Исчезновения Драко Малфоя

— Амбридж? - в ужасе одновременно воскликнули Рон и Гарри. — Знаю, - сказала Гермиона. —Я тоже не могу понять. Как медальон попал к ней в руки, особенно если Мусорщики так и не нашли и не перепродали его? Рон пришел в себя первым. — Может быть, его нашел кто-то другой, - предположил он. — Или, может быть, Наземникус действительно украл его в какой-то момент. Он продал все свои вещи на черном рынке, не так ли? Медальон мог перейти из рук в руки. — Что ж, - сказал Гарри, - главное, чтобы мы забрали его у нее, прежде чем медальон снова исчезнет. - Он вздохнул. — Я бы хотел, чтобы ты просто схватила его, Гермиона... — Ты думаешь, мы не пытались? - горячо воскликнула девушка. — Как ты думаешь, как Драко получил эту травму? Рон бросил на нее странный взгляд. — С каких это пор ты называешь Малфоя "Драко"? — Что? - Гермиона моргнула. — О, я... я даже не заметила. — Не обращай на это внимания, - нетерпеливо сказал Гарри. — Что случилось? Гермиона рассказала, как они сбежали из-под стражи Пожирателей Смерти и попытались украсть Крестраж. К концу рассказа Рон побледнел. — Все в порядке, - успокоила она его. — Я не думаю, что Амбридж догадалась, что я пыталась заполучить Крестраж. Я была недостаточно близко. С ее точки зрения, я уверена, это выглядело так, будто я пыталась схватить ее, а не медальон. Гарри кивнул. — Это уже кое-что. В противном случае она может начать задаваться этим вопросом. — Вот именно, - сказала она. — С другой стороны, Дра... Малфой сказал, и я думаю, что он прав, что теперь, когда мы напали на нее, она должна быть под усиленной защитой. Я уверена, что они также усилят меры безопасности в министерстве. Они знают, что у нас на руках Оборотное Зелье, так что они должны быть идиотами, чтобы не использовать Детекторы Правды и другие методы обнаружения на входе. Какое-то время они сидели в тяжелом молчании. Затем Гарри сказал: — Однако. Теперь мы знаем, где находится Крестраж, даже если будет трудно забрать его у нее. Не похоже, что она спит в Министерстве. Настроение Гермионы немного улучшилось. — Это правда. — Подумайте об этом, - сказал Гарри с напряженным волнением, вставая с изящного железного стула и расхаживая по маленькому внутреннему дворику коттеджа. — У нас есть один из четырех Крестражей, и мы знаем, где находятся змея и медальон. И остается только Чаша. Мы в гораздо лучшем положении, чем были в начале лета. Рон, который молчал с тех пор, как Гермиона описала дуэль в лифте, слегка фыркнул на это. — Извини, приятель, но это не совсем обнадеживает, знать, что один из них все время с Сам-Знаешь-Кем. Гарри отмахнулся от этого. — Мы всегда знали, что в какой-то момент нам придется открыто напасть на него, не так ли? Я не думаю, что нам сейчас стоит беспокоиться о змее. Взгляд Гермионы вернулся к палатке. Она была измучена, хотя был только поздний вечер. Казалось, этот день длился целую вечность. Она подумала о Драко, который заснул почти мгновенно после того, как выпил зелье, которое она ему принесла, его мокрые от пота волосы упали на лоб, когда голова склонилась на подушку. Тихая, солнечная комната для гостей была такой мирной после хаоса в Министерстве. Когда он задремал, у нее возникло желание лечь на обитый плюшем стул у окна и тоже закрыть глаза, вместо того, чтобы выходить на улицу и рассказывать обо всем испытании Гарри и Рону. Она оглянулась на них. Гарри на мгновение встретился взглядом с Роном, затем вышел из патио в пышный, разросшийся травой сад. — Я собираюсь начать готовить ужин, - сказал он, и когда Гермиона попыталась встать, он жестом пригласил ее сесть. — Нет, не нужно помогать. Гермиона не стала спорить, когда Гарри поспешил в палатку. Но когда она снова повернулась к Рону, то внезапно занервничала. Он все еще был бледен и сидел слишком прямо. — Я... я не беспокоился о Крестражах, - сказал он. — Прости? — Ты сказала: "Все в порядке, Амбридж не могла догадаться, что я пыталась заполучить Крестраж". Это не то, о чем я беспокоился. Тогда Гермиона поняла, почему Гарри поспешил уйти. Она даже ждала, что это произойдет, после того, что сказал Драко — что Рон влюблен в нее. Она почувствовала желание вскочить со своего собственного стула во внутреннем дворике и броситься вслед за Гарри в палатку, бросив какое-нибудь оправдание через плечо. Она не хотела, чтобы это случилось, не сейчас. Она хотела отдохнуть. Образ раны на плече Драко все еще периодически мелькал перед ее глазами, как прибой, набегающий на песчаную дюну, и Рон делает это сейчас? — Я почти не мог вернуться к Паркинсонам, - торопливо продолжал Рон, — зная, что ты у них. Эта монета была единственной причиной, по которой я не пошел в Министерство. Мы с Гарри говорили об этом. Вообще-то, он был за то, чтобы преследовать вас двоих, но я знал, что ты захочешь, чтобы я убедился, что он в безопасности. - Рон потирал затылок. Его уши были ярко-красными. Гермиона не могла придумать, что сказать. Ее руки были крепко прижаты к коленям. Она чувствовала себя так, словно кто-то наложил на нее обездвиживающие чары. — Я знаю, что в прошлом году я был придурком, - сказал Рон, — с Лавандой. Все лето я продолжал думать о том, что мы так и не помирились по-настоящему, как следует в прошлом году, после всего этого. И, может быть, именно поэтому я никогда... потому что я не знал, думаешь ли ты все еще об этом. Но сегодня было... - Он с трудом сглотнул. — Ну, я... Я вроде как понял, что не знаю, что бы я без тебя делал. Гермиона видела, как много ему потребовалось, чтобы произнести эти слова. Теперь все лицо Рона покраснело, он нервно сглотнул, его пальцы сцепились и разжались, и, Боже, она не хотела причинять ему боль. Но он сказал это, и поэтому ей пришлось ответить. Из этого не было иного выхода. — Рон, - сказала она еле слышно. — Это... это действительно... - Она закрыла глаза, судорожно вздохнула и начала снова. — Если бы это было в прошлом году или даже несколько месяцев назад, я была бы на седьмом небе от счастья. Вид вытянувшегося лица Рона, его осознание того, что это признание пройдет не так, как он надеялся, было мучительным для нее. Она хотела замолчать. На самом деле ей хотелось плакать. Будь храброй, сказала она себе. Не плачь. Не заставляй его утешать тебя вдобавок ко всему. — Но я больше не чувствую того же, - продолжила Гермиона, пытаясь придать своему голосу силу. — Я также думала об этом весь июнь. И ты знаешь, как сильно я хотела быть с тобой в прошлом году. Но теперь это... все так сильно изменилось, так быстро, и теперь я чувствую себя по-другому. Лицо Рона больше не было красным. Он выглядел опустошенным, поверженным. — Почему? - спросил он хриплым голосом. — Я не знаю, - безнадежно сказала она. Все, что она знала, когда она думала о том, как рыдала над Роном в ванных комнатах в прошлом году, сравнивая себя с Лавандой, чувствуя себя нелюбимой и зависимой, все это определенно ощущалось в прошедшем времени, практически в третьем лице. Теперь все это было далеко от нее и с каждым днем становилось все дальше — мимолетная буря чувств, совокупный эффект многолетних ссор и перепалок, как будто у них уже были страстные отношения. Теперь у нее прояснилась голова. Она вышла из шторма. Она больше не винила Рона в их ссорах; она чувствовала, что они так же принадлежали и ей. Да, он мог быть легкомысленным, но Гермиона знала, что может быть чересчур чувствительной. Она знала, что слишком глубоко затаила обиду и ответила слишком резко. И в этом была проблема. Ей нужна была свобода полностью отстраниться от Рона, когда они ссорились, неделями, если это было необходимо, как могли бы друзья, вместо того, чтобы заканчивать каждый день каменным молчанием, защитными взглядами или обидными словами, когда они были в трудном положении. Гермиона никогда не думала, что два человека должны быть абсолютно похожи, чтобы любить друг друга по-настоящему, но, сидя там, в саду, она представила себе Рона с кем-то, немного более похожим на него. Она представляла себе кого-то более спокойного, кто мог бы посмеяться над своими случайными моментами глупости, а не принимать их так близко к сердцу, чтобы оно затвердело в гневе и негодовании. Для него быть с таким человеком было бы намного легче — для них обоих. По саду пронесся ветерок. Лицо Рона исказила боль. Гермиона почувствовала странный, печальный укол нежности к этому мальчику, который любил ее, так отчаянно защищал в трудные моменты, такой храбрый, верный и поддерживающий — но Гарри тоже был таким. И она поняла, что хотела, чтобы они оба в равной степени были в ее жизни: как два ее лучших друга, шутливые, одержимые квиддичем и немного беспечные, и ни один из них не контролировал то, что она чувствовала. Ей хотелось взять его за руку, в знак утешения, но она знала, что это причинит ему еще большую боль. — Мне жаль, - тихо сказала она. — Я думаю, мы упустили свой шанс.

***

Рон пытался, Гермиона точно могла так сказать. После своего признания он, казалось, не мог посмотреть на нее или сказать ей что-нибудь многосложное, но его молчание было скорее настороженным, чем враждебным, что было уже чем-то. Он также не набросился на нее, хотя пару раз отпускал насмешливые комментарии в адрес Гарри с видом человека, который отчаянно нуждался в высвобождении негатива. Гарри не огрызнулся в ответ. Гермиона знала, что он понимает и делает ему одолжение. — Мне очень жаль, - сказала она Гарри на следующее утро, когда они готовили завтрак, а Рон был в саду. — Я знаю, что он срывается на тебе. — Все в порядке, - ответил Гарри. — Я просто... удивлен, наверное. Я думал, ты чувствуешь то же самое. Гермиона вздохнула. — Я так и сделала. Я имею в виду, раньше я так и делала. Я думаю, что он пустился в бега, и Дамблдор умер, и... Я не знаю. Я чувствую себя другим человеком сейчас, по сравнению с временами в Хогвартсе, если это имеет смысл. — Да, я знаю, что ты имеешь в виду. — Как продвигается завтрак? - прозвучал голос Рона у входа в палатку. Они оба вздрогнули и посмотрели через гостиную, где его лицо было обрамлено пологом, смотрящим на них с чем-то похожим на недоверие. — Хорошо, - сказал Гарри с излишне виноватым выражением лица. — Пятнадцать минут, Рон, - добавила Гермиона. Рон хмыкнул, избегая ее взгляда, и вынырнул обратно из палатки. Гермиона взглянула на Гарри. — Он не думает, что мы... Гарри потребовалось некоторое время, чтобы ответить, спокойно нарезая лук. Он был тем, кто помогал ей готовить больше всего, имея многолетнюю практику с Дурслями. — Он поднял этот вопрос, да, - тихо сказал он. — Я сказал ему, что это никогда... что мы не... Хотя я не знаю, поверил ли он мне. — Может быть, мне следует сказать ему... — Нет, - выпалил Гарри. — Эм, извини, Гермиона, я просто... не думаю, что он действительно хочет говорить с тобой об этом прямо сейчас. — Нет, конечно, - сказала Гермиона. — Ты прав. Это была глупая идея. - Ее лицо стало еще больше покраснело. — Я собираюсь пойти и проверить, проснулся ли Драко. Я имею в виду, Малфой. Точнее... Ой, неважно. Она глубоко вздохнула, когда приоткрыла дверь в комнату Драко. Было странно чувствовать облегчение при мысли о Драко Малфое, но здесь были обиженные взгляды Рона, неловкое молчание Гарри и постоянное ощущение, что ее живот скручивают, как мочалку. Там все было просто. Во всяком случае, проще. Затем она проскользнула внутрь и обнаружила Драко, сидящего на кровати без рубашки. Лицо Гермионы вспыхнуло. — Я... эээ, - сказала она, отводя взгляд. — Доброе утро. — Доброе утро, - сказал Драко. Ее взгляд вернулся к нему. Он наколдовал на себя белые бинты, привязал их поперек груди и под мышкой, чтобы надавить на плечо. В отличие от Гарри и Рона, которые вскакивали и спешили в свою комнату всякий раз, когда Гермиона видела, как один из них выходит из ванной в полотенце после душа, Драко, казалось, совсем не заботился о том, чтобы быть полуголым перед ней. Не то чтобы ему было из-за чего стесняться, она поймала себя на мысли на долю мгновения, прежде чем снова отвернуться, обескураженная. Откуда взялась эта мысль? Что с ней было не так? — Что, Грейнджер? - сказал он, теперь в его голосе звучало веселье. — Ничего, - сказала она очень громко, на середине комнаты. — Я ожидала, что ты будешь одет, вот и все. — О, мне очень жаль. Разве это нарушает твой обет пожизненного целомудрия? Она уставилась на него, разинув рот. — Ты... я... извини меня... — Кстати, мое плечо чувствует себя намного лучше. Спасибо, что спросила. — Я как раз собиралась спросить! — Да, ну, ты казалась рассеянной, поэтому я подумал, что перейду к делу. И теперь он ухмылялся ей. Гермиона хотела умереть прямо на месте. На самом деле было странно снова видеть эту ухмылку. Впервые за долгое время он выглядел как мальчик, которым был в Хогвартсе, счастливый, самодовольный и неоправданно высокомерный. Почти освежающе простой. За исключением... С каких это пор Драко Малфой стал красивым? Когда это случилось? Она вообще никогда не думала о его внешности в школе. Она предположила, что то, что он был злобным маленьким занудой, как бы исключало подобные мысли, но теперь, когда они больше не ненавидели друг друга... Это было нелепо. Она должна была вернуть этот разговор в нужное русло. — Во всяком случае, ты выглядишь так, как будто хорошо поработал с бинтами, - сказала она, суетливо подходя к кровати. Она попыталась встать на место мадам Помфри, которая, как она была уверена, никогда не краснела, увидев чью-то левую грудную клетку. Или чьи-то выступающие ключицы. Или плавные контуры места, где чьи-то бицепсы переплетались в дельтовидные мышцы. Да, это были вещи, которые Гермиона совершенно не замечала. — Я приготовлю Обезболивающее зелье после завтрака, - сказала она, ее голос все еще был слишком громким, — и мы можем вымочить в нем новую повязку, чтобы сменить ее сегодня днем. Я сейчас принесу завтрак. — Я могу сделать все это сам, ты же знаешь, - В его голосе все еще звучало веселье. — На самом деле я не прикован к постели. — Так и должно быть. Это было серьезное проклятие. Ты хочешь, чтобы она снова начала кровоточить? — Да, - ответил Драко. — Это мое самое заветное желание, Грейнджер. Не могла бы ты подойти и вскрыть ее, пожалуйста? Она поморщилась. — Ты смешной. — Знаю. Последовала короткая пауза. Гермиона глубоко вздохнула, оглядываясь на дверь. Драко казался совершенно нормальным, но ей нужен был предлог, чтобы задержаться, а не возвращаться ко всему, что ждало ее за дверью. — Что? - спросил Драко. Она снова посмотрела на него. — Я... ничего. Драко приподнял тонкую бровь. — Боже, - протянул он, выглядя почти впечатленным. — Ты еще худший лжец, чем Гойл, Грейнджер. Я не думал, что это физически возможно. Она вздохнула. Ему придется иметь дело с новой атмосферой, когда он вернется в палатку. С таким же успехом она могла бы все рассказать ему. Она сделала шаг назад и села на мягкое сиденье у окна, поигрывая одной из его красных кисточек. — Ну, если ты хочешь знать, Рон сказал мне... вчера, он... - Ее лицо снова стало пунцовым. — А, - Губы Драко скривились. — Я понимаю. Можешь избавить меня от ужасных подробностей. Гермиона хмуро посмотрела на него. — Я думала, ты хотел бы узнать подробности, чтобы посмеяться над нами. — Я бы предпочел, чтобы Уизли не убил меня физически, спасибо, - Последовала еще одна короткая пауза, и Драко продолжил: — Я же говорил тебе. Если ты не подготовилась к этому, то на самом деле это твоя собственная вина. — Я была готова, - сказала Гермиона. — Я имею в виду, я думаю, что все прошло настолько хорошо, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. — При каких обстоятельствах? — Ну, я... Я сказала, что не хочу быть с ним. — Правильно, - Драко перевернул книгу, которая лежала у него на коленях; Гермиона увидела, что это были "Сказки Барда Бидля". — Итак, - сказал он, - значит, ты выбрала Поттера. — Я... что? - Чувство вины Гермионы сменилось удивлением, а затем, внезапно, весельем. Из нее вырвался смех. — Прости, ты тайно строил теории по этому поводу или что-то в этом роде? Теперь она с растущим недоверием увидела, что на изгибах высоких скул Драко появился розовый оттенок. — Послушай, Грейнджер, - сказал он, — только потому, что я застрял здесь с вами тремя, и должен быть подвержен вашему подростковому любовному треугольнику... — Нет никакого любовного треугольника! — О, да? - протянул он. — Ты совсем не тосковала по Поттеру? Мы тебя не бросим? Гермиона была так поражена, услышав свои собственные слова дословно из уст Драко, что просто уставилась на него, открыв рот. Она понятия не имела, что он обращал внимание на то, что происходило между ними тремя, или действительно, что его волновало все, что не касалось его лично. — А тебе какое дело? - спросила она. — Никакого. Как я уже сказал, я застрял здесь. О чем еще тут думать? И она могла признать, что он, в отличие от нее, был очень хорошим лжецом. В его голосе звучало легкое возмущение, а его серые глаза сверкали очень убедительным раздражением. И все же каким-то образом она все еще могла сказать, что он лжет. Он, Драко Малфой, всерьез проводил время, размышляя о том, любит ли она Рона в ответ или у нее есть тайные чувства к Гарри. Она ничего не могла с этим поделать. Она издала слегка невменяемый смешок. — Заткнись, - сказал Драко, глядя в потолок. Розовый оттенок распространился по его щекам. Она поднялась на ноги. — Я вернусь через... - Ей пришлось подавить еще один смешок. — ... минутку. Гарри, должно быть, почти закончил с яйцами. Она была почти у двери, когда Драко сказал: — Грейнджер. Постой. Гермиона оглянулась на него. Он держал в руках Барда Бидля. — Ты отметила "Повесть о трех братьях". Веселье Гермионы исчезло. — Ой. Да, я собиралась вернуться к нему — была руна, которую я не смогла найти в Силлабарии Спеллмана. Треугольник в верхней части страницы. Ты узнал ее? - Она нахмурилась. — Я даже не знаю, руна ли это вообще... Я читала и перечитывала раздел о деривативах и думаю, что это может быть просто иллюстрацией. — Это не иллюстрация, - сказал Драко. — Он был вдавлен внутрь. — Вдавлен? - Гермиона поспешила обратно к его кровати, выхватила книгу из его рук и поднесла к своему лицу. С расстояния примерно в дюйм она могла видеть, что он был прав. Знак был не напечатан, а нарисован пером; она могла видеть, как неровно вытекают чернила на пергамент. — Ты прав, - выдохнула она. — Но что это значит? Ты знаешь, что это такое? — Нет. Я никогда не видел его раньше. — Знаешь, он выглядит знакомо... Я могу поклясться, что где-то уже видела это раньше. Гермиона закрыла глаза. Треугольник, заключающий круг, заключающий линию. Где же она это видела? Где она когда-либо видела загадочные и необычные символы? Ее мысли перенеслись к Луне Лавгуд, а затем она внезапно вспомнила символ, мерцающий на груди Ксенофилиуса Лавгуда на свадьбе Билла и Флер. Был ли это тот же самый символ? Она что-то не так запомнила? — Малфой, - сказала она, - ты не разговаривал с мистером Лавгудом на свадьбе, не так ли? — С чего бы это мне? - ответил он с величайшим отвращением. — Подожди, - Она открыла дверь и позвала: — Гарри! Рон! - Гарри чуть не уронил сковороду с яйцами, которую накладывал на тарелку Рона. — Идите сюда, - сказала она. — Быстро. Рон встал из-за стола, выглядя немного встревоженным ее настойчивостью, слишком встревоженным даже для того, чтобы казаться смущенным. Он и Гарри оба присоединились к ней у постели Драко, и она сунула книгу им под нос. — Кто-нибудь из вас видел эту метку раньше? — Я... я так не думаю, - сказал Рон, хотя и хмурился. Гарри еще некоторое время смотрел на страницу. — Подожди минутку, - медленно сказал он. — Разве это не тот же символ, который отец Луны носил на шее? — Ну, я тоже так подумала! — Тогда это метка Гриндельвальда. Рон, Гермиона и Драко уставились на него. — Гриндельвальд? - спросила Гермиона. Гарри рассказал странную историю: Виктор кипел от злости из-за метки на свадьбе, утверждая, что Геллерт Гриндельвальд оставил эту метку вырезанной на стене в Дурмстранге. — Я никогда не слышала, чтобы у Гриндельвальда была метка, - сказала Гермиона, нахмурив брови, сидя на краю кровати Драко. — Нет никакого упоминания об этом нигде, что я когда-либо читал о нем. — Я тоже, - сказал Драко. — Мы... - Он отвел глаза. — Дома у нас есть небольшая коллекция старых вещей Гриндельвальда. Старые листовки, ранние записи и тому подобное. Знак нигде не появлялся. — И что он делает в книге детских рассказов, если это Темный символ? - сказала Гермиона, с любопытством проводя по отметине кончиком пальца. — Дамблдор оставил книгу тебе, не так ли, Грейнджер? - сказал Драко. — Он, вероятно, нарисовал это там, чтобы ты нашла. Гермиона медленно кивнула. — Да... Я полагаю, в этом есть смысл. Но почему он хотел, чтобы мы знали о метке Гриндельвальда? И имеет ли это какое-то отношение к книге, или он просто пытался спрятать символ где-нибудь, чтобы его не заметили? — Подожди, - медленно начал Рон. — Крам сказал, что этот знак вырезан на стене в Дурмстранге.... Вы не думаете, что Сами-Знаете-Кто мог спрятать Чашу Пуффендуя там, где находится метка? Я имею в виду, Гриндельвальд был предшественником Сами-Знаете-Кого, ведь так? Может быть, Сами-Знаете-Кто хотел показать, насколько его вдохновил пример Гриндельвальда. Гермиона прикусила губу. — Это было бы плохой новостью для нас. Сначала нам пришлось бы покинуть страну. Тогда нам пришлось бы найти саму школу, а Дурмстранг очень скрытен, даже больше, чем Хогвартс и Шармбатон... Она была обескуражена этой идеей, но в то же время было что-то обнадеживающее в возвращении к тайне. Это сглаживало дискомфорт от признания Рона, снова объединяя их с их целью. — Я не знаю, - пробормотал Гарри. — Если Дамблдор уже знал об этой метке, когда оставлял нам эту книгу, если он действительно думал, что там был Крестраж, тогда почему он просто не сказал нам об этом? Рон пожал плечами. — Почему он оставил мне Делюминатор, а тебе оставил этот старый Снитч? Он не совсем облегчил нам задачу, не так ли? Выражение лица Гарри потемнело. Он смотрел в пол, и Гермиона знала, что он испытывает разочарование в Дамблдоре, которое преследовало его со смерти директора. Время от времени Гарри многозначительно упоминал, что семья Дамблдора тоже жила здесь, в Годриковой впадине, всего в миле от того места, где они сейчас находились. Или он упомянул бы этот фрагмент теперь уже посмертной биографии от Риты Скитер о предполагаемых темных тайнах семьи Дамблдора... Гермиона тихо ахнула. Она вдруг вспомнила об этом, спрятанном в ее сумке: экземпляр "Жизни и обманах Альбуса Дамблдора", который Амбридж навязала ей в Министерстве. — Гарри, - сказала она, вытаскивая свою маленькую расшитую бисером сумочку и выуживая из нее книгу. — Я только что вспомнила. Мы получили это в Министерстве. Если ты хочешь прочитать ее... Она замолчала. Она не ожидала, что Гарри будет выглядеть настолько пораженным внезапным появлением лица Дамблдора, мерцающего на них с обложки. Она поспешила добавить: — Это Скитер, имей в виду, так что многое из этого, вероятно, чушь. Но я знаю, что ты думал о том, что сказала Мюриэл, и, возможно, это могло бы дать какие-то ответы. Нам действительно нужно понять, о чем думал Дамблдор, особенно если возможно пройти весь путь до Дурмстранга. - Она сделала паузу, затем добавила более мягко: — Ты знал его лучше всех. Он действительно заботился о тебе, я знаю, что заботился. Не хотел бы ты... прочитать ее и посмотреть, сможешь ли ты понять, к чему он клонил? Гарри с трудом сглотнул. Затем он коротко кивнул и взял книгу. Гермиона взглянула на Драко. — Ты не знаешь, где находится Дурмстранг? — Почему я должен? — Мы однажды подслушали, как ты говорил, что твой отец хотел, чтобы ты пошел туда, но твоя мать предпочла Хогвартс. Драко обдумал это. — Да, ну, мой отец определенно навещал его. Раньше он был достаточно дружелюбен с их старым директором. Ты знаешь, Каркаров. Короткое, неприятное молчание. Мозг Гермионы автоматически продлил предложение: ...до того, как он сбежал со службы Темному Лорду и был убит за это. Взгляд Гермионы скользнул на клочок пергамента, который все еще лежал на прикроватном столике, адрес, который она дала Драко вчера. Вчера вечером за ужином она сказала Гарри и Рону, что нашла, где были его родители. Они уже закончили восстанавливать большинство комнат в коттедже, и Гермиона представила, как Драко привозит сюда своих родителей, Малфоев в палатке, ее, Гарри и Рона в коттедже. Разделенный на гриффиндорцев и слизеринцев, как и прежде, все вернулось на свои предопределенные места. Она взглянула на Драко. Его губы были сжаты, и он смотрел на Бидля на коленях у Гермионы. — Я не знаю, где находится Дурмстранг, - сказал он. — Но, полагаю, я мог бы спросить.

***

Все тело Драко болело, когда он вылезал из постели в тот день. Боль пронзила его тело, как отскочивший бладжер, злобно рикошетя от плеча до пят и обратно. Он устроился на подоконнике с двумя листками пергамента в руке: на одном, написанном почерком Грейнджер, был указан адрес в Нью-Кэткоуве; на другом, написанном рукой Уизли, было написано: "Штаб-квартира Ордена Феникса расположена в доме 7 по Хартбридж-Уэй". Он посмотрел на информацию в своей руке и попытался понять, что именно происходит в его собственной голове. Драко гордился своим самоанализом. Обычно он мог с совершенной ясностью понимать себя и свои побуждения, и именно другие люди поступали глупо или необъяснимо. И все же, когда он посмотрел на адрес в Нью-Кэткоуве, информацию, на которую он надеялся с конца июля, он обнаружил, что крошечная, непонятная часть его самого жалеет, что Грейнджер дала ему его. Если бы он был на ее месте, он бы даже не спросил Тонкс об этом. В конце концов, он был ценным активом, и дать ему возможность получить то, что он хотел... Это было все равно, что держать дверь открытой, позволяя ему свободно ходить, когда он мог бы быть полезен гриффиндорцам в будущем. Драко обнаружил, что испытывает нечто вроде гордости за то, насколько полезным он был до сих пор, и он также не понимал этого чувства. Было ли это просто потому, что было естественным его рвение выполнить миссию, когда он ее увидел? Конечно, он всегда был склонен к соперничеству. Он любил разгадывать тайны, побеждать. Он любил ловить снитч: ощущение завершенности. Хотя нет. Это было нечто большее. Он подумал о медальоне на шее Амбридж и захотел, чтобы они его забрали. Он думал о диадеме, и ему хотелось увидеть, как она будет уничтожена. До сих пор он действительно не позволял себе рассматривать возможность того, что гриффиндорцы смогут выполнить свою задачу. Но зная, что два Крестража были уничтожены, имея в руках третий и зная местонахождение двух других... Пять из шести были учтены... задача больше не была такой расплывчатой, недостижимой идеей. Все это начинало приобретать форму чего-то, что они вчетвером, возможно, могли бы завершить. Все четверо из них... Драко нахмурился. Вот оно снова. Он думал так, как будто был одним из них. Но разве он не был одним из них? Разве Грейнджер не сказала это вчера? Быть высокомерным маленьким сопляком в группе на самом деле не исключает тебя из группы. Он давал им информацию снова и снова, помогал им планировать в течение нескольких месяцев. Сначала это было потому, что на карту была поставлена его собственная безопасность, но если бы безопасность была его единственным мотиватором, он бы отказался от миссии в тот момент, когда было наложено Заклинание Фиделиуса. Он бы отказался идти против дела Темного Лорда. Он не делал ни того, ни другого. На самом деле, он стал только более вовлеченным с тех пор, как они переехали в коттедж, обучая гриффиндорцев их попыткам проникновения, планируя их успех. Ради Мерлина, вчера он чуть не погиб ради их цели. И почему? Он поймал себя на том, что думает о шоке, вызванном словами Крэбба в Министерстве. То, как он остановился как вкопанный в спальне Пэнси, не в силах уйти ни на мгновение. У него защемило в груди, когда он услышал, что Гойл вызывает подозрения у его отца, что он и Пэнси, возможно, уклоняются от пути, который был проложен для всех них. Драко предположил, что это было чувство, которое он так старался похоронить с тех пор, как принял предложение Дамблдора. Он не мог позволить своей жизни уйти. Он хотел снова быть живым. И чтобы это произошло, гриффиндорцам нужно было убить Темного Лорда. Это был единственный путь назад к его прежней жизни: уничтожение Крестражей. Конец Темного Ордена. "Так пусть они сами охотятся за крестражами", - настаивал голос в его голове. Он знал, что его родители придерживаются той же точки зрения. Они бы категорически запретили ему участвовать в охоте; они были бы в ужасе от того, что он отправился в Косой переулок. Даже оглядываясь назад, Драко с трудом мог поверить, что сам это сделал. Разве это не было чистым гриффиндорским идиотизмом - совершить такое? Но... если бы он отступил и позволил гриффиндорцам идти самим по себе, они бы потерпели неудачу. Возможно, эти трое уже находились бы в Азкабане или были бы мертвы. И теперь, вместо этого, с его помощью они были на шаг ближе к уничтожению Крестражей — на шаг ближе к миру, в котором Драко мог бы полноценно жить. В конце прошлого года Драко подумал о том, что он хотел сказать другим слизеринцам: сядьте, помолчите, позвольте событиям в мире развиваться без вас. Вот как ты выживаешь. Но если бы он сделал это с гриффиндорцами, его единственный шанс вернуться к прежней жизни исчез бы. Это было странное чувство - знать, что его участие до сих пор имело решающее значение для их успеха. Еще более странным было то, что это не заставляло его чувствовать себя виноватым. Скорее, он чувствовал себя так, как будто по крупицам вырывал свою жизнь из рук Темного Лорда. В прошлом году Темный Лорд пытал его, опозорил его мать и отправил его отца умирать в Азкабан после всей их преданности, всей их верной службы. Темный Лорд был готов пожертвовать жизнью Драко только для того, чтобы унизить его родителей. По сути, Темный Лорд думал, что он не имеет значения — и Драко принял эту веру в себя, что ничто из того, что он когда-либо мог сделать, не устоит против мощи Темного Ордена. Но он сопротивлялся Темному Лорду уже почти четыре месяца. Четыре месяца, и у них в руках был один Крестраж, частица драгоценной души Темного Лорда, и они нацелились на другую. По этим подсчетам, все это может закончиться через год. С другой стороны, если его родители помешают ему помочь с миссией, кто знает, сколько времени это еще может занять...? Что, если он просто ждал, чтобы связаться с ними? Или послать сову? Они были в безопасности в Нью-Кэткоуве, не так ли? Что, если он подождет... даже просто до тех пор, пока они не заберут медальон? Но как только эта идея сформировалась, его захлестнуло отвращение. Драко пришел в себя, как будто его выдернули из сна. Он не знал, откуда все это взялось. Грейнджер, вероятно, и то, как она начала разговаривать с ним в последнее время, как будто он был незаменимой частью всего этого. Неужели он действительно подумывал о том, чтобы не ехать к своим родителям? Нет. Они сделали бы все, чтобы уберечь его, и он сделал бы то же самое для них. Он приведет их сюда, в пределы Заклинания Фиделиуса, и если это означало необходимость отказаться от поисков Крестража, так тому и быть. Драко крепко сжал куски пергамента и встал. Не имело значения, что он до сих пор помогал гриффиндорцам. Его родителям не нужно было это знать, и гриффиндорцам просто придется обходиться без него начиная с этого момента. Он мог бы спросить своего отца о местонахождении Дурмстранга, прикрывшись простым любопытством, и на этом было бы все, последняя помощь, которую он им оказал. Когда Драко не знал ничего другого, даже, по-видимому, своих собственных чувств, то был уверен хотя бы в этом. Он был Малфоем. Остальной мир занимал второе место. Он крутанулся на каблуках и аппарировал. Сжимающая темнота аппарации сдавила его плечо, посылая боль, пронизывающую его с удвоенной силой. Это был не совсем щадящий способ передвижения. Когда он снова появился в маленькой темной гостиной, он задыхался и его зрение слегка поплыло. Волнорез, пляжный домик Тонкс в Нью-Кэткоуве, стоял на берегу. Драко мог разглядеть через заднее окно языки темной воды, набегающие на бесцветный песок. Но что-то было не так, понял он, схватившись за перевязанное плечо. Стеклянный журнальный столик был покрыт слоем пыли. Не было никаких признаков борьбы, но место казалось пустым и одиноким. — Мама? - позвал Драко. — Отец? Нетвердыми шагом он направился к узкому коридору и нажал маггловский выключатель. В коридоре зажглась стеклянная лампочка, осветив две открытые двери. Драко заглянул в две спальни: в одной была кровать, достаточно большая для пары, в другой - две односпальные. Должно быть, именно здесь Тонкс спала во время каникул у своей семьи. Драко почувствовал укол презрения. Какой-то праздник и в этой лачуге. Тем не менее, на фотографии Тонкс - в подростковом возрасте и ее родителей, Тонкс щеголяла ирокезом ярко-зеленого цвета - все трое выглядели взволнованными, загорелыми, но махали ему так, будто у них только что был лучший день в жизни. Это было необычно для Драко, смесь маггловского дома и колдографий, столкновение двух миров, но в то же время, казалось странно обыденным. Драко отступил по коридору и, войдя на кухню, увидел это: лист пергамента на выложенном кафелем столе. Он схватил его. Надпись на нем не принадлежала ни одному из почерков его родителей, но, конечно, существовали заклинания для маскировки таких вещей, и они хотели бы избежать этого идентифицирующего следа, если Волнорез был бы обнаружен как дом, связанный с Орденом. Должно быть так и было— они ушли в более безопасное место, и это приведет его туда. Он прочел: Н,

После трех недель отсутствия контакта мы отказываемся от мысли, что вы, как вы нас заверили, "Вернетесь, чтобы ввести нас в курс дела". Мы не можем сидеть сложа руки, пока наш сын находится под постоянной угрозой. Мы планируем вернуться в Лондон и воссоединить нашу семью самостоятельно.

Мы действительно ценим ваше быстрое содействие.

Вот и все. На обороте ничего нет. Подписи тоже. Драко просто долго всматривался в слова. Затем он позволил пергаменту упасть обратно на стол. Они исчезли. Он разминулся с ними, и даже с немалым отрывом. Их не было здесь больше месяца. Драко почувствовал, как что-то холодное проходит сквозь него, как тонизирующее средство, и прошло мгновение, прежде чем он определил эмоцию. Затем боль в плече усилилась. Он в последний раз оглядел пляжный домик, сердце медленно колотилось в груди, и снова аппарировал. На этот раз боль пронзила его еще сильнее. К тому времени, когда он снова появился в гостевой комнате палатки, он сгорбился, его рука была прижата к плечу. Он подумал, что рана, возможно, снова открылась под бинтами и почувствовал что-то влажное и горячее в ране. Когда он выпрямился и открыл глаза, Грейнджер уже была в комнате, сидя в кресле у окна с колбой ярко-желтого зелья в руке. — Я слышала, как ты аппарировал, - сказала она, вставая и поднимая колбу с зельем. — И я только что закончила Обезболивающее... Она колебалась, оглядывая углы комнаты, явно ожидая, что там появятся родители Драко. Шли секунды, и пока она изучала выражение лица Драко, на ее собственном появилось понимание. — Их там нет, - сказала она тихим и неуверенным голосом. — Блестящая дедукция, Грейнджер, - пробормотал Драко. Он забрался в постель, стараясь не думать о темных волнах боли, которые с глухим стуком обрушивались на его плечо. — Я полагаю, ты счастлива? — Счастлива? - Она нахмурилась. — С чего бы? — Потому что тебе не нужно... - Его голос повысился. — Потому что теперь я... - Он издал звук отвращения и отвернулся. Короткая пауза. Затем она сказала: — Я уверена, что они в безопасности. Если бы их поймали, новость бы передали по радио. — Да? Ты так уверена, да? Что ж, ну слава Богу за это. — Не нужно быть таким противным, - раздраженно ответила она. — Я дала тебе этот адрес, и нет никаких причин, по которым я должна радоваться, что их там не было. — Конечно, есть, - отрезал он, — потому что они бы не позволили мне продолжать эту авантюру. Грейнджер мгновение ничего не говорила. Когда он поднял на нее глаза, ее лицо покраснело. — Я прав, не так ли? - потребовал Драко. — Ты рада, что они ушли, потому что это означает, что я все еще должен быть на вашей стороне! — Люди могут одновременно чувствовать больше, чем что-то одно, - огрызнулась она в ответ. — Мне может быть жаль, что ты не знаешь, где они, а также... а также... — И что еще? — Облегчение от того, что ты не собираешься снова превратиться в того человека, которым они тебя сделали! Драко уставился на нее. Ему потребовалось мгновение, чтобы подобрать слова. — Что это должно означать, - усмехнулся он, — человеком, которым они меня делают? Они мои родители, Грейнджер. Я такой, каким они меня сделали. — Ты не такой. - Она так крепко сжимала флакон с Обезболивающим зельем, что ее руки слегка дрожали. — Ты знаешь, что это не так. Я думаю, причина, по которой ты набрасываешься на меня, заключается в том, что часть тебя хочет продолжать искать крестражи. — О, да? Это именно то, что ты думаешь? — Да! Ты сам сказал, что они бы не позволили тебе продолжать это делать. Ты не хотел, чтобы они тебя останавливали! Сердце Драко билось очень сильно. Он почувствовал волну яростной обиды на нее, Поттера и Уизли за то, что они были такими стойкими, такими неконфликтными, и на Тонкс за то, что она не нашла способа связаться с его родителями, и даже на его родителей за то, что они покинули убежище. Но больше всего ему было противно и стыдно за себя, потому что Грейнджер была права. Он пристально посмотрел на нее, ее карие глаза сверкали, солнечный свет пробивался сквозь огромную копну ее волос, и он ненавидел ее за то, что она была чертовски права в этом. Холодное чувство, охватившее его после того, как он прочитал письмо, не было разочарованием или даже беспокойством за своих родителей. Это было облегчение: облегчение от того, что он мог вернуться в Штаб-квартиру и продолжить то, чем они занимались, что его мать и отец не должны знать, что он может продолжать охотиться за Крестражами, как предатель крови. И, возможно, он и был предателем. Драко задавался вопросом, можно ли что-то предать, если у тебя нет привязанностей. В этот момент он задался вопросом, испытывал ли он когда-либо привязанность к чему-то большему, чем страх и самоуважение. Верил ли он когда-нибудь по-настоящему в идею Темного Лорда или только в свое собственное желание безопасности и превосходства? Ради Мерлина, когда он в последний раз думал о том, что Грейнджер была магглорожденной? В начале всего этого было так естественно смотреть на других и думать: предатель крови... Магглорожденный... Грязнокровка. Теперь, как только это слово пришло ему в голову, он почувствовал сильный, неприятный укол, и воспоминания нахлынули, словно в защиту Грейнджер: ее испуганное лицо в нескольких дюймах от его лица в кладовке Министерства; ее нежное предложение вырастить изгородь после того, как он увидел Нотта возле их штаб-квартиры; ее выражение восторга, когда она увидела свой сюрприз на день рождения. Он держал в уме тот факт, что она была магглорожденной, и с сюрреалистическим порывом осознал, что эта идея казалась нейтральной, практически обыденной. Где было презрение, которое он всегда испытывал? Отвращение? Казалось, ничто не имело смысла. Драко зажмурился, и мир превратился в красную пульсацию, ударяющую по нему, как молот. Боль, сильная и горячая, пронзила его плечо. — Я просто хочу вернуть свою жизнь, - сказал он сквозь стиснутые зубы. — Это что, преступление? Последовала долгая пауза. Затем она тихо сказала: — Драко. Он поднял на нее глаза, ее силуэт был немного размытым. Волосы отливали гриффиндорским золотом там, где их касалось солнце. Она выглядела озадаченной. — Я тоже хочу вернуть свою жизнь. Вот почему мы все это делаем. Я знаю, ты думаешь, что мы просто пытаемся быть... быть глупыми благородными гриффиндорцами и сражаться за какое-то великое дело, но это не... - Она сглотнула и тяжело опустилась на подоконник. Казалось, что-то застряло у нее в горле. Она быстро заморгала, ее глаза заблестели. — Я имею в виду, что причина - это наши жизни. Это уже седьмой год, а нас нет. Это... нам надо быть на трибунах во время игры в квиддич, и немного волноваться из-за экзаменов, и ехать домой на каникулы. Или просто сидеть там, в Большом зале, и смеяться с нашими друзьями... Дело не только в морали. Или, я имею в виду, если речь идет о морали, то это потому, что именно мораль позволяет нам жить счастливо. И Волдеморт не хочет, чтобы это было у меня или у кого-либо из нас. Даже ты! Я имею в виду, ты чистокровный! Ты веришь во все то, во что верит он, а он даже не хочет, чтобы у тебя было... — Я не знаю. Слова слетели с губ Драко прежде, чем он успел подумать о них. Губы Грейнджер были слегка приоткрыты. Она долго смотрела на него в изумлении. — Что... что ты сказал? У Драко так сдавило горло, что он едва мог говорить. Он отвел взгляд от Грейнджер. — Я не знаю, - снова пробормотал он. — Что я думаю о... об этих вещах. — О, - Ее голос был очень тихим. — Ну, это. Хорошо. Он чувствовал, что ее взгляд прикован к его лицу. Он сказал: — Да, - на самом деле не зная, кому именно он говорит "да". — У тебя, должно быть, очень болит плечо, - сказала она, внезапно вставая. Он ухватился за эту тему с каким-то отчаянием. — Да. Так и есть. — Прости, прости, я просто сижу здесь и держу этот флакон в руках! - Она издала дрожащий смешок. — Это более слабая версия Обезболивающего зелья, которое мы сделали в прошлом году со Слизнортом. Думаю, в феврале. Я не знаю, помнишь ли ты. В любом случае, я разбавила его еще половиной ложки "Глаза жука", так что ты, по крайней мере, сможешь почувствовать рану достаточно, чтобы знать, не начала ли она болеть сильнее, что может быть плохим знаком... Она продолжала что-то бормотать, доставая из кармана волшебную палочку и наколдовывая на кровати петли из бинтов, а затем нанося Обезболивающее на участок белой ткани. Драко наблюдал за тем, как она это делает, с какой-то отстраненностью, слушая вполуха, зная, что она все еще думает о том, что он сказал, снова и снова прокручивая слова в своей голове так же, как он прокручивал их в своей. Это было совершенно безумно, что он признался в своей неуверенности вслух. В то же время он знал, что это было только между ними. Он не сказал Поттеру и Уизли о диадеме, и он знал, что Грейнджер не рассказала им, что Темный Лорд сделал с ним, или что сказал Крэбб в Министерстве. Он не знал, как узнал, что она молчала, он просто знал. И это тоже она оставит при себе. Он наблюдал, как она готовит бинты, продолжая вести монолог о компонентах зелья, и эта властная, заносчивая девушка на мгновение показалась ему не более чем прикрытием той, которая задавала ему вопросы, которые полностью раскрывали, кем он был, и никогда не использовала ответы, чтобы ранить его. Она закупорила флакон. — Сними, пожалуйста, старые бинты, - сказала она. Драко сбросил мантию с плеч, наблюдая за ней. Она снова отвела взгляд, ее лицо покраснело. Чувство волнения было для нее в новинку. Это заставило его почувствовать приятную расслабленность, как бы компенсируя ее неуверенность. Он взял свою палочку с прикроватного столика и взмахнул ею. Старые бинты ослабли, соскользнули с его раненной руки и свернулись на столе, испачканные кровью. Он посмотрел на свое плечо, движение головы вызвало у него еще один приступ боли. Рана открылась, но не сильно. Тонкая темная трещина и единственная капля крови, стекающая по груди. Грейнджер медленно вздохнула. Казалось, она собралась с духом. Затем наклонилась вперед и разгладила пропитанные мазью бинты на его плече. Вьющаяся прядь ее волос коснулась его щеки. Драко сделал короткий, удивленный вдох и почувствовал запах чего-то чистого и легкого, похожего на цитрусовые и грушу. Тот же запах, который он почувствовал в кладовке Министерства, когда приходил в сознание и терял его. И когда ее пальцы разгладили повязку, Обезболивающее подействовало, и фантастическое чувство облегчения нахлынуло на его плечо, приглушая боль до легкого недомогания. Его мысли перестали метаться. Он еще раз вдохнул легкий, сладкий аромат, запах ее волос. Затем она отступила назад, взмахнула палочкой, и бинты затянулись, надежно закрепляясь на месте. — Вот, - сказала она. — Этого должно хватить тебе на остаток дня. Мы можем поменять их завтра. Он кивнул, и она направилась к двери. Когда ее рука взялась за ручку, он сказал: — Спасибо. Она оглянулась, и легкая улыбка тронула ее губы. — Конечно, - кивнула она и исчезла за дверью. Когда дверь за ней захлопнулась, он снова услышал ее голос - то, как она сказала: Я тоже хочу вернуть свою жизнь, с едва скрываемой тоской. Он почти не мог поверить, что гриффиндорцы руководствовались личными интересами так же сильно, как и он. Драко всегда думал о них только как о маленьких героях Дамблдора, сражающихся с Темным Лордом, потому что они руководствовались идеями рыцарства и не имели понятия о самосохранении. Он снова подумал о том, как она надела диадему на голову в Выручай-комнате, и ему показалось, что он наконец понял. Драко понял, что сделал то же самое. Он вошел в Косой переулок, зная, что может произойти. Они делали все это, потому что для них не было бы мира, если бы они этого не делали.