Исчезновения Драко Малфоя

      Воскресным утром Драко долго лежал без сна. Все было тихо. В этот момент не было никаких признаков того, что Коттедж сонного Поттера был эпицентром национального восстания против лорда Волдеморта. Штаб-квартира была окутана глубокой тишиной близящегося рассвета, единственным звуком было глубокое дыхание Гермионы.       Пока Драко наблюдал за ее лицом в предрассветных сумерках, она слегка нахмурилась во сне, как будто даже сейчас решала сложную задачу. За последние несколько дней он понял, как ему нравится наблюдать за Гермионой, в покое или в движении, руководящей другими или задумчиво жующей кончик пера. Более того, он наслаждался моментами, когда она, казалось, вспоминала о нем из ниоткуда, останавливаясь на полпути и осматривая комнату, пока ее глаза не встречались с его.       Драко наблюдал за Гермионой Грейнджер, спешащей по коридорам Хогвартса в течение шести лет, и все же каким-то образом, все это время - он вообще не замечал ее. Теперь он не хотел моргать, чтобы не пропустить ни секунды.       Однако снаружи уже занималась заря, и ему пора было отправляться на холм Халфхолда.       В суматохе подготовки к собранию Драко последние несколько дней удавалось подавлять свой страх, но теперь, глядя на спящее лицо Гермионы, его охватил новый. Что, если присутствие его родителей в штаб-квартире изменит ее чувства к нему? Конечно, учитывая, что его мать и отец жили вместе с Хагридом, Гермиона все больше и больше думала о третьем курсе. Драко вспомнил себя в больничном крыле в тот год, сжимающего свою совершенно исцеленную руку, летящего домой, чтобы сказать, что травма должна быть основанием для увольнения виновного в этом неуклюжего полоумного.       Он поднялся на ноги и начал одеваться, внезапно не в силах продолжать смотреть на гриффиндорку, даже чувствуя необходимость увеличить дистанцию между ними. Волна смущения и разочарования захлестнула его. Его родители были строги, когда того хотели. Они могли бы послать Драко ответную сову с просьбой побыстрее поправиться и поскорее вернуться к учебе... Но нет. Они увидели возможность очистить Хогвартс от Хагрида. Сколько раз его отец называл егеря позором школы, дикарем, ручным варваром Дамблдора?       Сколько раз Драко делал то же самое?       Застегивая свою зимнюю мантию, Драко попытался очистить разум, но с тех пор, как он оказался в Поместье, мысли стали неотвратимыми. Ему даже начали сниться сны о том, что он говорил и делал до этого года, фразы снова и снова прокручивались в его подсознании так ярко, что он просыпался с чувством беспокойства. Каждое действие несло в себе подтекст стыда или вины. Когда он чистил зубы, он вспомнил, как болезненно удлинились передние зубы Гермионы, как ее глаза наполнились слезами, пока он, Крэбб и Гойл сотрясались от приступов смеха. Пока Драко ел, он думал о ее яростных словах в Выручай-комнате. В тот момент когда она потребовала, чтобы он ответил за Добби, которого избивали почти ежедневно, пока тот готовил ему еду и чистил одежду.       Драко говорил себе, что бесконечные размышления были идиотизмом, что они были функционально бесполезны, что, по крайней мере, в случае с Добби — он был слишком мал, чтобы понимать... Но это все продолжалось и продолжалось, заставляло его хотеть оттолкнуть Гермиону, уберечь ее от заражения. Вынуждало его хотеть прильнуть к ней, боясь, что она одумается и уйдет.       Взгляд Драко скользнул к настенным часам. Время пришло.       Он позволил себе посмотреть на Гермиону в последний момент. Теперь она шевелилась в своей хлопчатобумажной пижаме.       Он аппарировал.       Холм Халфхолд был холодным и продуваемым всеми ветрами, небо было пурпурным, оттенка пыток. Драко огляделся, и на мгновение ему показалось, что он один, что это еще один ложный след.       Затем из-за единственного массивного дерева, чьи корни уходили глубоко в земли холма, вышли две фигуры. Его отец, высокий и все еще слишком худой после Азкабана, с серебристыми светлыми волосами. И мать, с покрасневшими от ветра щеками.       Малфои не были особо эмоциональной семьей. Но в этот момент родители смотрели на него так, словно увидели привидение, их лица выражали любовь, напряжение и облегчение. В тот момент, когда он увидел их живыми, страхи Драко были подавлены другим чувством, которое расцвело в его груди. Он вспомнил чувство гордости, которое испытывал всю свою жизнь — гордость за то, что он был Малфоем.       Хотя он и изменился, он все еще был Малфоем. И всегда будет. Малфои были утонченными и уверенными в себе, жизнерадостными и находчивыми. Малфои стремились друг к другу, преодолевая все препятствия.       — Мама, — поздоровался Драко высоким, немного дрожащим голосом. — Отец.       Не говоря ни слова, они шагнули вперед и обняли его.       

***

      — Не нужно нервничать, Гермиона, — беззаботно сказал Фред, жестикулируя вилкой.       — Вообще нет, — сказал Джордж. — Если эти пастообразные мерзавцы скажут тебе хоть слово…       — ...мы свернем их палатку, пока они будут спать, — закончил Фред с набитым тостом ртом.       Гермиона попыталась улыбнуться. — Это не то, из-за чего я нервничаю. Я вполне в состоянии справиться со всем, что они мне скажут.       — Тогда почему ты беспокоишься? — Сказала Луна, с любопытством наклонив голову.       Пытаясь быстро соображать, Гермиона слишком долго жевала яичницу, но профессор Макгонагалл заговорила первой:       — Я признаю, — сказала Макгонагалл с поджатыми губами, сидя на самом краешке своего кресла, — у меня был ряд проблем с безопасностью.       — Д-да, — сказала Гермиона, ставя свою тарелку на кофейный столик. Она прочистила горло, чтобы ее голос заполнил переднюю комнату коттеджа. — Да, но я думаю, что наши меры предосторожности должны оставаться в силе. Конфисковать волшебные палочки Малфоев, то есть.       — И помните, все, — сказал Гарри с каминной полки, — мы держим детали наших планов в секрете от остальных команд, поэтому никто не знает всех дат и подробностей. Так будет безопаснее, если... если что-нибудь пойдет не так.       Гермиона взглянула на часы. — Две минуты. Драко сказал, что введет их в курс дела, но они будут здесь в половине девятого.       Гостиная растворилась в напряженном гуле обсуждения. Пока Луна и Билл, дежурившие на кухне, убирали грязные тарелки, Гермиона притворилась, что просматривает календарь на следующий месяц, который она уже проверила четыре раза этим утром.       Она не солгала. Она не беспокоилась о том, что Люциус или Нарцисса Малфой могут сказать ей. Но она не могла не беспокоиться, с легким чувством вины, об их влиянии на Драко. Он и так был напряжен в течение последней недели, имея дело с десятью новыми людьми в Штаб-квартире. Никто из которых не делал никаких попыток притвориться, что он им нравится или уважает его. Кто мог сказать, что с его родителями, излучающими ту же смесь предубеждений и превосходства, которую они прививали ему всю его жизнь, он не вернется к некоторым старым привычкам?       Когда Гермиона подумала о последних нескольких месяцах, проведенных в таких строго контролируемых условиях, когда они учились доверять друг другу свои жизни... Все это вдруг показалось таким хрупким и подверженным бесчисленному количеству новых переменных одновременно.       Она поговорила с Драко о его родителях прошлой ночью, когда они засыпали, но разговор был напряженным. — Ты готов? — пробормотала она.       — В основном. — Он слегка улыбнулся. — Но я сомневаюсь, что получу какую-либо награду "Сын года", Грейнджер, после того, как только что сжег наш дом.       Она изобразила нечто среднее между смехом, вздрагиванием и гримасой, но это быстро исчезло. Гермиона вспомнила, как он выглядел после того, как аппарировал из разрушенного дома, пораженный, пепел застрял в его бровях, как темные снежные гроздья.       — Я сожалею о поместье, — прошептала она под одеялом, понимая, что в панике после битвы она так и не произнесла этих слов.       — Это не ты вызвала Адское Пламя, — сказал Драко.       — Я знаю, конечно, я этого не делала. Но если бы я только убралась от Флинта на минуту быстрее...       — Тебе не за что извиняться. — На его челюсти заиграли желваки. — Ты не... ты никогда не должна была говорить мне это.       Гермиона колебалась, не зная, как ответить. Голос Драко был напряженным, но не так, как она ожидала, от гнева или горя о его потерянном доме, или от беспокойства о том, что он расскажет эту историю своим родителям. Он выдержал ее взгляд, как человек, заставляющий себя смотреть на яркий свет, тонкие мышцы вокруг его глаз напряглись.       Потом он поцеловал ее и сказал: — Мне нужно поспать, — и на этом все закончилось.       Теперь Гермиона снова пересмотрела свои записи и пожалела, что не затронула эту тему. Они даже никогда толком не определяли свои отношения. Драко не был ее парнем; даже этот термин казался нелепым на фоне войны, и все же, столкнувшись с перспективой, что он может отстраниться, она поймала себя на том, что жалеет, что они не дали друг другу никаких гарантий. Что, если все это было лишь незначительным отклонением на его жизненном пути?…       "Это не так", — подумала она, с твердой решимостью глядя на календарь. Предоставленный самому себе, Драко выбрал именно этот путь. Вот кем он был на самом деле. Она верила в это.       Гермиона вскинула голову, когда снаружи донеслись три приглушенных треска. Затем дверь открылась, и воцарилась тишина, когда вошел Драко, сопровождаемый Люциусом и Нарциссой Малфой.       Мистер и миссис Малфой выглядели сытыми и хорошо причесанными, но, конечно, так оно и было, ведь они обращались с магглом как со слугой с тех пор, как жили в Лондоне. Гермиона почувствовала прилив неприязни, и она увидела аналогичную реакцию со стороны остальных членов Ордена. Глаза Макгонагалл были ледяными, а огромные руки Хагрида сжались в кулаки, когда он посмотрел на человека, который пытался казнить Клювокрыла. Рот Джинни превратился в жесткую линию.       — Мистер Малфой, — коротко, но не грубо сказал Гарри, выходя вперед группы. — Миссис Малфой. Драко рассказал вам об условиях пребывания здесь?       Губы Люциуса Малфоя слегка скривились. — Да, Поттер.       Дрожь пробежала по спине Гермионы. Даже спустя столько времени она все еще могла слышать спокойный, удовлетворенный голос, эхом отдающийся за маской в Отделе Тайн.       Не говоря ни слова, Драко поднял конфискованные палочки матери и отца.       Гарри кивнул. — Мы будем держать ваши палочки спрятанными и в безопасности. В случае чрезвычайной ситуации мы немедленно вернем их вам.       — Очень обнадеживает, — сказала Нарцисса Малфой своим холодным, надменным тоном.       Выражение лица Гарри напряглось. — Слушайте, — начал он. — Мы не ожидаем, что вы поможете нам, но профессор Дамблдор пообещал, что Орден обеспечит вашу безопасность. Мы сдержим это обещание.       После паузы Малфои опустили головы в легких, презрительных кивках.       — Вы будете жить в нашей новой палатке, — сказал Фред таким тоном, как будто он предпочел бы сжечь палатку, чем допустить, чтобы ее постигла такая участь.       — Там есть собственная кухня, — хрипло добавил Джордж, -— так что можете есть там.       Гарри кивнул. — Мы будем привозить вам продукты раз в неделю. Или... — Он заколебался, взглянув на Гермиону, затем на Драко. — Или можете есть вместе со всеми нами. Но это означает, что вы будете выполнять свою долю работы по дому, когда и что бы Гермиона ни поручила.       Наконец, медленно, глаза Малфоев переместились на нее. Лица семейства скривились, как будто их попросили наклониться и понюхать засорившийся слив.       Спина Гермионы выпрямилась. Она чувствовала, как ее лицо заливает жар, а мысли затуманиваются от зарождающегося гнева.       — Вы приняли нас за слуг, Поттер? — сказал Люциус напряженным голосом. — Мытье посуды по приказу Грязно…       Гермиона почувствовала, как остальные члены Ордена поднялись как один, готовые прийти на ее защиту, но все они были слишком медлительны. Одним длинным шагом Драко встал перед отцом, заслонив Гермиону от взгляда. Вырвался один неровный слог: — Нет.       В гостиной воцарилась оглушительная тишина.       Узкие плечи Драко поднимались и опускались. Несколько членов Ордена смотрели ему в спину. Малфои тоже смотрели на своего сына так, будто никогда раньше его не видели.       Драко пригладил волосы. Гермиона видела, как дрожат кончики его пальцев.       — Нет, — повторил он, все еще прерывисто дыша, — мы бы не стали делать больше работы, чем кто-либо другой. Потому что Гермиона, — никто не упустил легкого ударения, которое он добавил к ее имени, — делит все поровну.       Тишина звоном отдавалась по комнате. Гермиона поняла, что кусает себя за щеку, только когда почувствовала вкус крови. Люциус утратил фарфоровую бледность кожи. Она почти ожидала, что его лицо исказится от гнева и шока, он спросит, был ли его сын сбит с толку или еще хуже.       Но Нарцисса первой пришла в себя. Она поправила свой подбитый мехом плащ и медленно произнесла, критически оглядывая лицо Драко: — Да, Драко. Тогда мы поужинаем здесь.       Люциус взглянул на свою жену. После долгой паузы он опустил голову в одном кивке.       Гермиона обменялась удивленным взглядом с Гарри. Они протянули оливковую ветвь ради Драко, в надежде, что в штаб-квартире не будет такого явного отвращения. Они действительно не ожидали, что Малфои согласятся есть с Орденом.       Пока Фред и Джордж вели Малфоев по коридору к задней двери, Драко поспешил вверх по лестнице с палочками своих родителей, и Гермиона почувствовала намек на осторожный оптимизм, первый, который она почувствовала во всей этой ситуации.       Драко не только выступил против своих родителей — они даже не отвернулись от него за это. Казалось, что слово Драко было для них важнее, чем их право извергать любые грязные предубеждения, которые им нравились.       Драко однажды сказал ей, что его мать и отец никогда не общались ни с кем, кроме чистокровных. Гермиона задавалась вопросом, если бы у них было разное детство, был бы у них шанс измениться. Теперь, когда они исчезли через запасной выход, она задавалась вопросом, сможет ли их сын в конце концов дать им этот шанс.       

***

      В тот день Драко заметил больше взглядов со стороны Ордена, чем обычно. — Можно подумать, я кого-то убил, — пробормотал он, когда они с Гермионой наконец проскользнули в читальный зал после обеда.       — Не будь смешным, — сказала она ему с улыбкой. — Все как раз наоборот. Ты защищал меня перед своими родителями. Остальные начинают понимать, что на прошлой неделе они делали неверные предположения.       Когда она разложила некоторые из их заметок, Драко заставил себя отвернуться, делая вид, что просматривает книги в библиотеке. Он хотел посмотреть на нее, увидеть ее улыбку. Он слышал удовольствие в ее голосе — и все же стыд скрутил его желудок. Казалось слишком великодушным называть то, что он сделал, защитой. Конечно, все началось именно так. Он шагал перед своими родителями, намереваясь самым ледяным тоном сказать своему отцу, чтобы он никогда не говорил этого слова Гермионе, никогда даже не смотрел на нее так снова.       Но потом он посмотрел в лица своих родителей и увидел их тревогу из-за его вмешательства. В момент их дезориентации он не хотел смущать или бросать их, оставлять изолированными в комнате с людьми, которые и так их ненавидели.       "Но я должен был это сделать",— подумал Драко с горечью во рту. Любой другой член Ордена сказал бы его отцу, чтобы тот никогда не произносил этого слова и относился к Гермионе с уважением. И все же он, Драко, которому больше, чем кому-либо в этой комнате, нужно было искупить свою вину, защитить ее должным образом после стольких лет насмешек над ней - он не смог этого сделать в последнюю минуту. Он даже мучил себя мыслью, что Гермионе, возможно, было бы лучше с Королем Уизли, который, по крайней мере, смог бы дать более сильный отпор его отцу.       Его родители, конечно, не упомянули об этом за обедом. Еда не была совсем невыносимой. Он стратегически сел со своими родителями рядом с Флер и Луной, которые, казалось, испытывали наименьшую открытую ненависть к Люциусу и Нарциссе. В конце он несколько натянуто сказал родителям, что весь день пробудет в библиотеке.       Но этот мимолетный факт тоже содержал ложь путем умалчивания. Он не упомянул, что будет с Гермионой и Поттером в библиотеке — все еще не признался, что вступил в Орден.       Он не сделал ни одного реального жеста в сторону человека, которого, как ему казалось, он сделал сам. И если он скрывал этого человека, скрывал свой выбор, разве это не обесценивало его?       Драко пристально уставился на облупленный томик контр-проклятий, его голова немного кружилась. «Трус», — с горечью подумал он.       Довольно скоро Гарри вернулся с мытья посуды, и Драко попытался сосредоточиться, пока они проводили день в медленном разочаровании. Они испробовали длинный список проклятий и контр-проклятий, чтобы попытаться открыть медальон Слизерина, но все было безрезультатно. Меч Гриффиндора бесполезно ждал на диване позади них.       Через несколько часов Поттер снова и снова вертел медальон в руках. — Кто-нибудь из вас знает, для чего предназначался медальон?       — Предназначался? — Повторила Гермиона.       — Да. Меч Гриффиндора появляется у храбрых, Диадема сделала тебя умнее. У медальона есть такая же история, связанная с ним?       — Да, — ответил Драко, — не то чтобы он нам был полезен теперь, в виде Крестража. Он должен был хранить тайну.       — Тайну? — Спросила Гермиона с любопытством. — Ты имеешь в виду, как Хранитель Тайны с заклятием Фиделиуса?       Драко кивнул. — Некоторые люди думают, что Салазар Слизерин был тем, кто придумал Заклинание Фиделиуса, и оно было основано на чарах медальона. — Он пожал плечами. — Если бы владелец был слизеринцем, они могли бы поместить секрет в медальон, и он никогда бы не открылся, и тайна никогда не была бы раскрыта.       Поттер рассматривал медальон. — Что, если мы прошепчем тайну в медальон? Может быть, мы должны подкупить его информацией или чем-то в этом роде.       Каждый из них, по очереди, отнес его в угол библиотеки и прошептал что-то медальону, но ничего не произошло.       Непроницаемость медальона была настолько обескураживающей, что в итоге они отказались от него, чтобы вместо этого поговорить о Кубке Пуффендуя, хотя у них не было ни единой зацепки. Однако, несмотря на отсутствие информации о кубке, предстоящие недели выглядели напряженными. Приближался вечер, и Гермиона распространила инструкции Селин Ши и объяснила, что им нужно будет сделать, чтобы найти Бузинную Палочку.       — Это компас, управляемый заклинанием, — объяснила она. — Я надеялась, что это будет простое заклинание, которое мы сможем выучить сразу, и мы могли бы начать искать палочку прямо сейчас... Но нам нужно погрузить компас в особое зелье, которое варится три недели, и за это время нам нужно освоить довольно сложное заклинание чтобы управлять компасом, как только он будет закончен.       — Значит, в течение трех недель мы просто надеемся, что Снейп не найдет палочку первым? — сказал Поттер, в отчаянии проводя руками по волосам. — И что, мы просто надеемся, что он не причинит вреда Рону, пока он этим занимается?       — Поттер, — вздохнул Драко, — мы все еще даже не знаем, что Уизли у Снейпа, или что Снейп знает, что является хозяином Бузинной Палочки.       Гермиона решительно кивнула, хотя, когда она заговорила, ее голос звучал так, будто она пыталась убедить саму себя. — Да. Снейп, возможно, даже не знает о существовании палочки… Это необычная история.       Когда наступил вечер, Гарри ушел, чтобы проверить состояние остальных членов Ордена, оставив Гермиону и Драко одних в библиотеке.       — И еще кое-что, — сказала Гермиона, убирая меч Гриффиндора обратно в свою маленькую расшитую бисером сумочку.       — Да? — ответил Драко, и его желудок сжался. Ее голос звучал настороженно. Может быть, она думала о его отношениях с отцом. Может быть, она тоже решила, что этого недостаточно.       — Я нашла зацепку к Раскрывающему Заклинанию, которое, я думаю, сможет уничтожить магию в твоей Темной Метке.       Разум Драко на время опустел.       Она повернулась к нему с выражением решимости на лице. — Я знаю, что это будет неприятный процесс, — поспешно добавила она, — и, к сожалению, нам придется немного поэкспериментировать, что может быть рискованно, но я действительно думаю, что с несколькими членами Ордена в Азкабане и тем, что ты сказал Панси, мы должны быть готовы к тому, что наша секретность будет нарушена, и если…       — Убери ее с меня, — прервал ее Драко. Он не был готов к тому, как низко и хрипло прозвучал его голос.       Гермиона замолчала. — Ты уверен?       — Я уверен. Все, что ты должна сделать. — Челюсть Драко была напряжена. — Я хочу от нее избавиться. Каждый раз, когда я смотрю на нее, я думаю о...       — О том, что он сделал, — закончила она.       Драко посмотрел на нее и почувствовал, как внутри у него снова все сжалось. "О том, что я сделал",— подумал он, но не смог произнести этого вслух.       Гермиона сузила глаза. — Ты весь день был странным. Это из-за твоих родителей?       — Да.       Она вздохнула. — Да, ну, мы всегда знали, что будет сложно, когда они прибудут, ведь так? — Она сделала паузу. — В некотором смысле я подумала, что это выглядит многообещающе.       — Многообещающе? — Испуганный, слегка безумный смех вырвался у Драко. — Что насчет того, что небольшое знакомство было многообещающим?       Гермиона не засмеялась, просто с достоинством вздернула подбородок и сказала: — Они тебя послушались.       Драко колебался, кривая ухмылка исчезла с его лица, когда он изучал ее. Он был так сосредоточен на своей слабой защите, что на самом деле не подумал о реакции своих родителей на это... Но Гермиона была права. Он никогда раньше публично не пренебрегал авторитетом своих родителей. Если у него были разногласия, он высказывал их наедине, где они не бросали тень на имидж семьи как непоколебимого единства. И все же они не сделали ему выговор за это.       — Это правда, — медленно произнес Драко.       Он и Гермиона смотрели друг на друга долгое, напряженное мгновение. Драко никогда не позволял себе думать о том, что его родители могли бы принять их, принять всё это. Это казалось невозможным, слишком хорошим, чтобы быть правдой, вне этой реальности.       И все же они никогда раньше не проводили так много времени в маггловском Лондоне. Неужели это было настолько невозможно, что они смягчились, хотя бы чуть-чуть? Может быть, недостаточно для полного принятия или даже терпимости... Но достаточно для Драко, чтобы удержать своих родителей в этой новой жизни?       Ему нужно было поговорить с ними.       

***

      У Драко пересохло во рту, когда он наклонился, чтобы войти в палатку своих родителей. Вторая покупка близнецов Уизли была такой же безвкусной и чрезмерно украшенной, как и первая, хотя эта палатка, по крайней мере, была избавлена от присутствия гриффиндорской цветовой гаммы.       — Драко, — проговорила его мать с легкой улыбкой, и его снова захлестнуло сюрреалистичностью того факта, что он мог просто войти в палатку и увидеть их, после стольких месяцев, проведенных задаваясь вопросом, живы ли они вообще.       Его мать и отец сидели во главе резного стола из красного дерева, небрежно элегантные, словно позировали для портрета. Это зрелище напомнило Драко о том моменте, когда он положил свои результаты С.О.В. на шестиметровый банкетный стол Поместья, чтобы поделиться с ними. Его родители не были откровенно недовольны — достижение девяти степеней при четырех выдающихся результатах по зельеварению, Трансфигурации, истории магии и астрономии не было поводом для недовольства. Тем не менее, он знал, что они надеялись на потрясающий результат, и их разочарование холодно распространялось за столом в течение следующей недели.       Во рту у Драко так пересохло, что у него зачесалось горло. Он шагнул ближе к столу. Как бы он ни ругал себя весь день за то, что не сказал больше в защиту Гермионы, прямо сейчас, стоя напротив своих родителей, он чувствовал себя впечатленным, что ему удалось сказать хоть слово.       Его родители переглянулись. Отец едва заметно покачал головой матери, словно предупреждая ее.       Драко прищурил глаза, но прежде чем он смог спросить, что они, очевидно, обсуждали до его прихода, Люциус нарушил молчание: — Иди присядь, Драко.       Он подвинул через стол стакан с большим количеством огневиски. Очевидно, они ждали его. Очевидно также, что они без каких-либо колебаний пили из хорошо укомплектованного шкафчика близнецов Уизли.       Драко взял стакан и устроился на стуле по левую руку от отца. — Спасибо, — сказал он, собравшись с духом. — Отец, я хотел, чтобы мы поговорили о том, что произошло в коттедже ранее.       — Здесь нечего объяснять, Драко, — спокойно сказал его отец. — Мы понимаем.       — Вы… вы понимаете?       — Естественно. Запертый в этом месте, со всем этим... — Люциус позволил своему взгляду переместиться на полог палатки, отвращение приподняло уголок его губ. — Конечно, ты должен был играть по их правилам. Мы все должны, на данный момент… Итак, мы сдаем наши волшебные палочки. Мы вежливо разговариваем с полукровками и остальными. Я забылся.       — Ты был вынужден, чтобы оставаться в безопасности, — сказала его мать, нежно положив одну руку на руку Драко.       — И к тому же ты неплохо справился, — пробормотал его отец, поднимаясь на ноги. — Ты остался невредимым, привел нас сюда и даже остался рядом с Поттером. — Люциус подошел к зачарованному окну, за которым виднелся темный, залитый лунным светом склон, покрытый слоем снега. Он сделал глоток огневиски. — Возможно, ты мог бы сделать более решительные шаги, но в сложившихся обстоятельствах... Ассимиляция была лучшей стратегией.       Драко не ответил и не пошевелился. Его сердце падало в пропасть с каждым предложением. Вот почему они смирились с его вмешательством: его родители думали, что он действовал так, чтобы соответствовать Ордену. Вопрос имиджа.       Они были такими же стойкими, такими же решительными, какими были всегда. Когда он скажет им правду, он встретит любое сопротивление, которое только мог себе представить.       Драко выскользнул из-под руки матери, чтобы поднести к губам стакан Огневиски. Он не позволил своим рукам дрожать.       — В... в Поместье, — сумел выговорить он. Еще одно уклонение, еще один шаг в сторону, и мысль снова с силой пронеслась в его голове: Трус.       — Мы знаем, что ты не виноват, — сразу сказала Нарцисса, хотя ее лицо сморщилось.       Люциус издал короткий, ледяной смешок. — Я полагаю, мы не должны удивляться, что наш дом был принесен в жертву общему делу. Почему последователей Дамблдора должны волновать места, связанные с историей Волшебства?       — Но это был Крэбб, — быстро сказал Драко. — Адское пламя. Пророк сообщил об этом по-другому. Скитер была...       Люциус отмахнулся от сбивчивых объяснений Драко одним простым жестом, его глаза все еще были холодно устремлены на полог палатки. — Если бы люди в том коттедже не решили принять участие в этом торжестве, Драко, у нашей семьи все еще было бы свое родовое гнездо. Они сами во всем виноваты. Всегда помни, кто виноват, — доверительно добавил он Драко, коротко кивнув – огромный объем доверия в крошечном движении.       Драко закрыл глаза и увидел, как горит Поместье. Так что, если он раскроет, что вступил в Орден, его родители, в конце концов, возложат потерю своего дома на его плечи.       Страх и нерешительность скрутились у него в животе. Как он должен был сказать что-нибудь из этого, взять их готовность поверить в лучшее о нем и разорвать в клочья? Но были также обида и разочарование: как они могли быть такими, по-видимому, не изменившимися после прошлогодних унижений?       Драко сделал еще глоток огневиски. Он должен был с чего-то начать. Прагматизм: его родители всегда были открыты для того, что было наиболее выгодно для семьи. Это был такой же хороший начальный шажок, как и любой другой.       — Я, я тут подумал, отец. Мать. — Драко почувствовал, что его голос стал выше. — И я думаю, что для нашей семьи безопаснее оставаться в Ордене, чем уезжать за границу.       Его родители обменялись еще одним из тех непроницаемых взглядов. Затем Люциус поставил свой стакан на книжную полку и сказал: — Драко, пойдем. Ты должен мыслить более амбициозно… Подумай о лучшем варианте. Наше истинное место в обществе не за границей, и оно также не... — Люциус обвел рукой палатку, презрение и горечь отразились на его узком лице. — Вот. Возможно, у тебя есть некоторые поверхностные удобства с Орденом, но видение Темного Лорда всегда было самым великим и всеобъемлющим.       Драко с непониманием посмотрел в серые глаза, так похожие на его собственные. Его отец говорил так, как будто последних полутора лет не было. Как будто он каким-то образом ожидал, что они снова присоединятся к Волдеморту.       — Подожди, — сказал он, пытаясь скрыть растущее подозрение. — Летом мы говорили о том, чтобы уехать из страны. Америка, Новая Зеландия. Мы думали, что это наш единственный шанс.       — Обстоятельства меняются, Драко. Мы не должны соглашаться на меньший вариант, когда...       — Но здесь лучше, чем в Поместье, — громко сказал Драко. Его руки были крепко сжаты вокруг бокала, а сердце громко стучало в ушах. Что такого было в разговоре со своими родителями, что заставляло его говорить как капризного ребенка? — Прошлый год был сущим кошмаром. Мы все это знаем. Если мы действительно заботимся о том, что лучше для нас, мы не можем вернуться к этому. Все было намного лучше, когда все думали, что он мертв.       Люциус побледнел, а Нарцисса дернулась. Глаза его матери даже метнулись в сторону — старая привычка, готовность к тому, что кто-то может подслушать их.       Затем Люциус сказал с видом политика, произносящего страстную речь: — Драко, ты никогда не видел мир Темного Лорда в лучшем виде. Вы видели только суматоху переходного периода. До твоего рождения мы были свободны так, как ты даже не можешь себе представить. Чистокровных уважали так, как мы того заслуживали, а не унижали этим парадом мелких волшебников, даже полулюдей, выродков, требующих все большего и большего.       Люциус шагнул обратно к столу и ухватился за спинку мягкого кресла во главе стола, морщины на его лице, оставленные Азкабаном, стали еще глубже, чем когда-либо. — Мир Темного Лорда - это мир, которого ты заслуживаешь. Это то, чего заслуживает эта семья и наши потомки. Как только его правление установится, когда мы будем на правильной стороне, для тебя будут открыты любые двери.       Драко с силой поставил свой стакан на стол. — Это то, что тетя Белла сказала мне перед тем, как я пошел в школу в прошлом году. Просто сделай это, и у нас будет все. Но все обернулось совсем не так, да? — Он перевел взгляд с отца на мать. Пульс Драко участился, и он был на полпути, чтобы повысить голос, но прежде чем он смог добавить что-нибудь еще, его мать поднялась на ноги, как всегда излучая ледяное спокойствие.       — Я боялась, что это случилось, — сказала она с ноткой настойчивости в голосе. — Пребывание рядом с этими людьми наложило на тебя свой отпечаток. Ты должен перестать так говорить, Драко.       — Почему? Кого это волнует? — Драко рассмеялся, тоже вставая. — Что, мы планируем снова записаться в ряды, если сопротивление рухнет? Ты действительно думаешь, что Пожиратели Смерти возьмут нас обратно после того, как мы инсценировали свою смерть, чтобы сбежать от них?       Его отец шагнул к матери. Нарцисса крепко сжала пальцами руку Люциуса, и они обменялись еще одним взглядом.       — Есть способ, — выдохнул Люциус. — Мы здесь, Драко. Мы должны наблюдать и ждать, как всегда. Поттер явно начал доверять тебе... Мы должны быть открыты для новых возможностей. Ты понимаешь?       Драко попытался сглотнуть, но комок в горле был слишком жестким. Он знал, что означают все эти эвфемизмы и проклинал собственную глупость — как же он не предусмотрел этого? Конечно, его родители, которых приняли в штаб-квартиру Ордена, будут думать о том, как использовать ценную информацию изнутри. И теперь, когда у них не было волшебных палочек, родители наверняка думали о нем как о главной состовляющей плана. Они будут полагаться на него, чтобы попытаться установить контакт с Пожирателями Смерти.       Плечи его родителей были напряжены, их лица насторожены. Они ждали какого-то сигнала.       Но прежде чем Драко успел заговорить, снаружи послышался голос. — Драко, — позвал Поттер, — ты там?       Драко вздрогнул. — Д-да.       Поттер просунул голову сквозь полог палатки. — Ты нужен внутри.       Драко чувствовал, как его родители ощетинились при мысли о том, что его вызвал Гарри Поттер, но они ничего не сказали.       Он встал из-за стола из красного дерева и чопорно направился к Поттеру. Но, дойдя до края персидского ковра, он замедлил шаг, а затем остановился и повернувшись на каблуках, снова посмотрел на своих родителей.       То, что он пришел сделать, пронеслось в его голове. Драко даже мог видеть это, слышать, как он говорит им: — Я действовал не так, чтобы соответствовать Ордену. Я присоединился к ним. Я покончил с Пожирателями Смерти и всем, о чем они мне нашептывали. Магглорожденная девочка, которую вы пытались оскорбить ранее, доверяет мне больше, чем вы когда-либо, ее волнует, кто я на самом деле, а не то, кем, по ее мнению, я должен быть. Я работаю с ней и Поттером, чтобы победить Темного Лорда, и в конце концов это будет лучше для нашей семьи, и вы не остановите нас.       Его мать разразилась бы паническими слезами, говоря: «Мой собственный сын - предатель крови», его отец плюнул бы в него, чтобы уйти в ярости, которую Драко видел только несколько раз у Люциуса, бледного и ужасающего. Закроют ли они для него палатку навсегда? И даже если Крестражи будут уничтожены, мир вернется к своему прежнему состоянию, будут ли его родители препятствовать ему в своей жизни? Останется ли Драко без гроша и в одиночестве, а его родители расскажут о его предательстве каждой семье, которая когда-то тепло пригласила его в свои дома?       — Моя спальня в коттедже, — сказал Драко глядя в ковер, его голос был нарочито ровным. — Значит, увидимся за завтраком.       Он чувствовал их взгляды на своей спине, когда уходил.       Это слово глухо стучало в его крови. Трус.       

***

      После ухода Драко в палатке еще долго царила тишина.       — Что ж, — в конце концов заговорила Нарцисса, усаживаясь обратно за обеденный стол, — я не вижу никаких признаков Конфундуса или Империуса.       — Нет, — сказал Люциус, — но он говорил об Ордене слишком снисходительно. Поттер, кажется, добрался до него. — Он покачал головой, выглядя обеспокоенным. — В конце концов, для нас было лучше не говорить ему об этом сразу... Возможно, он отказался от нас из страха.       Нарцисса сунула руку под халат, вытащила зеркальце Беллатрисы из потайного кармана и повертела его в руках снова и снова. — Поттер повлиял на него, Люциус, — тихо сказала она, — или это произошло в прошлом году? Драко прав. Поместье было ужасным местом в качестве оперативной базы Темного Лорда. Сам Темный Лорд чуть ли не покушался на жизнь Драко.       — Нарцисса, — Люциус сел во главе стола и взял ее руку в свои. — У нас нет выбора. Бежать за границу - значит пригласить твою сестру выискивать нас до самой смерти. А у нас мало времени. Пока члены Ордена находятся под допросом в Азкабане, мы, возможно, не сможем долго скрываться, даже если Белла будет скрывать информацию. Наш единственный реальный шанс - заполучить Поттера или информацию, столь же важную для Темного Лорда, и вернуться к Пожирателям Смерти до того, как нас разоблачат.       Нарцисса избегала его взгляда, но ее муж наклонился ближе, пока она не смогла увидеть страх на его лице - страх, что его снова могут вернуть под опеку Дементоров. — Какова альтернатива? — Спросил Люциус резким шепотом. — Вступить в Орден? Связать себя с… с этой толпой полулюдей и оборотней? — Его лицо исказилось от отвращения. — Неужели мы так низко пали?       — Нет, — тихо сказала Нарцисса, но она все еще обдумывала то, что сказал Драко. Не было ничего удивительного в том, что ее сын импонировал целям Ордена, даже если он находил саму группу отталкивающей. В конце концов, если война будет выиграна, мир вернется к тому, в котором он вырос, где ему было так комфортно.       "Нам тоже было удобно",— подумала Нарцисса. Их уважали, хотя это правда, что им нужно было держать язык за зубами о Грязнокровках и тому подобном, с изменением преобладающей культуры.       И все же Люциус был прав. Они были союзом Малфоев и Блэков, кульминацией двух великих домов. Мысль о союзе с сомнительными членами Ордена заставила ее почувствовать себя уязвимой. Даже обедать с полувеликаном, этой Грязнокровкой и семьей предателей крови было невыносимо, хотя целью было, конечно, извлечь информацию из уст Ордена.       Нарцисса подумала о том, что сказала бы Беллатриса. Подонки, подумала она смутно, презрительно, но в то же время вспомнила, что ее шурин-грязнокровка ушел в подполье.       Она задавалась вопросом, с чувством покалывания по нервам, придет ли Андромеда в это место — падшая сестра Блэков, выжженная с портрета, потерянная для нее десятилетия назад.       Когда Нарцисса закрыла глаза, она попыталась вспомнить лицо своей сестры, но там не было ничего, кроме темноты.       

***

      Драко последовал за Поттером в спальню Гермионы. Она стояла у кровати, на которой лежал медальон. Меч Гриффиндора поблескивал серебром рядом с золотой цепью.       В ту секунду, когда дверь закрылась, Гермиона махнула палочкой в сторону двери и сказала: — Муффлиато.       Драко расстегнул свой зимний плащ и бросил его на кресло. Затем он подошел вместе с Поттером и встал перед кроватью, перед Крестражем.       — Ты придумала, как его открыть? — Спросил Драко, глядя на медальон.       Гермиона кивнула. — Мы еще не пробовали, но мы совершенно уверены.       — Да, — сказал Поттер, выглядя почти застенчиво. — Это глупо, то каким простым это кажется. Мы говорили о том, как Слизерин хотел бы сохранить свои секреты в безопасности, а потом я подумал о Комнате, и...       Драко раздраженно вздохнул. — Парселтанг, — сказал он. Было вдвойне неловко, что он, будучи слизеринецем, не подумал об этом сразу.       — Мы думаем, что его должен уничтожить ты, — сказал Поттер.       Прошло мгновение, прежде чем слова дошли до сознания.       — Прости, Поттер, — сказал Драко. — Я мог бы поклясться, что ты попросил меня уничтожить реликвию моего собственного Факультета мечом Гриффиндора.       — Да, и именно поэтому. Ты слизеринец. Чистокровный, Малфой. Может быть, это могло бы как-то помочь.       Драко долго размышлял, переводя взгляд с меча на медальон. Гермиона проницательно смотрела на него.       — Что? — спросил он ее, приподняв одну бровь.       — Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала она, и если бы на ее месте был кто-то другой, он бы поспорил с ней. Вместо этого он снова посмотрел на предметы, лежащие перед ним.       — Мы просим тебя сделать это не потому, что мы хотим, чтобы ты... отказался от Слизерина или что-то в этом роде, — быстро проговорила Гермиона. — Это не то, что сейчас происходит. Мы знаем, что Слизерин - это часть тебя.       Драко снова украдкой встретился с ней взглядом, часть его сомнений исчезла. На самом деле это было именно то, о чем он думал. Слизерин дал ему сообщество, систему ценностей, одновременное чувство гордости и преследования. Он никогда не мог быть кем-то другим, и более того, он не хотел быть. Он не хотел бросать Слизерин.       Драко знал то, что остальная часть Хогвартса упорно отказывалась признать: древний дом хитрости и амбиций, хотя и демонстрировал единое лицо, был сложным и индивидуальным. Слизерин, возможно, был Крэббом и Миллисент, объединившимися с властью и даже не преданными своим собственным друзьям... но это были также Пэнси и Гойл, защищавшие Драко перед Кэрроу, цепляясь за свое презрение к остальному миру; это были неуверенный в себе Тео и отстраненный Блейз, ожидающие, чтобы увидеть, в какую сторону подует ветер. Слизерин был темным туманом, в котором не было ответов на все вопросы. Слизерин был долгим конфликтом до разрешения. Слизерин был самим Драко, и каждый день он решал, что это значит.       Он протянул дрожащую руку и взял меч.       — Отлично, — сказал Поттер, внезапно став деловым. — Я открою его, а ты будь готов ко всему, что произойдет. Хорошо?       Поттер уже поднимал Крестраж и ставил его на участок пола, зачарованный так, чтобы он напоминал камень. Драко дернул головой в нервном кивке, затем шагнул вперед, обхватив руками рукоять меча.       Изо рта Поттера вырвалось шипение.       Медальон открылся. Его внутренняя поверхность была зеркальной, и в каждой половинке медальона Драко увидел по одному темному глазу. Пара глаз была умной и пожирающей. Хотя Драко никогда не видел их такими молодыми, не тронутыми безумием, он сразу понял, что это глаза Тома Реддла.       Но когда Драко поднял меч Гриффиндора, глаза вспыхнули красным, и из их малиновых радужек потекла призрачная серая субстанция, сформировавшаяся в силуэт. Драко отшатнулся — но материализовавшаяся фигура не была врагом. Это была не тетя Белла и даже не лорд Волдеморт.       Лицо, смотревшее на него в ответ, было его собственным, хнычущим и пораженным, образ его шестилетнего.       Голос, который был наполовину его, наполовину шипением Реддла, исходил из медальона, в то время как призрачный Драко плакал и вздыхал, испуганный и отчаявшийся.       "Драко Малфой... поклялся в вечной верности на моей службе… Я вижу все, чего ты жаждешь".       Драко побледнел. Голос, хотя и наполовину принадлежавший ему, был таким же ужасным, как и тот, который до сих пор время от времени будил его в ночных кошмарах. Меч в его руке опустился.       "Ты хочешь покончить со страхом... Ты хочешь свободы... Но если ты продолжишь идти по этому пути, ты никогда не станешь свободным. Когда ты будешь смотреть в зеркало, ты всегда будешь видеть труса... Никогда не оправившийся, никогда не цельный".       Лицо призрачного Драко исказилось. Он огляделся в явной панике, оборонительной, граничащей с ненавистью, и Драко сразу понял, что он видит в скрытом туманом окружении: обвинение, ненависть тысяч людей.       Кто-то звал его по имени издалека, но Драко не слышал. Он смутно помнил, что был в спальне, но видение исчезало, оставляя только медальон, светящийся на полу.       "Другие никогда по-настоящему не простят", — продолжал шипеть голос. "Они никогда по-настоящему не забудут… Ты ищешь новый путь, но ты давно выбрал свою дорогу".       И теперь две новые фигуры вышли из медальона, окружив его: Люциус и Нарцисса Малфой, по одному за каждым плечом, глядя на него сверху вниз с сияющей гордостью. И призрачный, охваченный паникой Драко выпрямлялся, становясь выше, его лицо перекосилось, на нем появилось выражение самодовольной уверенности. Призрачный Драко открыл рот и сам произнес эти слова.       "Когда я вернусь на службу к Темному Лорду, — сказал Реддл-Драко, — мои родители будут любить меня так же, как и всегда… Я буду сдержанным и гордым… Наконец-то я буду верен себе, желаниям своей семьи, тому, кем я всегда был… Мне никогда не нужно унижаться под ненавистью и осуждением других."       И тогда Драко почувствовал это: соблазнительный прилив облегчения, который испытал бы, бросив все начинания, чтобы быть именно тем, кем он должен был быть, навсегда. Разрушительный стыд последней недели, недель, на самом деле, с тех пор, как он начал чувствовать всю эту вину… это можно было бы стереть с лица земли.       Весь мир был погружен во тьму, если бы не золото медальона и туман исходящий от видения. Призрак протянул руку, и Драко начал протягивать к нему свою.       Но затем, откуда-то издалека, Драко услышал эхо двух голосов.       Эхо было далеким, слабым, и все же в нем было что-то такое, что заставляло его прислушиваться.       — Драко, — услышал он. — Ударь его! Драко!       И он понял, что в этих голосах не было ни ненависти, ни осуждения. Был страх за его безопасность. Там были только настойчивость и доверие.       Когда он посмотрел в призрачное лицо Драко, он подумал: — Нет.       Его руки крепче сжали рукоять меча. Его мать и отец дали эти обещания в палатке, и если он не принял их от своих родителей, он никогда не примет их и от Волдеморта, своего мучителя, больше не своего хозяина. Он никогда больше не поверит в эту ложь.       Нет, он не был трусом. Он был Малфоем, и Слизеринцем, и Ловцом, который всегда стремился к тому, чего желал, а желал он мира, которого еще не существовало — того, что сиял в каком-то глубоком уголке его сознания. Слово застряло у него в горле, сопротивляясь, пока, наконец, не вырвалось сдавленным криком: "НЕТ!"— и Драко одним яростным движением вонзил меч в сердце медальона.       Крестраж закричал, когда разлетелся на куски. Видение рассеялось, свет спальни и прочность ее стен вернулись к нему, Драко отшатнулся назад, пока его ноги не коснулись кровати, и его вес не ослабел, лоб был влажным от пота. Меч со звоном упал на пол из его хватки, и он почувствовал, как две маленькие, крепкие руки схватили его за плечи так сильно, что стало больно, но он держал глаза плотно закрытыми.       Он не мог заставить себя поднять глаза на Гермиону. Он знал, что она и Поттер слышали каждое слово.       Последовала долгая минута молчания, пока его дыхание не выровнялось и он не вытер пот.       — Так вот в чем дело, — сказал голос Поттера. — С твоими родителями.       Руки Гермионы отпустили его. Драко, наконец, открыл глаза и обнаружил, что она переводит взгляд с него на Гарри, говоря: — Что? Что случилось с твоими родителями?       — Пустяки, — пробормотал Драко себе под нос. Он чувствовал, как краснеют его щеки.       — Это не пустяки, — тихо ответил Поттер. — И если ты поссорился с ними, или они планируют сказать что-то о вас двоих, — Он перевел взгляд с Драко на Гермиону, — всем остальным, это станет моей проблемой, так что тебе лучше сказать мне.       — Я же сказал, что это ерунда, — процедил он сквозь стиснутые зубы.       Но они не собирались позволять ему закрыть эту тему. — Что они сказали, — спросила Гермиона тоном, который подсказал ему, что она приготовилась к худшему.       Драко переводил взгляд с одного на другого, его сердце бешено колотилось. После нападения Крестража он чувствовал себя не просто голым — он чувствовал себя освежованным. Каждый дюйм его тела горел. Он чувствовал себя опустошенным и измученным. Всю его жизнь ему говорили, что его семейные дела были не просто тайной, но к тому же и священной. Мысли и чувства Малфоев никогда не должны были быть разделены. Он никогда бы не рассказал Крэббу или Гойлу о том, что произошло в палатке.       Но ведь Крэбб и Гойл никогда не были посвящены ни в какие его мысли или чувства. Драко почувствовал, как мир снова перевернулся, когда он понял, что Гарри чертов Поттер, просто присутствуя при росте его чувств к Гермионе, знал о его внутреннем мире больше, чем когда-либо знали Крэбб или Гойл.       Прежде чем Драко осознал это, он позволил словам вырваться из него. Он выплескивал свое разочарование по поводу преданности своих родителей Темному Лорду, повторяя каждое слово, которое они только что сказали ему. — И все это, — прорычал он, — после того, как дементоры год питались телом моего отца по приказу Темного Лорда. И все это после того, как Темный Лорд пригрозил убить меня. И я могу сказать, чего они хотят! Они хотят, чтобы мы собирали информацию от Ордена, и я должен попытаться каким-то образом переправить ее обратно Темному Лорду. Они думают, что так все станет лучше. Но этого не произойдет, и если они думают, что это произойдет, они... они...       Но Драко достиг предела своего гнева, и в конце концов он обнаружил безнадежность. Он провел одной рукой по лицу, стиснув зубы так крепко, что в висках начала пульсировать боль. Его родители никогда не собирались менять свое мнение.       И он никогда не смог бы изменить свое прошлое. Драко видел это сейчас, яснее, чем когда-либо, потому что за пределами сюрреалистической вселенной Крестража ничто из этого больше не казалось соблазнительным или даже привлекательным. Обещания власти и превосходства казались такими же фальшивыми, как золото дураков, сияющее так же, как неестественный свет всегда танцевал на медальоне и диадеме.       Драко опустил руку, уставившись на разбитый медальон, этот осколок силы Темного Лорда.       — Я скажу им, — хрипло сказал он. — Я собираюсь сейчас спуститься вниз и все им рассказать.       

***

      Гермиона приготовилась к тому, что Драко спустится вниз и признается, но едва он поднялся с кровати, как Гарри резко сказал: — Нет.       Гермиона и Драко одновременно посмотрели на него.       — Может быть... — тихо сказал Гарри. — Может быть, тебе не стоит говорить им правду. Может быть, тебе было бы полезно иметь... что-то вроде легенды для прикрытия.       Гермиона начала понимать, на что намекал Гарри, и почувствовала прилив страха.       — Поттер, — проговорил Драко. Гермиона могла слышать, каких огромных усилий ему стоило контролировать свой голос.       — Подумай об этом, — поспешил объясниться Гарри. — У нас нет шпиона. Мы никогда по-настоящему этого не делали, если уж на то пошло. Но то, что Снейп притворялся, что делает, ты можешь сделать так же. Твой отец сам это сказал, не так ли? Ты оставался рядом с Поттером. Ты мог бы сказать своим родителям, что они были правы, а потом, позже, ты мог бы убедить Пожирателей Смерти, что ты сделал все это, чтобы убить меня или выдать меня, и это приблизит тебя к змее.       — Гарри, нет, — ахнула Гермиона, ее сердце часто билось. — Это слишком опасно. Драко талантлив в Окклюменции, но он не Снейп! Ты же не можешь на самом деле ожидать, что он вернется к Волдеморту?       Гарри издал разочарованный звук. — Я знаю, что это опасно, и если бы я был хоть немного силен в окклюменции, я бы сделал это сам, но в конце концов мы должны подобраться к Волдеморту. Какой еще есть способ? Нам нужно добраться до Нагайны, а змея всегда рядом с ним!       Теперь голос Драко дрожал от гнева. — Поттер, мне пришлось бы солгать своим родителям, чтобы все думали, что я шпион и предатель. Я уже словно грязь под ногами для каждого человека в этом доме. Если я вернусь к Пожирателям Смерти и притворюсь, что все это было ложью, они все решат, что были правы.       — Но это важнее, чем твоя репутация, — нетерпеливо продолжил Гарри. — Дело не в том, что думают люди, а в том, как добраться до Крестр…       — Это не важно, да? — Голос Драко повысился. — Тогда, может быть, ты хотел бы, чтобы все в мире думали, что все, что говорят о тебе, правда, все, что делает Министерство? Но тогда, — ядовито добавил он, — в твоем случае они правы в одном. Ты действительно использовал Темное проклятие на сокурснике, что, кстати, больше, чем я когда-либо делал с кем-либо из нашего курса, но ты не слышал, чтобы кто-нибудь упоминал об этом. Ты даже не слышал, чтобы я упоминал об этом.       Чувство вины промелькнуло на лице Гарри, и Гермиона поняла, что он вспомнил момент, когда он наложил Сектумсемпру на Драко в той ванной. — Я... послушай, я сожалею об этом, — сказал Гарри, его нетерпение теперь перемежалось чувством вины, — но сейчас не время для… Я не знал, что могло сделать это проклятие! Я видел, что оно было записано в книге Снейпа, и я...       — Дело, черт возьми, не в этом, Поттер! — Сказал Драко сквозь стиснутые зубы. — Я хочу сказать, что всю свою жизнь ты был Мальчиком, Который Выжил, любимцем Дамблдора. Поэтому, когда ты наложил это проклятие, никто в Хогвартсе не задумался дважды и не перестал с тобой разговаривать. Они предположили, что ты совершил ошибку. Ради Бога, — Драко издал жесткий смешок, — даже я предположил, что это была какая-то глупая ошибка! Мы не все смотрели на это проклятие и говорили: "Конечно, это Поттер, такой уж он есть". Но я… Я не... — голос Драко стал высоким и сдавленным. Гермиона почувствовала холодный шок, когда его взгляд остановился на ней. На его лбу все еще блестел пот после атаки Крестража, а его глаза были так широко раскрыты, что он выглядел почти безумным. — Я никогда не смогу пережить ничего из этого! Все это, все, что я сделал, со мной на всю оставшуюся жизнь! Я не могу добавить еще больше к этому списку, ты понимаешь?       Мгновение тишины. Затем он откинулся на кровать, тяжело дыша, отвернув от них лицо. Гермиона обменялась пораженным взглядом с Гарри.       Прошло немало времени, прежде чем Гарри нашелся, что ответить. — Я не думал об этом, — сказал он.       Драко даже не возразил.       — Но... Все же, подумай об этом, хорошо? Ты же знаешь, как это важно.       Драко дернул головой в знак кивка.       Гарри взглянул на Гермиону. Она кивнула, и он выскользнул за дверь.       Когда дверь закрылась, Гермиона подошла к Драко. Она села на край кровати рядом с ним и вложила свою руку в его. Он напрягся, как будто подумывал о том, чтобы отстраниться.       Мгновение они оба молча смотрели на разбитые останки Крестража перед ними, лежащие рядом с Мечом Гриффиндора.       — Так вот куда ты ходил, — тихо сказала Гермиона. — Вот почему ты позволил Макгонагалл сказать то, что она сказала на озере, и... и на прошлой неделе… бывало и хуже, со времен поместья.       После еще одного долгого молчания Драко прерывисто вздохнул, затем кивнул. Его рука крепче сжала ее руку. — Находясь там, — сказал он хрипло, — это заставило меня подумать обо всем. Я продолжаю думать о том, как я привык... о том, что я тебе говорил. Все.       — Драко…       — Мне очень жаль.       Гермиона посмотрела на него, но он, казалось, не мог встретиться с ней взглядом. Его голос был низким, дрожащим — практически испуганным. Острый подбородок дрожал, и он так крепко держал ее за руку, что она почувствовала, как его запястье начало дрожать от напряжения.       — Прости за то, как я называл тебя, — выдавил Драко. — То, что я сделал с тобой. И за то, что стоял там, ничего не делая, у Флориша и Блоттса, когда мой отец был... и за Гиппогрифа, и за... за то, что я даже не помнил, пока не начал чувствовать себя так. Я хочу все исправить, но не могу. Я даже не могу убедить себя, что ты должна простить меня. Или даже посмотреть на меня.       Гермиона сжала его руку в ответ, пока его хватка не ослабла совсем чуть-чуть. Она полагала, что должна была подготовиться к этому. И все же понятия не имела, как реагировать.       Гермиона никогда по-настоящему не знала, каково это — прощать кого-то. Она была не из тех, кто пускает все на самотек — совсем наоборот. Она сжимала кулаки до тех пор, пока не могла использовать их для нанесения ударов возмездия. Так было всегда.       И когда она думала о том, что сказал и сделал Драко, она действительно чувствовала отвращение. Но это уже не было возбуждающим отвращением праведного гнева. Это было своего рода отталкивание, основанное на диссонансе, подобно двум магнитам с одним полюсом, удерживаемым близко друг к другу. Именно так она могла чувствовать, как мужчина насильственно отдаляется от мальчика.       — Если бы я все еще чувствовала, что должна простить тебя, — тихо прошептала Гермиона, — я не уверена, что смогла бы это сделать. Но прошло много времени с тех пор, как я смотрела на тебя и видела кого-то, кого можно простить. — Она коснулась его подбородка, шеи, плеча. — Я... я вижу кое-кого еще сейчас.       Драко посмотрел на нее, и Гермиона увидела его страх, изнеможение и уязвленную гордость, но она также увидела желание, болезненную надежду и жалкую благодарность. Это был взгляд человека, сбрасывающего с себя бремя, которое весило столько же, сколько прошлая жизнь. Это был взгляд человека, который, признавшись в своем позоре, наконец-то сделал первый, самый болезненный шаг в сторону от него.       Она улыбнулась и сказала: — Я вижу тебя.