Я оставлю все самое лучшее

      На лбу Тома проступал мелкий, липкий, болезненный пот, пока он медленно расхаживал вдоль прохода среди запыленных парт, стараясь удержать маску спокойствия и отстраненности на лице. — Я должен спросить тебя, Том, — произнес мягкий голос, — не хочешь ли ты мне что-нибудь сказать? Вообще хоть что-нибудь?       За все его школьные годы профессор трансфигурации ни разу не обращался к старосте с таким теплом и учтивостью в голосе. Дамблдор мог позволить себе так говорить с Риддлом лишь целую жизнь назад, в стенах убогого пристанища, но тогда он беседовал с холодным, отчужденным малышом, с которым так жестоко обошлась жизнь и собственная мать, решившая оставить единственного сына на пороге маггловского детского приюта. — Мне нечего Вам сказать, профессор, — чуть вздёрнув подбородок, произнёс слизеринец.       От тёплого света, исходящего от голубых искрящихся глаз, не осталось ничего: очи профессора напоминали быстро развивающуюся бурю, не сулившую ничего хорошего.       Когда директор Диппет обратился к молодому амбициозному профессору со странной просьбой: лично сообщить ребёнку, вступившему в магические права в возрасте одиннадцати лет, стандартную ересь о его сущности и магическом мире, Альбус изрядно удивился.       Впервые встретившись с этим необыкновенным ребёнком, Дамблдор хотел ликовать. Одинокий, брошенный, никому не нужный маг, судя по энергии, исходящей от него, обещавший стать темнейшим и сильнейшим волшебником своего поколения, так беспризорно брошен в приюте на окраине мира. Мальчишка переживал выбросы не так, как все дети: нестабильное волшебство маленьких чародеев обычно сносило всё вокруг, пропитывало окружающие предметы магией или совершало разные по силе невербальные заклинания. Риддл же, не зная о своей истинной сущности и поэтому ощущая себя каким-то неправильным, поглощал всё в себя, страдая от собственных мучений и боли от сконцентрированной в нем энергии.       Мечта, а не подарок. Профессор трансфигурации, не упуская своей возможности, начал выстраивать планы о становлении собственного протеже: относился к мальчику по-доброму, давал советы, всячески оберегал и приглашал на дополнительные занятия.       Однако мужчина не учёл одно «но»: подавленный ребёнок, выросший на насилии и ненависти, принявший, наконец, себя и ощутивший собственную уникальность и силу, не способен повиноваться чёрствому доброму слову и лживой отеческой улыбке. Ему не нужны были получувства и полумеры. Ему нужны были люди, способные разделить с ним его жизнь, отдавая себя без остатка.       Юнец все сильнее погружался в изучение магии и углублялся в чтение редких запрещённых книг, но жажда знаний лишь возрастала. Тому Риддлу хотелось заполучить абсолютно все из каждой задрипанной книжки, ведь он знал, что этот мир ему немножко задолжал. — Чёрт тебя подери! Ричард, он здесь, — окликнувший знакомый голос слегка отрезвил паникующего Риддла.       Кем был этот чёрт, так часто вспоминавшийся Долоховым, Вальпургиевые рыцари так и не поняли за все годы их знакомства. Ясно было одно: когда звучит это странное русское слово, Антонин испытывает сильные негативные чувства.       В коридоре отчётливо был слышен топот торопящихся ног. Дверь кабинета отворилась ещё раз, и двое самых замечательных людей в жизни старосты школы застыли на пороге. Первым пришёл в себя Лестрейндж. — Какого Мордреда, Том? Где ты был? Мы чуть с ума не сошли. По школе со скоростью гиппогрифа разлетелась новость об убийстве вороны Миртл. Объявили строжайший комендантский час и… — Я сделал это.       В комнате повисла звенящая тишина. Казалось, было слышно, как оседают частички пыли на парты в давно заброшенном кабинете. Сердце Тома, совсем недавно норовившее выскочить из груди, сейчас застыло, ожидая приговора друзей. Тони, доставая из кармана измятую пачку сигарет, нервно подкурил, смотря в окно. Вероятно, его воспалённый мозг начинает обдумывать план побега из страны и выстраивает объяснения для своей дражайшей бабули — почему ему понадобилась такая спешка. Лестрейндж, напротив, не спускал глаз с потупившегося Риддла. И по блеску его тёмных глаз было абсолютно непонятно, как он хочет поступить с услышанной информацией: придушить старосту сейчас, чтобы не мучился, или начать возводить щиты для обороны от авроров, которые ожидаемо нагрянут в самое ближайшее время. — Ты сделал что? — будничным тоном спросил Антонин. — Я выпустил василиска из Тайной комнаты. Она существует. Это то самое дело, которое я хотел провести в одиночку, не посвящая вас. Я догадывался, что как-то связан с Салазаром, но не ожидал, что буду его наследником, — от осознания своей принадлежности к легендарному роду мира магии Том, будто пьяный, осел на грязный пол кабинета и медленно вытащил из кармана потрепанный кожаный дневник, на обложке которого были выведены его инициалы, — но я не планировал убивать грязнокровку. Она оказалась в неподходящее время в неподходящем месте. Мерлин, я лишь хотел знать, кто я! Мне нужны ответы.       Губа предательски задрожала, а силы начали постепенно оставлять его. Вечно сдержанный и холодный, сейчас Риддл был на грани истерики. Казалось, что эта паршивая штука у него на коленях впитывала его самого. Ещё никогда он не испытывал такой слабости и уязвимости, как сейчас. А осуждающие взгляды молчащих друзей усугубляли ситуацию. Кем он будет, если его рыцари покинут его?       Ощутив прилив темнейшей древней магии, Лестрейндж подошел ближе к другу и присел на корточки. Семья Ричарда слишком хорошо знала древние ритуалы, но подобную магию слизеринец никогда не чувствовал.       Осмотрев бледного Риддла поближе, Ричард явно ощутил присутствие двух Томов. Одного — единственного и неповторимого, которого они все так любили, и второго: искаженного и какого-то чужого. — Ты создал его, не так ли? Создал, несмотря на все наши опасения и недостаточность информации. Мантикора тебя за жопу укуси, Том! Ты в своём уме? Дамблдор и так за тобой в оба смотрит с того времени, как ты начал интересоваться у всех профессоров древней литературой. Если он увидит эту пакость, загремишь в Азкабан сразу же.       Том неверяще уставился на друга. Ричард не кричал на него и не говорил, какое он чудовище, способное убить, хоть и случайно, невинного человека. Лестрейндж лишь встревоженно следил за состоянием Риддла, пытаясь понять, что же в нем изменилось. Антонин, докурив, потушил окурок о подошву своего ботинка и уничтожил улику заклинанием. Сунув руки в карманы, Долохов подошёл ближе и присел на скрипнувшую парту. — Тебе уже давно уготовано танцевать танго с сатаной. Что мы будем делать с этим? — кивнув головой, Тони указал на покоящийся на коленях Риддла артефакт.       Друзья безоговорочно верили в него и не допускали мысли о намеренности преступления друга. И за это он был бесконечно благодарен им.