Сердце, замирающее под когтями

      Аромат свежесорванных ирисов щекочет нос. Мью не помнит, как заснул, но, должно быть, заснул, потому что следующее, что он осознает, — это то, что он пытается проморгаться, просыпаясь с отяжелевшими конечностями и пересохшим ртом. В комнате тихо, воздух неподвижен. Кажется, он только сейчас начинает соображать: это не покои Каны. Он вновь у себя… но как он попал в свою постель и когда? Тайский принц поворачивается, его бедра напрягаются, внезапный дискомфорт вспыхивает в паху.       Ирисы.       Целый ворох ирисового бархата на свободном месте рядом с ним. <tab>Вот откуда этот запах. Ох… Галф. Я же могу отныне так тебя называть? Мне не дано проснуться с тобой в одной постели, но взамен своего гибкого, горячего, благоухающего тела ты оставил цветы?       Из-за отсутствия окна сложно определить, какое сейчас время суток. Суппасит ещё не успевает покинуть постель, как в комнату приносят завтрак. Но на двух подносах слишком много еды для одного. Ровным голосом его просят умыться и одеться, так как «молодой господин сегодня будет завтракать вместе с ним».       Дрожащими руками Мью натягивает на плечи одежду, которую накануне снимали с него чужие руки. Ледяной водой — в лицо. Но и она не охлаждает жара воспоминаний. — Хорошо спал этой ночью?       На лице — будто маска из бронзы. Волосы высоко убраны назад. Неизменная алая лента и, почему-то, вновь строгий блеск в глазах. — Спал? — Мью приветствует его, слегка наклонив голову. — Разве я спал? По-моему, мы оба до рассвета глаз не сомкнули.       В ответ смотрят удивленно и немного насмешливо: — Разве ты не помнишь, как снова принял из моих рук кубок? — Помню, — Мью улыбается. — И помню, что было после. — Сомневаюсь. Ты был очень неспокоен. Я решил, что новость о переговорах сильно взволнует тебя, поэтому приказал приготовить особый отвар. Ты выпил его, а затем тебе помогли добраться до комнаты. — Ты разыгрываешь меня? Или… Жалеешь о том, что между нами случилось?       Кана молча усаживается на полу, поближе к столу, жестом призывая пленённого принца сделать то же самое. — Галф, — зовёт его Мью, но тот не реагирует. — Ладно…       Мью вновь кажется себе распятым собственной тенью. Вбивай железные крюки в плечи — а он и не почувствует.       Зачем ты так со мной… Кана? Чего испугался? Или… стыдишься, что отдался пленнику? Не бойся, Кана. Я твоей тайны не выдам. Она в могилу со мной уйдёт. Прошу тебя, Кана… что же я такого сделал, что ты так со мной поступаешь, я ведь не икар, но ты мое единственное солнце. А у меня нет крыльев, чтобы взлететь до тебя, они давно подрезаны. Тобой же… А может, ошибся я? И ты всего лишь окутавшая мое сердце тьма? Густая, непроглядная тьма, от которой у меня болят глаза, а с той стороны груди пробиваются трещины. — Почему не ешь? Невкусно?       Мью пожимает плечами. — Ничего. Через два дня с вашей стороны должен прибыть гонец с ответом. Так что, возможно, совсем скоро ты будешь есть привычную пищу.       Мью кивает, не поднимая глаз. — Что с тобой?       Вот так просто? Как ни в чем не бывало? — Я боюсь за тебя.       А вот этого ты не ожидал, верно, К… Галф? — Боишься? За меня? — Да. Если мне суждено покинуть вашу землю, ты останешься здесь один на один с этим тираном… своим отцом. Из-за гордыни и тщеславия которого в твоей груди, хоть ее и защищают доспехи, разрыв. Стоит задеть за живое — и там уже настоящий разлом. Я прав… Галф?       Кана качает головой, взгляд его теряет блеск: — Ты о пустом болтаешь… Не забывайся: мой отец — король. И пусть я выиграл тебя в честном поединке… Всё здесь в его власти.       Тайский принц понимает: ему вновь напомнили, кто он. Трофей. Игрушка в руках господина.       Два дня проходят в томительном ожидании. Кана, кажется, пытается развлечь его. Так же приносит что-то для чтения, расспрашивает о семье, о его саде под окнами родного дома. О том что было-не было — они не говорят. Но Мью не сомневается: это ему не приснилось. И дело не только в чувствах, что давно вызывает у него присутствие Каны рядом. Его тело помнит тело юного принца.       Всё.       Его судьба решена.       Новость ему сообщает Суттинат. И сколько же неподдельной радости он слышит в голосе этого несчастного узника безответных чувств к своему господину.       Все тело Мью напряжено, когда он стоит рядом с Суттинатом во дворе. Конечности начинают дрожать, дыхание прерывисто бьется в груди, в ушах слышится слабый гул. Он впервые попадает на воздух после ночи, проведенной с Каной, и все кажется новым и чужим — утреннее солнце бьет ему в лоб, свежая одежда вдруг становится слишком узкой в груди. В животе покалывает, когда стражники у ворот спешат открыть их. Первое, что бросается в глаза сквозь медленно открывающиеся ворота, — это высокая фигура на лошади, темный силуэт и вдруг резкий солнечный свет в глазах Мью. Потом показывается еще один всадник, и еще, и еще.       Вначале он узнает короля. Но вскоре вся процессия въезжает в ярко освещенный двор, и сердце Суппасита совершает прыжок, который превращается в устойчивый, быстрый ритм его биения… Так было и раньше, когда Кана появлялся в поле зрения. Хотя с такого расстояния он не может разглядеть его лица, он сразу же понимает, что это он: прямая спина в доспехах, без шлема, чёрные локоны блестят на солнце, а алая лента красиво развевается на ветру. По бокам от него, тоже верхом, двое высоких темноволосых мужчин, которых он сразу узнает по их фигурам. Это уже его люди. Улыбки на их лицах становятся шире, чем он когда-либо видел их. Он изо всех сил старается приподнять уголки рта в ответной улыбке, но его тело не подчиняется ему — все выходит неестественно, как будто угол неправильный, как будто нет никакой связи между тем, что он чувствует, и тем, что он должен чувствовать. И когда он переводит взгляд на лицо Каны, то ощущает, что его попытка улыбнуться полностью проваливается. Лицо у него бледное, глаза темные, взгляд непроницаемый, непоколебимый, пристальный, губы поджаты строгим узлом.       Ему совсем не следует смотреть на руки Каны, свободно держащие поводья, и вспоминать, как они ласкали его. Ему нельзя думать о том, как сильны и надежны были эти руки, когда они держали его, не следует вспоминать, что их ирисовый аромат до сих чувствуется на собственной коже Мью, сколько бы он не принимал ванну. Но разве сам Кана обязан так смотреть на него? Как будто он его не знает, как будто он даже не представляет, как Мью выглядит без одежды, обнаженный, раскрытый для него на простынях? Как будто это не он заставил кхмерского принца ахать, стонать и впиваться пальцами в спину? Мью знает, что глаза его Каны не должны быть такими пустыми, и что он не должен носить это жесткое выражение на лице, когда он смотрит даже на Суттината, а затем кивает. Но он также знает, точно так же, как он уже знал это, когда они лежали в одной постели вместе в их последнюю ночь, что это не вопрос выбора. Ни для кого из них. Рядом с ним кто-то возится, и он оборачивается: слуга кхмеров держит поводья бурой лошади, и Мью требуется мгновение, чтобы сообразить, для кого она предназначена. Садясь верхом, он видит, как король поворачивается к нему, его острый подбородок напрягается, когда он коротко кивает и разворачивает лошадь в глубь двора, к стоилам.       А затем последний взгляд на Кану. Линия его губ смягчается. Щёки алеют, возможно, от езды верхом или от солнца. Его плечи расправлены, напряжены — во всей его стати видна фигура наследника могущественной державы. Но его глаза широко раскрыты, темны и гораздо печальнее, чем мгновение назад. Кадык его нервно дёргается. — Прощай, — произносит он низким, хриплым голосом, прежде чем развернуть коня и последовать за отцом.