкий удар — и когти пронзят насквозь бьющуюся раненой птицей плоть.       Сладость мгновения бьёт в затылок, лишает способности мыслить; вымывает тревоги океанским приливом, разбивает волнами об острые скалы. Кана изворачивается в крепких, увитых венами руках Суппасита, затылок вжимает в плечо, льнет к обнаженной твердеющей плоти бесстыдными бедрами и стонет. Перед глазами вновь эта терпкая дымка.       Как быть? Оттолкнуть? Собрать по крупицам останки разума и бежать без оглядки прочь?       Кана будто дрейфует на волнах наслаждения, выгибается, трётся… И мнится Суппаситу, будто руки его живут собственной, не зависимой от него жизнью, когда он сдирает с плечей кхмерского принца одежды. Кана, расплавленный, распалённый жаром момента чудно́ дрожит, будто листва на ветру, когда горячие тонкие пальцы касаются там, внизу, стонет протяжно, без стыда в ладонь Суппаситу толкается. И задыхаются оба. Мью губами жадно скользит по шее, расцвечивая её метками, что вино самой крепкой выдержки. И своей горячей, твердой, свободной плотью теперь без преград можно прижаться к крепкому телу, расходящемуся от спины надвое. — Ты позволишь мне? Позволишь так себя?..       Кана шепчет возле горящей щеки: — Я уже позволил… Чего же от меня ещё ты ждёшь?       А сам напрягается так… Скользя между крепких литых половинок, Мью прижмётся губами к виску: — Галф…       Кана весь сжимается, как будто вот-вот готов оттолкнуть, не приняв нового имени, что пришлось не по нраву, но это все вновь лишь чудится Суппаситу. Развернувшись так, чтобы ловко ухватиться резцами за мочку уха, Кана прошепчет ему: — Значит… Отныне я тоже близкий тебе человек, да, Мью? — Так и есть, Галф, так и есть…       Струящиеся по спинам обоих волосы вновь цепляются друг за друга, путаются, так же, как путаются конечностями их в полузабытье оказавшиеся на постели хозяева.       Околдованный, нависая над трепещущим под ним Галфом, Мью зубами впивается в нагое плечо — до боли, до выкрика хриплого; плотнее наваливается на своего кхмерского принца, почти вдавливая того в аромата ирисов постель. — Отчего ты такой, что вместо смертельной ненависти хочется любить тебя до беспамятства, до бесконечности, до безумия? Отчего, Галф?       Так косноязычно, сбивчиво, сумбурно, так откровенно. Знает ли сам Мью, что твердят сейчас его усталые от целования губы? Огненной стрелой — в голову, и раскаленной лавой — под кожу. И внизу так скользко и так горячо. — Сделай это… Что же ты медлишь? Ждёшь, когда от меня один пепел останется?       Сумасшедший шёпот Галфа-Каны хлещет, что смоченным в ядовитом настое кнутом по горящей от ран спине.       Разведя пошире стройные бедра, Мью на пробу толкается одним пальцем. Вряд ли это впервые… Или все снова кажется? А Галф? Галф? Если спросить — ведь не скажет? Тогда осторожно. Так, чтобы не напугать.       Галф откидывается головой на подушку, разбрасывает по сторонам руки, а затем, будто опомнившись, — а ему, ему, Мью, тоже должно быть хорошо, принимается беспорядочно гладить плечи, запутывается пальцами в волосах, самыми кончиками ласкает мочки ушей. Суппасит чувствует: можно. Смочив слюной себя снизу и между горячих потных ягодиц, проникает медленно, не торопясь, смакуя каждое разделённое на двоих мгновение. С каждым толчком страсть все сильнее обволакивает и накрывает; Мью вжимается, ладонью хватаясь за твердую плоть своего принца, что с пронзительным криком через пару минут забрызгивает горячей белой струёй живот и бедра обоих. Оба дышат так громко, так горячо; Мью, в последний раз напрягаясь, почувствует, как горячее семя окропит изнутри затуманенным взором следящего за его лицом Галфа. А губы яркие, припухшие, в трещинках. Так и манят зацеловать их вновь до беспамятства. Никогда… Никогда бы не отпускать его от себя. Поперву рухнув на Кану тяжёлым, немного болезненным телом, Мью вдруг опомнится, сгребет принца в охапку, прижмет к себе, целуя жадно и глубоко, ощущая, как крепкие руки и ноги оплетут его спину и бедра. И хочется сказать что-то, и боязно решиться на это — из-за дикого, первобытного страха, что тишина убьет все, что родилось между ними, а слова разрушат этот сокровенный момент.