Проект "Рудимент"

Реальность распадалась на части. Невозможно сконцентрироваться ни на одной мысли. Ощущение времени полностью пропало, вернее, постоянно менялось — то проходила секунда, а я успевал продумать, насколько это возможно, и пережить её, как пятнадцать минут, то час пролетал за минуту, а я за это время лишь успевал перевести мутный взгляд с одного угла комнаты в другой. Воспоминания прожитых столетий вспыхивали ослепляющими взрывами, показывая мне то пылающий Рим, то окопы Второй Мировой… Безумно хохочущего перед смертью Сцеволу, тёплый взгляд Елли, первый завод Лондона, костёр и корчащаяся в пламени фигура Секста, дождь огненных стрел вперемешку с каплями воды обычного дождя, снова взгляд Елли, но теперь — жёсткий и подавленный одновременно…

***

— Иван Алексеевич! — А, да? — Хрипло откликаюсь на чужое имя, временно ставшее моим. — Всё в порядке? — С издевательским участием спросила женщина по ту сторону двери. — Не дождётесь. — Едва слышно буркнул я. Обнаружив себя практически стекшим на пол, опираюсь на руки и сажусь, вытянув ноги и прислонившись спиной к стене. Интересно: мне просто не дают спать, как обычно, или сегодня по плану очередной допрос? Хотя нет, не интересно. В любом случае меня ждёт очередная мучительная вечность. Не знаю, сколько обычный человек может прожить без сна, но я явно шёл на рекорд — мне не давали уснуть уже третью неделю. Не ел и не пил я, получается, столько же. Кровать, стоящая в комнате, и маленький холодильник с бутылками воды в дальнем углу были верхом издевательства — кровать била током, а вместо заявленной воды в бутылках был спирт. При попытке уснуть на полу на меня лилась ледяная жидкость. К сожалению, не вода — я пробовал, жажду не утоляет, а вкус отвратительный. Когда я так устал от бодрствования, что и это не могло меня разбудить, из комнаты откачали воздух, что незамедлительно заставило меня проснуться. Чтобы не свихнуться, я сначала пытался медитировать, чтобы отвлечься от жажды и хоть немного восстановить силы, но мои тюремщики быстро поняли, что происходит, и меня в очередной раз постигли ледяной душ и асфиксия сразу. В конце второй недели войти в медитацию уже не получалось, и мне оставалось только сидеть у стены и держаться в сознании, чтобы избегать неприятных пробуждений.

***

— Иван Алексеевич, я зайду? — Всё с той же издевкой в голосе спросила женщина. Моего ответа не требовалось — комната была полностью звуконепроницаемой, единственный микрофон был снаружи, а единственный динамик — внутри. Открылась и закрылась дверь. Черноволосая женщина в военной форме села на край кровати. — Фамилия, имя, отчество? — Спросила она. Теперь её тон был сухим, без тени эмоций. Возможно, такая разница в общении через дверь и вживую — какая-то психологическая уловка, и даже скорее всего, но уже нет сил думать, как она должна работать. — Петров Иван Алексеевич. — В который раз отвечаю, пытаясь сдержать голос от неразборчивого хрипа. Опытным путём я выяснил, что ответы «вы уже знаете», «не ваше дело» и так далее приведут лишь к повторению вопроса. Чем быстрее я дам правильные ответы, тем быстрее настанет момент, когда можно будет продолжать молча смотреть в стену и тонуть во вспышках воспоминаний. — Год рождения? — Девятнадцать пятьдесят семь, - в этой формулировке на два слога меньше, поэтому отвечаю так, меньше сил расходуется. — Хорошо сохранились для шестидесятилетнего, — словно мимоходом отмечает женщина. Не знаю, насколько это уже правда. Я перестал стареть в двадцать с небольшим, но почти три недели бессонницы и пару десятилетий запоя... Наверное, хорошо, что в комнате нет зеркала. Женщина, тем временем, по устоявшейся традиции спрашивает: — Не хотите рассказать, как так получилось? — Не знаю. — Ладно, вернёмся к этому позже, — ничуть не смутилась она, сменив тему. — Чем занимались с тысяча девятьсот семьдесят восьмого по тысяча девятьсот девяносто первый? — Служил в КГБ. — Чем занимались до этого? Вы не упоминаетесь ни в каких документах до тысяча девятьсот семьдесят восьмого, когда вас определили на службу в КГБ особым приказом. — Не помню. Почти правда: с сорок пятого по семьдесят седьмой я лежал на дне реки Шпрее, что в Берлине. Помнить там особенно нечего — никаких событий, никаких ощущений, только однообразное пребывание на грани невозможной смерти. Предыдущие же воспоминания пребывали в таком хаосе, что хотя бы внятно вспомнить их не представлялось возможным, а о пересказе не шло и речи. — Ладно. Какое последнее задание вы выполняли на службе? — Самоубийственное. — Да, помню, вас отправили проверить заминированное здание. Взрыв произошёл через минуту после того, как вы вошли, по документам вы числитесь погибшим, останки по понятным причинам найти не удалось. Как вы выжили? — Не помню. Сначала я пытался врать про какой-то подвал, потом про то, что меня удачно завалило камнями, а потом начал отвечать, что не помню. — Ладно, это потом, — вновь покладисто согласилась она. Странно, обычно переспрашивает по пять раз, пока не удостоверится, что я или правда не помню, или очень талантливо лгу. — Пятого ноября две тысячи восемнадцатого года мы обнаружили вас живым в Чертановской однушке. Вы находились в последней стадии алкоголизма, у вас был цирроз печени и врачи прогнозировали, что вы проживёте ещё не больше суток. Вы протянули уже месяц, сохранили жизнь и рассудок без еды, воды и сна на протяжении двадцати дней… Вы точно ничего не помните и ничего не знаете о том, почему так получилось? Сегодня что-то особенное, в самом деле. Мне ещё ни разу не пересказывали, что со мной происходило перед арестом, а я в самом деле умудрился забыть — а если и вспоминал, то не мог понять, к какому году относятся эти воспоминания и не выдумал ли я их. — Не помню… Смена привычного распорядка допросов натолкнула меня на мысль. Да и вообще, чем я рискую?.. — Дайте мне отдохнуть, и я всё скажу. — Не до конца веря, что я действительно решил так поступить, медленно произнёс я. — Сейчас мысли путаются, сложно. Женщина замялась, сама не ожидая, что всё, наконец, решится, но быстро сориентировалась: — Сейчас я принесу вам воды, а оператор больше не будет мешать вам спать. Поговорим снова, когда отоспитесь. Надеюсь, вы не передумаете, — более жёстким тоном добавила она.

***

Столь значительные отклонения от устоявшегося сценария наших разговоров настолько выбили меня из колеи, что я, совершенно не осознавая происходящее, позволил себя напоить и уложить. Впрочем, стал бы я сопротивляться долгожданному отдыху! Сон набросился на меня, как затаившийся зверь — кажется, я уснул ещё до того, как моя голова коснулась подушки.

***

Не знаю, сколько я спал, но думаю, что долго. Настолько долго, что мои воспоминания пришли в порядок. Я выловил и водворил на правильные места в архиве памяти все этапы своей жизни: от холодного, собранного и амбициозного Маркуса Валериуса Ордоса, что родился почти за две сотни лет перед Христосом, и до опустившегося и спившегося бывшего КГБшника Ивана Алексеевича Петрова, пытающегося утопить в алкоголе весь этот груз памяти, ставший вдруг непомерным для почти уже обычной человеческой психики. Слишком много я терпел поражений и слишком долго я пытался от них убежать. Этого больше не повторится, я знаю, что делать!

***

Впервые за последний месяц я проснулся по причинам не внешним, а сугубо внутренним — я выспался. Способности к концентрации восстановились ещё не полностью, но уже хоть как-то получалось думать. Сев на кровати и осмотревшись, я с удивлением обнаружил в комнате столик, на котором стоял поднос с несколькими стаканами. Встав и подойдя ближе, я обнаружил, что на подносе лежит записка. «Доброе утро. В стаканах вода, бульон и каша. Будьте осторожны, возможно, вам пока нельзя ничего, кроме воды. Только вы знаете, где заканчивается ваша выживаемость. Я приду через час после вашего пробуждения и мы продолжим беседу.» Я залпом выпил воду и прислушался к себе. Довольно улыбнулся и подряд выпил бульон и кашу. Подумав долю секунды, отправил в рот и записку — лишние калории не помешают, а уж за внутренности мои переживать не стоит — они же как-то собрались воедино после того, как тем взрывом в девяносто первом их размазало по большой и неровной площади. Сев обратно на кровать, я задумался. Какое-то время у меня ещё есть, вряд ли обещанный час, но хоть пара минут. Что делать? Бежать. Как? Пока непонятно. Нужно больше информации. Последние события? Вспышка воспоминаний.