Досужие рассуждения

Наутро я отправилась в кабинет Натальи Павловны. Ночью я знала, что уже было слишком поздно, и ничем не могла помочь. Я имела горький опыт появления на месте преступления, и, несмотря на всю любовь к этому человеку, первой подозреваемой стала бы именно я. Меньше всего я хотела в этой ситуации искать Вашего покровительства. Собравшись как можно быстрее, села в экипаж и в считанные минуты оказалась на месте. Я знала, что встречу Вас там, но увидев потеряла все слова и ощущение времени впридачу. Ворвавшись в дверь, я замерла на пороге и забыла, зачем пришла. Отступила вся горечь потери, которую затмило желание броситься к Вам, и, не выходя из Ваших объятий, день напролет слушать, что с Вами происходило. Обвести пальцем каждую морщинку на уставшем лице, появившуюся за это время... И залечить ее. Залечить то время, что мы были не вместе. Мы смотрели друг на друга неприлично долго, как для "стервятников, которые слетаются на каждый труп", как для странных коллег - ведьмы и фараона. Мы молчали и говорили все глазами. В них можно было услышать большее, чем в голосе посреди суеты. Удивление, смирение, прежняя боль, радость, любовь - в них было все, что скопилось за эти пять лет на двоих. Во мне боролись две меня в этот момент: одна - Ваша, другая - холодная недотрога. И она победила без преимущества. Остатки гордости не давали сделать шаг навстречу, как это было во сне... Но в Ваших глазах столько вины, столько раскаяния, боли. Столько любви, нежности - того, чего я не видела в них ранее в таком излишке еще никогда. Я должна услышать Ваше объяснение, но, в то же время, боюсь его. Вы не отводите взгляда, но не подходите ни на шаг. Так далеко и так близко... Я собираю все оставшиеся в голове буквы и, проглатывая сотый ком, дрожа, бросаю холодное приветствие "Добрый день, господин Штольман". Вы, словно отражение в зеркале, точь-в-точь повторяете мой жест, изменив только обращение. - Прощай, прощай, чужа мені людино. Ще не було ріднішого, як ти. *** Захлебываясь слезами у окна кабинета уже покойной Натальи Павловны, я неосознанно ждала, когда Вы подойдете, положите свои теплые руки на мои плечи, словно не исчезали на 5 лет, и окунетесь в густые локоны, выдыхая весь воздух, что держали в себе накануне, во время разговора глазами, в ложбинку на шее. Знаю, Вы не могли позволить себе такой фривольности на глазах у большей части отдела. Но я видела это желание в Ваших глазах. Вскоре мне стало дурно, как и всякому, кто услышит подробности жестокого убийства не последнего для Вас человека. Не попрощавшись и не обмолвившись ни словом, я отправилась куда глаза глядят от этого места. Разговор с Вами сейчас был вовсе некстати. Только когда он наконец будет кстати, если поводом для каждой нашей встречи есть лишь убийство... *** Я брела по улице, пытаясь осознать все, что происходит вокруг. Погиб один из близких мне людей, которых осталось не так много. Это незнание того, что делать с Вами... Выслушать, помиловать или оставить все в прошлом, свыкнуться и смириться, что это было юношеское увлечение кем-то столь загадочным, мудрым и недостижимым с моей стороны, и кем-то легким, свежим - с Вашей. Это ведь не единичный случай, как мне твердил каждый из семейства. Если бы не то, что я ощущала все эти пять лет... Я потеряла не часть себя. Я поняла, что до Вашего появления просто не жила, и перестала жить после Вашего исчезновения. Если меня так разбили эти пять лет, то целая жизнь без Вас, десятки лет, будут невыносимыми. А что если мне снова придется Вас потерять? Что если Вы снова уйдете бесследно, и уже не вернетесь? Я слишком быстро привыкаю к Вам, и слишком невозможно отвыкаю. В один момент я почувствовала холод. И словно вокруг остановилось время. Я знаю это чувство, и успела привыкнуть к нему. Меня вели к ветхому сараишке с потертыми дверьми, и я покорно пошла вслед за бедной погибшей, причина смерти которой была та же, что у Натальи Павловны. Все, что я смогла узнать там, - "Он не убивал" выцарапанное, будто воздухом, на одном из деревянных столбцов, подбирающих крышу. Попытавшись узнать большее, почувствовала, воздуха перестало хватать. Невидимые руки сжимали горло и, не выдержав, я обомлела. Расстояние между телом и холодной землей было столь ничтожным, что я уже чувствовала ее холодное дыхание. Которое усмирило чье-то теплое, сильное касание. Я уж отвыкла терять сознание, когда закончились все эти расследования и опасность. Все еще жадно улавливая каждый милиграмм воздуха, я бросилась к Вам в минуту слабости. И желала, чтобы она длилась вечно. *** Судьба наконец дала нам долгих несколько минут, чтобы выяснить все. И с первых же минут я поняла, что Вы не настроены рассказать ни минуты из этих пяти лет. Меня оскорбляет Ваше недоверие. Вы столь сильны, что не желаете делить с кем-то Вашу боль и слабость, Вы боитесь, что из моих уст некие тайны перейдут в другие? Что - причина Вашего молчания? Я верю, что письмо, о котором Вы сказали, изменило бы все в корне, но сейчас чересчур поздно. - Я никогда не покинул бы Вас в ту ночь, если бы это было в моих силах. Я бы никогда не покинул тебя, - я верю Вашим глазам больше, чем словам. Я всегда вижу в них ложь. Всегда и никогда. - Почему ты не давал о себе знать? - теперь не в моих силах держать все, что накопилось, и делать вид, что мы чужие. Я хочу узнать все и сбросить этот груз с Ваших сильных плеч. С наших плеч. - Я не мог это сделать, - но Вы упрямо не хотите отдавать его, считая, что должны гордо нести все до конца. Либо все, что было между нами, равно пустоте, и я для Вас не важнее, чем каждый человек, которому Вы не рассказали свою тайну. А многие ли о ней знают, Яков Платонович? Знает ли о ней госпожа Нежинская? От этой мысли капли слабости выступили с новой силой, затуманив взор. Я позволила себе проявить слабость, повысив тон, когда Вы спросили о даре, ведь настойчиво не понимаю, какое он может иметь значение. Разговор закончился с появлением мужчины в помещении, и более не затрагивался. *** Все следующее время я то и дело ловила Ваши взгляды, но уклонялась от них, словно от пуль, ведь ранили они так же больно. Я вижу в Вас теплоту, которой хватило бы на выработку электричества во всем Затонске, но не могла простить то, что Вы даже не попытались объяснить, за что заставили так долго страдать. И Ваши слова о том, что Вы думали, якобы я могла начать отношения в Париже... Возможно, в этом не было бы странности, но... Неужто Вы подумали, что я могу полюбить, вынашивая в сердце надежду на то, что Вы все еще живы? Пожалуй, мои чувства в Вашем видении преуменьшены в мириады раз. Вы не давали мне столько поводов для сомнения все время, что отсутствовали. Но нынче все, что я ощущала, как я пыталась оправдать Вас и мучилась переживаниями о том, что переживали Вы, - все это застлано пеленой оскорбления. Я не знаю, как дальше быть с Нами. И есть ли Мы. *** После тяжелого дня, после похищения, от которых я вовсе отвыкла, приготовившись ко сну, я все же думала о Вас, надеясь, что Вы так же думаете обо мне. Я позволяла себе эти надежды, несмотря на все, что произошло. Часы раздумий обернулись крепким сном. Я не помню, что было в нем, значит, могу быть точно уверена, что в нем были не Вы. *** Что ж, наше первое дело раскрыто. Первое дело в новой жизни. К чему эти разговоры, к чему эти благодарности, Яков Платонович? Зачем ворошить старые раны? Говоря все эти слова "Вижу, что все, что нас с Вами связывало, осталось в прошлом", я проглатывала комки каждого дня своей надежды. Каждое брошенное слово давалось больнее, чем все удары, что я получала за все время моей верной службы полиции. - Я знаю, что Вы ждали от меня других слов, но я пошел бы против чести и совести, если бы сказал их Вам, - да, но не сказав их, Вы пошли против чести и совести в моих глазах. Прошу Вас, больше ни слова... Отвернувшись, я тут же сбросила верхнюю одежду из самоуверенной улыбки, которую так старательно пыталась изобразить на своем лице. Оставшись в холоде, брошенной и словно упавшей в прорубь посреди глубокой зимы. Это прорубь Вашего недоверия и холод его осознания.