Разрешите присосаться

— Ну дай потрогать! Ну дай! — канючит Антон, сидя напротив игнорирующего его Димы. Тот, нахмурившись, производит какие-то вычисления, уткнувшись в свой планшет. — Можешь меня потрогать, извращенец, — раздаётся с дивана — основного места обитания Серёжи. Антону кажется, что тот не вставал оттуда уже недели полторы, и он бы всерьёз начал переживать, если бы остальные хотя бы обратили на это внимание. — Не хочу тебя трогать, это ты извращенец, и все эмоции у тебя однообразные, — отмахивается Антон, на что из-за спинки дивана ему вскидывают фак. С того дня, как Антон обнаружил свои вампирские способности, прошло уже месяца полтора, и он до сих пор не мог привыкнуть. Конечно, как тут привыкнешь, если все повздыхали-поохали и повосхищались, окрестили это эмпатией, а потом почти сразу запретили к себе прикасаться. Если быть точнее, запрет ввели в действие после того, как первую неделю Антон материализовывался перед каждым членом семьи, хватал за руку, за ногу или за любую другую первую попавшуюся часть тела (Арсения один раз он ухватил за задницу (разумеется, случайно), за что тот, недолго думая, врезал так, что у Антона плечо вылетело. Дима его вправил за доли секунд, конечно, но всё равно было больно), и с энтузиазмом Моргенштерна, поющего про говно, вслух комментировал, что чувствовал владелец этой части тела. В большинстве случаев это было возмущение. Тогда-то ему и установили беруфсфербот на подобное вмешательство в частную жизнь (Антон погуглил, что это означало, и расстроился, что ни с роботами, ни с бутербродами никак не связано), а Паша наставительно заявил, что, если Антон постарается, он сможет так развить это умение, что в прямом контакте не будет необходимости. А как Антону развивать эту эмпатию до такого уровня, если на обычных людях ему тренироваться запрещено — ему вообще из дома не очень можно выходить — а эти четверо не разрешают практиковаться на них? Ну кроме Серёжи, потому что ему похуй, но с ним и неинтересно — он в последнее время чувствует одно и то же: скуку, иногда перемежающуюся с раздражением. Пару раз, правда, Антон натыкался на что-то похожее на сексуальное желание, одёргивал руку, а Матвиенко тогда громко ржал и заявлял что-то в духе «Не ссы, малец, я на восемьдесят процентов по девочкам, а оставшиеся двадцать твоя худая задница не привлекает». В такие дни Серёжа к вечеру сваливал, и возвращался только под утро, слишком очевидно пахнув людьми и сексом. Это, кстати, было ещё одной проблемой Антона: не в смысле Серёжа, пахнущий сексом (это было проблемой общесемейной), а в смысле, что у него будто бы второй подростковый период начался. Без дурацкого ломающегося голоса, крайне вонючего потовыделения и, судя по всему, передающегося воздушно-капельным путём страшного желания отрастить усы, потому что очевидно же, что Боярский, Гитлер, Якубович — все они иконы стиля и секс-легенды. В любом случае, слава богу, эти атрибуты переходного возраста минули его хотя бы во второй раз, в отличие от, почему-то крайне навязчивого, желания трахаться. Антон даже попытался выяснить у Паши, нормально ли это (не то чтобы по своей воле, хотя и не по Пашиной: тот просто рассказывал ему о том, как в их университете меняли трубы, а у Антона встал. Пришлось объясняться). Паша на это сделал вид, что ему совсем, вот ни капельки не смешно, но своим ответом совсем не утешил — оказалось, что ни у него, ни у других знакомых ему вампиров такого не было, и у них если сексуальность и проявлялась, то не в таких масштабах, так что у Антона наверняка было что-то частное, возможно даже связанное с его эмпатией. Антон тогда безутешно уставился на свои частные масштабы. Запрет на выход на улицу впервые показался ему бесчеловечным (возможно, потому что он был вампирским). А ведь до этого необходимость всё время сидеть дома, не заботясь при этом ни о деньгах, ни об обязанностях (ну кроме основных домашних, естественно), ему вообще казалась раем и вознаграждением за все его земные страдания (коих было много — вспомнить хотя бы все разы похмелья, уроки физики в школе и играющих из каждого утюга в последний год его жизни Арктика и Асти). Не то чтобы Антон думал, что, выйди он на улицу, все человеческие особи мгновенно захотят заняться с ним сексом, но и обратной ситуации, где он бегает за людьми с капающей слюной и стоящим членом, а они от него с криками «лучше смерть от укуса капибары, чем трахаться с этим», не было даже при его жизни, а это о чём-то да говорит. В любом случае, как бы он ни хотел, в общество он не выходил, так что и проблему с эмпатией, и проблему с эрекцией ему приходилось решать используя руки. Дискомфорт ему приносили они обе. — Ну, Поз! Ну дай потрогать! — Антон нашёл себе новую жертву для сексуальных приставаний? — раздаётся вкрадчивый мягкий голос, и из-за спины бесшумно возникает Арсений — Антон даже не дёргается, он чувствует, когда Арсений приходит домой. — Ну слава богу, не всё мне страдать. Арсений проходит к холодильнику и достаёт оттуда графин с кровью — зачем он постоянно переливает её из больничных пакетов в графины, для Антона остаётся загадкой. Хотя это Арсений, он наверняка просто испытывает объяснимую любовь ко всему, что начинается на «граф». — Во-первых, это не сексуальные приставания, — обиженно возражает Антон. — Во-вторых, не льсти себе, ты меня вообще не привлекаешь. Арсений вскидывает бровь и слишком медленно для того, чтобы это было естественным жестом, облизывает красные от крови губы. Антон сглатывает. Он безбожно врёт, конечно. Из всех членов семьи Арсения трахнуть хочется больше всего. Так. Антон возвращается к моменту начала мысли и передумывает её. Ему не хочется трахать членов семьи, кроме Арсения. И снова к началу. Антон не трахает семью, но из всех членов Арсения хочется больше всего. Ну вот, ещё немного, и у него снова встанет. Чтобы сбить настрой, он быстро начинает новую тему. — О моей эмпатии, я тут подумал… — Очаровательное занятие, Шаст, ты им не гнушайся, — встревает Арсений, и Антон старается держать себя в руках. — Вы могли бы мне помочь, — продолжает он, игнорируя появившиеся от сдерживаемой улыбки ямочки на щеках Арсения. — Типа необязательно мне давать… — Говоря начистоту, не то чтобы кто-то прям собирался, — снова вмешивается Арсений. Кажется, что он только и ждёт момента, чтобы позлить Антона. — Давать себя трогать, — сжимая кулаки, чтобы не закипеть, упрямо заканчивает Шаст. — Вы можете просто концентрироваться на конкретной эмоции, чтобы я её чувствовал и учился. Бля, ну пацаны, у меня голова гудит даже от этого. — Молодец! — довольно заявляет непонятно когда и откуда взявшийся на кухне Паша. — Ну вот, я же говорил, что из Антошки будет толк! — Ты говорил, что его обращение было ошибкой, и что он туповат, — напоминает Дима, не отрываясь от своего планшета. У Антона от обиды и возмущения аж губа начинает дрожать, но Паша реагирует быстрее. — А ну цыц! Я передумал! И вообще, я так про всех вас говорил. Ну кроме Арсюши Сергеевича, разумеется. Про него я всегда говорил исключительно восхищённо. Арсений улыбается и протягивает Паше руку. — Даже тогда, когда тот надрался и на приёме в Риге начал положительно реагировать на приставания Карла XII, вслед чего государь наш Пётр взревновал и начал Северную войну. Арсений закатывает глаза и убирает руку. — Во-первых, я думал, что вампиры не могут бухать, во-вторых, чего-о-о? — охуение Антона наверняка можно потрогать. — Ну да, там были предпосылки, выход к Балтийскому морю, территориальные притязания, всё такое. Но главным фактором было, конечно, то, что Карл полез к нашему Арсению Сергеевичу, а тот его не отворотповоротил, а благодушно воспринял знаки внимания. А потом Пётр заявил, что, мол «за многие их свейския неправды и подданным нашим обиды указали мы, наше царское величество, всчать войну», — передразнивая, очевидно, Петра Великого, смешным голосом протянул Паша. — Ты преувеличиваешь, — раздражённо вздыхая, протестует Арсений. — Войну начали не из-за меня. — Как скажешь, Елена Прекрасная. Не твои яблочки стали причиной раздора, — ухмыляется Паша, на что Арсений только качает головой. Антон знает его уже достаточно хорошо, чтобы заметить и нотки удовольствия в его возражениях, и лукавый блеск в глазах. Он охуевает ещё больше. Типа серьёзно — Северная война, о которой он учил в школе, началась из-за Арсения? Арсений мутил с Петром Великим? Чего-о-о? Чего, блядь? — А набухаться вампиру легко, — влезает в разговор и Антоново охуевание Серёжа. — Надо только в кровь добавить наркотик. Ну то есть выпить кровь кого-то под кайфом. И желательно, чтобы наркота была натуральная, а то от синтетики херово бывает. Лучше всего опиум, но и кокс тоже покатит. Антон открывает и закрывает рот, но не может придумать, что сказать. Во-первых, он вампир уже сколько? Почти два года? А про это слышит впервые. При том, что эти кончелыги орали над ним, когда он пытался смешивать кровь и пиво. Да и Поз же там что-то в своей лаборатории химичит. Во-вторых, он ещё подумает над биографией Арсения и новыми для него в ней фактами. — Ну и зачем ты ему это сказал? — сердито бурчит Дима, впервые за вечер отвлекаясь от своих вычислений или чего там, чтобы метнуть на Серёжу укоряющий взгляд, который тот всё равно не видит. — Он же теперь от меня не отстанет с просьбами достать такую. — Эй! Вы меня совсем за ребёнка не держите! — вспыхивает Антон, а сам раздосадовано делает себе пометку в голове попросить у Димы такой крови не в тот же вечер, а хотя бы через неделю. Арсений почему-то фыркает. — Мы отвлеклись! — с энтузиазмом возвращается к теме Паша. — Обязываю каждого теперь помогать Антону и проводить с ним по меньшей мере час в день для помощи в развитии способности. Принято? Все нестройно и не то чтобы радостно угукают: даже самому Антону не так уж хочется целых четыре часа в день посвящать этому. — Второй вопрос, который я хотел бы обсудить на собрании, — не обращая внимания на не слишком замотивированную семью, весело продолжает Паша. — У нас что, собрание? — удивляется Арсений, и Антон с ним солидарен: собраниями, как правило, они называют что-то более официальное — мероприятия, для которых нужен кворум и на которых решаются глобальные вопросы. Вроде того, можно ли им оставить хорька и кто за ним будет ухаживать (Антон), перестилать ли им ковёр в гостиной и кто будет этим заниматься (Антон), стоит ли Арсению менять шампунь и так далее. — Собрание, собрание, — подтверждает Паша. Видно, что Арсений хочет возразить, но, судя по всему, сдерживается, под строгим Пашиным взглядом, так что тот продолжает. — Я считаю, что нам нужно хобби, — воодушевлённо выдаёт он. — Но у меня есть хобби, — хмурится Дима. — Нам нужно общесемейное. Для сплочения, — поясняет Паша и осматривает всех так, будто надеется на аплодисменты. — У тебя опять кризис? — вместо этого уныло вздыхает Арсений. — Кризис, если вы не заметили, у Серёжи, и именно поэтому нам нужно общее развлечение. — Э! Я не просил такого! — возмущается Матвиенко, но при этом, судя по всему, он даже не поднимает голову. — И нет у меня кризиса! — Есть, Серёжа, — поучительно возражает Дима. — Просто в этот раз мы решили делать вид, что ничего не происходит, пока ты снова не начнёшь ходить по улицам голый и не уйдёшь с табором цыган. Арсений с Димой единогласно не сговариваясь затягивают основную тему из фильма «Табор уходит в небо». — Я и не собирался! И вообще, до сих пор считаю, что вы все суки, потому что целый год позволили мне тогда так жить! — На этот раз Серёжа даже приподнимается на диване, чтобы окинуть всех обвиняющим взглядом. — А что такое «кризис»? — встревает Антон. — Антоша, кстати, вторая причина, по которой нам нужно сплочение. Не каждый век у нас появляется новый член семьи. — Паша тыкает в Антона пальцем, а потом оборачивается к нему и объясняет. — «Кризисом» мы называем период, в который кто-то из нас немного, как бы помягче выразиться…? — Ебывается, — подсказывает Матвиенко. — Да, точно. Спасибо, Серёженька, — кивает ему Паша и продолжает разъяснять Антону. — Это чисто психологическое. Поживи с наше, будучи в таких вот обстоятельствах, поймёшь. Психика не выдерживает, и в какой-то момент ей нужна перезагрузка. И вот в это перезагрузочное время мы можем вести себя несколько странно. Но это не от нас зависит, просто накатывает что-то… Все погружаются в себя. Это Антон даже при своём ещё несолидном вампирском опыте может понять. Всем нужна перезагрузка, даже людям. А уж бессмертным вампирам так тем более. Он в принципе удивлён, что его теперешняя семья адекватная. Ну. В общем понимании адекватности, конечно. — Ну и что ты там придумал нам в качестве хобби? — интересуется Дима. — Мы откроем собственный квеструм! — сообщает Паша. В очень сильно общем понимании адекватности. * — Ну вот и что нам делать? — вскидывает руки в театральном жесте Арсений, не прерывая свою нервную ходьбу по комнате. — Паша, конечно, не признает, что у него тоже кризис, но разве одной этой несуразной идеи не достаточно? Квеструм! Это подумать только! Антон сидит у Арсения на кровати и уже минут пятнадцать наблюдает за этим представлением. С Пашиного заявления и последующего бурного обсуждения его нецелесообразности прошли почти сутки, но у них в жизни не так много инфоповодов, поэтому Арсений, видимо, решил извлечь из этого максимум. Антон пришёл к нему, потому что подошёл их общий час для развития Антоновой эмпатии, но, как только Арсений запустил его в комнату, он сразу огорошил его вопросом о том, как он относится к Пашиной идее. Антон на свою голову ответил что-то в духе «по-моему, прикольно», и понеслась. — Вот интересно просто, с чего это он в принципе решил, что у нас хоть что-то получится? Конечно, в целом на вас можно посмотреть, и сразу понять, что вы ни на что большее не годитесь с Серёжей, но мы с Позом и Пашей? Развлекать детей? Естественно, мне же больше заняться нечем, у меня же нет важных дел, и в театре меня держат только для украшения… Антон вздыхает и пытается сосредоточиться, абстрагировавшись от Арсовой душнилости. Он думает, что сейчас точно должно быть легко поймать его эмоцию, поэтому напрягается (непонятно зачем — он вообще не в курсе, как работает его эмпатия без касания) и принимается сверлить Арсения взглядом, что не очень просто с учетом того, что тот продолжает быстро перемещаться по комнате. Тогда Антон закрывает глаза и старается визуализировать, как трогает Арсения за руку, ощущая раздражение. Он вкладывает все силы, но у него не получается. Антон открывает глаза. — … и вот тогда получится просто шикарный концепт! — продолжает театрально нудеть Арсений. Антон встаёт и в одно движение оказывается рядом с Арсением, хватая того за руки чуть повыше запястий — шёлковый тёмно-синий халат с широкими рукавами от этого движения чуть задирается. Арсений застывает на месте от внезапности и в целом выглядит удивлённым. Антон внимательно вглядывается ему в глаза, а потом ухмыляется. — Тебе нравится Пашина идея. Арсений аж давится воздухом. — Ты головой ударился? — Тебе нравится Пашина идея, ты в восторге от неё. Тебе только хочется, чтобы все тебя уговаривали. — Антон ликует от происходящего, у него аж щёки горят от удовольствия. — Ты не умеешь читать мысли, — недоверчиво тянет Арсений. Антону даже кажется, что он чувствует лёгкий испуг. — Не умею, но я чувствую, что твоё раздражение наигранное. А я знаю тебя уже давно, поэтому делаю выводы. Тебе нравится этот спектакль. Арсений прищуривается: — Ты знаешь меня меньше двух лет, этот срок не стоит даже выеденного яйца тутового шелкопряда. — Чш, — шикает на него Антон, от чего у Арсения на лице проступает такой детский шок, что это смешно — у него даже слегка приоткрывается рот. Антон игнорирует его и концентрируется на другом: продолжая держать Арсения за руки, он проводит большими пальцами по нежной коже внутренней стороны предплечий, ощущая, как его самого захватывают чужие эмоции. Это одно из самых охуенных чувств, что Антон в целом испытывал в жизни: будто он весь день не мог вспомнить текст песни или чьё-то имя, которое вертелось в голове, ускользая за мгновения до осознания, а теперь вспомнил и может расслабиться. Только с эмоциями Арсения всё в миллион раз круче — сейчас Антон понимает, что недели три был сосредоточен на них, но никак не мог поймать, а трогать Арсения ему было нельзя. Поэтому то, что происходит в это мгновение, ощущается как оргазм для мозга. Антон мысленно даже стонет. — Ты что, стонешь? — У Арсения подлетают брови. Или не мысленно. — Нет, — врёт Антон, пока смотрит Арсению прямо в лицо, пытаясь понять, кажется ли ему, что у того расширяются зрачки. — Ой, да ты тоже пиздишь же постоянно! — предвосхищая то, что может вкинуть Арсений, фыркает он. — Не пизжу, — упрямо гнёт свою линию тот. — И вообще, отпусти меня! Я не понимаю, где твои манеры, где понятие личного пространства, ты не можешь просто так хватать людей и читать их эмоции, ещё и выставляя их дураками! Ты последний хам и придурок! Антон отлично знает себя — он прекрасно понимает, что, возможно, не блещет суперским умом и уж точно не знает и одной сотой вещей, в которых шарит Арсений, но Антон не считает себя тупым, за последние полтора года он много чего выучил, а в людях он отлично разбирался ещё до обращения. Тогда только он называл это чуйкой: всегда понимал, когда кто-то злился по-настоящему, а когда он мог одной тупой шуткой разрядить обстановку, когда можно подойти к человеку с просьбой, потому что у него хорошее настроение, а когда лучше не доставать. Из-за этого Антон нравился людям и легко мог расположить их к себе. В любом случае, если бы он хоть на мгновение почувствовал, что Арсению их положение доставляет дискомфорт, и он правда хочет, чтобы Антон отпустил и свалил, он бы сделал это беспрекословно. (Хотя ладно, это тоже пиздёж — Антон слишком упрямый, чтобы беспрекословно слушаться, если ему что-то нужно, тем более, если это Арсений). Но дело в том, что сейчас он готов отдать руку на отсечение (она потом всё равно вырастет), что Арсений снова не имеет в виду то, что говорит, и ему нравится Антонова близость, нравится, что Антон его не слушается. Причины этого у Антона в голове выглядят настолько нелепо, что он даже немного теряется, хотя всё равно не выпускает руки Арсения. — Ты правда мутил с Петром I? — с бухты-барахты слетает у него с языка, и Арсений, судя по его лицу, снова до жопы удивляется, уже не в первый раз за последние минуты. — Это не то, что тебя касается. — Арсений вскидывает подбородок. — Какое тебе, в общем-то, дело? — Мне интересно, — просто отвечает Антон, даже не обижаясь на резкость — в конце концов, это правда не его дело. — Это же вау. Типа прям вообще охуеть. Из-за тебя, блин, война началась. А сейчас ты вот тут стоишь передо мной. У Арсения смягчаются черты лица и дёргается уголок губ. Антон ощущает, что тот чувствует что-то очень приятное — с распознаванием конкретных эмоций у него пока туго, но Арсений явно польщён. — Он добивался моего расположения, скажем так, — всё-таки соизволяет ответить Арсений, и Антону хочется смеяться от этого. И от абсурдности ситуации, и от того, как Арсению идёт такая наигранная скромность, и от того, как он его понимает. — А теперь ты тут, — всё-таки смешливо повторяет Антон свой главный поинт. — Да, жизнь меня сильно опустила, конечно, раз после Петра Великого спустя триста лет моего расположения добиваешься ты, — притворно вздыхает Арсений. — Чё? — Антон делает большие глаза, чувствуя, как брови теряются где-то в волосах. — Если тебе интересно, то это делается не так, — игнорируя его, Арсений закатывает глаза. — Для начала мог бы хоть комплиментов наговорить. Если бы существовали турниры по охуеванию, Антон бы благодаря жизни с этими объебосами давно уже выиграл бы все призы. «Итак, третье место получают создатели адекватного кино в России за их охуевание от того, что «Бабушка лёгкого поведения» собирает кассу! Второе место получает доктор исторических наук, заслуженный преподаватель истории России 17-18 вв. за охуевание от новости о том, что Пётр I был и по мальчикам, а точнее по вампирчикам тоже! Ну а первое место отходит Антону Шастуну за охуевание от предъявы в духе «ты меня хочешь» от самого бесючего человеко-вампира на свете!». Арсений обязательно бы вмешался в это награждение, чтобы добавить «самого бесючего, умного и красивого!». — Я не собираюсь ни говорить тебе комплименты, ни уж тем более добиваться расположения, ты вообще меня раздражаешь! — абсолютно искренне (если говорить про последнюю часть) выдаёт Антон. — Ага, так я тебе и поверил, малыш, — фыркает Арсений. — Ты постоянно на меня пялишься. На тело, на лицо, на задницу, на губы. Антон мысленно даёт себе подзатыльник. Конечно он пялится, как можно не? Антон искренне не понимает, кем надо быть, чтобы не пялиться Арсению на жопу, тем более, если она мелькает прямо перед глазами. С другой стороны, как в принципе можно пялиться на вампира так, чтобы он этого не заметил? Основная проблема заключается всё же в том, что арсеньевская самоуверенность всё равно пиздец его раздражает, поэтому желание действовать тупо наперекор пересиливает и смущение, и осознание собственного ебланизма. — Я на тебя пялюсь, потому что жду не дождусь, когда ты заткнёшься! — отбривает Антон и чувствует, как к его возмущению примешивается ещё и ощущение того, как уже по-настоящему начинает закипать Арсений. — О-о-о! Вот как ты заговорил. А мне затыкаться зачем? Чтобы ты свои умные мысли вставил? Э-э-э блин, ну знаешь типа, блин, такой ностальгический, ну этот блин! — довольно похоже передразнивает Антона Арсений. — Ой, а ты тут самый умный нашёлся, да? Поуговаривайте меня, пожалуйста, я же не могу сразу сказать, что обоссусь от восторга от прикольной идеи, я же тут типа граф, всякие плебейские детские развлечения не для меня! — совсем непохоже передразнивает Антон Арсения. Со стороны это наверняка выглядит тупее некуда, особенно если вспомнить, что одному из них вообще полтысячелетия, и он мнит себя умным и развитым, а второго в целом нелегко вывести из себя. Опять же, если дело не касается конкретно Арсения. Мгновение, и Арсений хватает Антона, отзеркаливая его положение, и теперь они держат друг друга за предплечья и сверлят друг друга сердитыми взглядами. Антон сначала не догоняет, зачем Арсений это сделал, а потом внезапно чувствует, будто арсеньевское раздражение удваивается. — Что ты…? — Не ты один тут так можешь, — язвительно выдаёт Арсений, и до Антона доходит, что тот воспользовался своей способностью, сымитировав Антонову, так что они сейчас лентой Мёбиуса перекатывают друг другу свои удвоенные таким образом эмоции. — Ну и на хуя? — скептично спрашивает он. — Чтобы ты, блядь, спросил! — бесится Арсений, уже почти крича, хотя, судя по всему, он тоже не понимает, зачем это сделал. Антон думает, как так получается, что всего пару минут назад он искренне смеялся, а сейчас так злится, что его аж колотит. Может, у Арсения помимо способности к имитации есть ещё одна, особая — доводить конкретно Антона Шастуна до белого каления, практически ничего для этого не делая? Удвоенная злость так сильно бьёт в голову, что он вообще не знает, что делать. Сука, как так можно?! Антон чувствует, как у него поднимается верхняя губа, оголяя белые зубы с выдающимися клыками, и, кажется, он неосознанно рычит. Пиздец — раньше с ним такого не происходило. Радует только то, что он не один такой конченый, потому что Арсений снова его зеркалит, и ощеривается в ответ. Они сильнее сжимают друг другу руки, а если бы взглядом можно было испепелить, Антон уже давно лежал бы кучкой пепла на полу под стройными графскими ногами в бархатных тапочках. Этой мыслью Антон распаляет себя ещё сильнее и, не выдержав напряжения, но совершенно не зная что делать, он просто молниеносно вжимает Арсения в стену и впивается ему в рот поцелуем. Дальнейшие события происходят с такой скоростью, что мозг не очень успевает их отследить, поэтому Антону кажется, что он наоборот наблюдает за всем в замедленной съёмке. Вот Арсений, вместо того, чтобы откинуть Антона от себя, притягивает его ближе, отвечая на поцелуй, раскрывая губы и запуская Антону в рот язык. Вот они целуются так, как Антон никогда ни с кем не целовался при жизни, буквально вылизывая друг друга, сталкиваясь языками и зубами, жадно вжимаясь друг в друга. Вот Арсений, кажется, закидывает ему ногу на бедро, и у Антона совсем срывает голову от своего и чужого возбуждения — он, ничего не соображая, перемещает руки и сжимает чужие ягодицы, а Арсений, издавая стон, одну руку запускает ему в волосы, а второй водит по спине, потираясь пахом. А в следующий момент они уже слышат стук в дверь и стремительно отскакивают друг от друга, потому что следом в комнату заходит Серёжа. — У вас тут всё в порядке? — подозрительно спрашивает он, окидывая их взглядом. — Я слышал, как вы начали рычать, а потом удар, и… — Видимо, за доли секунды он понимает, что тут происходило буквально только что, потому что действительно слегка встревоженное его лицо приобретает насмешливое выражение. — И, судя по всему, зря вас прервал. Антон сам переводит очумевший взгляд на Арсения, и тот выглядит так охуенно, что он чуть не стонет: растрёпанные волосы, сбившийся халат, приоткрывающий мраморные ключицы и часть плеча, тяжело вздымающаяся грудь и голодные зрачки, почти заполонившие радужку, от чего глаза кажутся темнее, чем есть на самом деле. — Ебать вы тут устроили, конечно, — присвистывает Серёжа, и Антон с трудом отводит взгляд от такого соблазнительного сейчас Арсения, чтобы проследить, куда смотрит Матвиенко. На стене за Арсеньевой спиной виднеется очевидная вмятина и трещина, как в каком-то мультфильме, и Антон немного охуевает. — Я, эм, пойду… Мне там надо, — совершенно бессвязно бормочет Арсений и вылетает из собственной же комнаты. Антон по привычке пытается отдышаться — если даже Арсений за пятьсот лет не привык к тому, что это условность, то Антону вообще кажется, что у него в лёгких нет воздуха (что как бы правда), так у него кружится голова. Серёжа мерзко хихикает, а Антон несчастно думает, что с этого момента его жизнь станет ещё более ненормальной, чем раньше.