После взрыва

Иди в обход и напрямик, Но помни — ни один Не станет в этой битве победителем. Я жду тебя у выхода И входа в Лабиринт — Единственной родной Для нас обители. Влево шаг, поворот, Тупик — назад. Значит вправо. Вперёд! Закрой глаза. В этом замке знаком тебе каждый зал, Просто вспомни то, что ты знал. Ясвена

Я провёл с ними меньше дня. Всего пять, может, шесть часов. И всё это время меня не покидало стойкое ощущение дежавю. Как будто все они уже — и очень давно — были частью моей жизни. Важной частью, чертовски значимой и остро мне необходимой. Серьёзная Конан с бумажной розой в фиолетовых волосах, нетерпеливый и грубый, как наждачка, Хидан, Сасори — тот самый художник, что нарисовал красную луну, на которую я залип под дверью… Они были разными, настолько, что встреть я их случайно, вряд ли бы заметил что-то общее. То, что их объединяло, лежало глубже, вторым подкожным слоем, некой константой равновесия. Это было едва уловимое ощущение опасности, которое нарастало подобно встающей посреди океана волне, когда они сближались. Чем ближе — тем выше и неизбежней. Она могла накрыть меня с головой, эта волна, но я знал, что не накроет. Мне было хорошо с ними. Легко. Просто. Так хорошо, легко и просто, как никогда и ни с кем раньше. С «Эльфом» было сложнее. Они делали его хаотично, на отъебись, кусками, мне надо было собрать игру целиком. И сделать это идеально. Так, чтобы Пейн не захотел меня отпускать. Я провёл с ними не больше шести часов, но уже хотел остаться. Остаться насовсем. Поэтому, когда они разошлись, я ещё долго разбирался с тем, что успел сделать Джузо, пытаясь понять его логику и на её основе выстроить свою. Срубать меня стало глубоко за полночь. Какое-то время я ещё боролся с собой, потом вспомнил про диван в кабинете Пейна, подумал, что раньше восьми он наверняка здесь не появится, а значит, не заметит моего ночного вторжения, если я проснусь до его прихода. Откуда мне было знать, что он ненормальный и заваливается на работу ещё до шести? Впрочем, он даже не разозлился. Скорее, растерялся от моей наглости. Умываясь, я решил, что это хорошо. Он должен был видеть меня. Замечать. Запоминать. Я должен был удивлять его. Отпечатываться на изнанке его век. Все эти две недели. Так у меня было больше шансов остаться. Сварив кофе покрепче, я снова погрузился в игру. Ей пока не хватало локаций последнего уровня — это была задача Сасори на сегодняшнюю ночь. И я был уверен, что он принесёт их. Так и вышло. Я спиной почувствовал, как он вошёл. Быстрой походкой прямо к моему столу. Подтянул кресло. Плюхнулся в него. Белое пончо поверх тёмно-зелёной рубашки с рукавом до локтя. Фиолетовые синяки под глазами. Грязно-красные волосы спутанными прядями на лбу. Пил что ли всю ночь? — Привет, — голос с лёгкой хрипотцой, заспанные глаза. Встряхнул рюкзак, вытащил толстый растрёпанный скетчбук. — Сделал эскизы. Смотри. Пролистал несколько страниц. Ткнул пальцем в середину исчерченного карандашом листа. Комната пыток в деталях. Изогнутые крюки на цепях, свисающих с потолка, грязный стол с ножами и лезвиями всех мастей, вкрученные в стену штыри с железными кольцами — ошейники, наручники? Что, блять, за чертовщина? — Сейчас покажу в деталях, — перевернул лист. Стол с орудиями пыток крупным планом. — Ты уверен, что это то, что надо? — я сомневался. — А то! — он ухмыльнулся. — Мы сделали пять «Эльфов». Там были такие упоительные версии, как ванильное мороженое. И хер они заходили. Настоящее бабло мы срубили с кишков по стенам. Так что, смотри дальше. Он перевернул страницу. Какой-то мальчишка с чёлкой на левый глаз, взгляд с листа — выстрелом прямо в голову. Быстрый шорох бумаги, переворот — штыри из стены в кровавых разводах. У меня задрожали руки — от кончиков пальцев эхом до самых плеч. — Стой, кто это? — Где? — Сасори обернулся. Я схватил скетчбук, перелистнул назад. В глазах потемнело. Острая боль ударила в виски. Врезалась в них двумя железными болтами с крупной резьбой, точными круговыми движениями — глубже и глубже. Я не мог на него смотреть. И не смотреть — не мог. Перед глазами медленно растекалось высокое синее небо, расцветающее жёлто-красными, багряными, ядовито-сиреневыми всполохами. Оно взрывалось это небо, рассыпалось на пиксели, и вместе с ним взрывалось и рассыпалось моё сердце, моя жизнь, моё прошлое, настоящее и будущее. Всё разом. Чьи-то руки схватили меня за плечи, откинули назад, пальцы вцепились в подбородок, приподняли голову вверх, прижали что-то холодное к переносице. — Итачи, Итачи, блять! — сквозь вату в ушах донесся до меня встревоженный голос Сасори. — Итачи! Я вдохнул ртом. По-другому не мог. Что-то горячее затекало в уголок губ, стены и потолок кружились в странном немом хороводе. Лицо Сасори с расширенными от страха глазами склонилось надо мной. — Итачи! Я провёл языком по губам. Кровь. Из носа. Что за хрень? — Ты спал сегодня? Ел что-нибудь? — его руки сжали мне плечи. — Нет, то есть спал… — голос сорвался. Впервые за тысячу бесконечных лет захотелось зарыдать. Непонятно от чего. Сасори отпустил меня. Схватился за телефон. — Конан, зайди куда-нибудь, захвати поесть, чего-то такого, чтобы прям поесть, да, да, и пусть разогреют. Снова склонился надо мной. Я придержал рукой салфетку, которую он приложил к носу. Кажется, кровь остановилась. Что со мной случилось? Никогда же такого не было… Взгляд упёрся в раскрытый разворот скетчбука. Несколько тёмно-коричневых пятен расплылись поверх рисунка. Моя кровь. Одно из них прямо на подписи — Дэй. Дэй? — Кто это, Сасори? Он опустился в кресло, всё ещё встревоженно изучая моё лицо. — Не знаю. Просто парень. Бармен из паба. В западном Ньютауне. Вчера нарисовал. Ты в порядке? Я не ответил. Я рассматривал его рисунок. Мальчишка улыбался. Отчаянной, безрассудной, невыносимо счастливой улыбкой. Улыбкой самоубийцы, уверенного в том, что смерть — это победа. Самая важная победа. Самая желанная. Но так не должно быть. Так — не должно. Я вдруг вспомнил, что уже видел его вчера днём. Разбил его смартфон. Правда, там, на перекрёстке, он был совсем не таким, как на рисунке Сасори. Там он был обычным. — Что на нём надето? — я провёл пальцем по нарисованному плечу. Я откуда-то знал, что эта сетка сделана из тончайшего, как шёлк, и крепкого, как броня, металла. Кунай его точно не пробьёт. Какой, нахуй, кунай? — Без понятия, — Сасори пожал плечами. — На нём была майка с воротом под горло. Чёрная. Чистый секс, Итачи. Не знаю, почему я её не нарисовал. Ему, кстати, рисунок не понравился. Сказал, что это не он. Всего лишь моя пьяная фантазия. — Но это он, — тихо сказал я. — Дэй. — Имя соскользнуло с кончика языка, стукнулось о край зубов, замерло на губах. Привычно, знакомо, больно. Сасори вскинул бровь. — Ты что, его знаешь? — Нет, — я покачал головой. — Не знаю. Но, кажется, видел вчера на перекрёстке. Сбил с ног. Ударил случайно. — И не остановился? — Сасори смотрел на меня с искренним удивлением. — Ну ты даёшь! Если бы я сбил его с ног… — он мечтательно закатил глаза. — Ну, блять, сам бы упал сверху. Я словно увидел это. Увидел, как Сасори всем телом нависает над ним, запускает руку в его волосы… Внутри что-то сжалось. Я с силой оттолкнул очередное наваждение. Закрыл скетчбук. — Давай уже работать. Сасори ещё раз смерил меня встревоженным взглядом, встал с кресла и кивнул головой. — Давай.

***

В тот же день я познакомился с Кисаме и Какузу. Эти двое появились в офисе позже других. На минуту мне даже показалось, что к нам ввалились личные охранники Пейна — оба в шрамах, высокие, широкоплечие. Странные и неуместные среди рабочих столов, моноблоков и чашек с остывшим кофе. — Знакомься, Итачи, — окликнула меня Конан. — Это наша главная боевая сила, на ней только и держимся. Подмигнула парням и сделала многозначительное лицо. Кисаме одарил меня острой акульей улыбкой и плюхнулся за стол напротив. Какузу пробурчал что-то невнятное и устроился в дальнем углу. Из-за огромной монопанели Сасори я его почти не видел. Зато его хорошо видел Хидан. Между ними тут же разгорелась перепалка из-за каких-то невыплаченных Хидану денег и грязной посуды в раковине. Хидан орал, Какузу отплёвывался коротким матом. Я представил, что они живут в одной квартире и каждый их вечер — как минное поле. Один неверный шаг — взрыв. Взрыв? Расчерченное смертельной радугой небо. Наверное, что-то произошло с моим лицом в этот миг, потому что Кисаме меня окликнул: — Эй, ты в норме? Я усмехнулся. — Не совсем. — То и видно, — он скривился. — И где тебя только Пейн откопал? Вид тот ещё. Мятый. Меня передернуло. На себя бы посмотрел. Тоже мне икона стиля. Короткий ёжик тёмно-синих волос в разные стороны, выцветшая футболка, шрамы эти на лице и руках… — У тебя не лучше, — огрызнулся я. Он скрипнул зубами и вдруг улыбнулся. — Не спал почти. В общем, не обращай внимания. Просто ты сидишь за столом Джузо. Меня от этого дёргает. Ну конечно. Джузо. Сасори сказал, он как-то страшно погиб. Прямо тут, у дверей офиса. Мне почему-то захотелось извиниться. Как будто он погиб из-за меня. Или для меня. Чтобы я мог позвонить сюда. Проснуться здесь сегодня. Кисаме махнул рукой. — Забудь. Пейн всё равно выяснит, что по чём. И если это было не случайно… — он сжал и разжал кулак. — Ну, ты знаешь Пейна… Я насторожился. Он что, думает, мы с Пейном старые приятели? Что я здесь не по объявлению, а по личному приглашению их запирсингованного босса? Было бы не плохо, но увы. Мне стало смешно. — Не так хорошо, как кажется. Никогда бы не подумал, что кто-то может прийти на работу в полшестого. Пейн удивляет. — А ты тут в шесть что делал? — Кисаме смотрел на меня с нескрываемым любопытством. Я не стал врать. — Спал. На его диване. И сегодня, видимо, буду. — Жить негде? — никакого сочувствия в голосе. Наоборот, он словно обрадовался. — Мне вещи из общаги надо забрать. Так что да. Негде. И раз мой мятый вид тебе не нравится, ну… утюг подгони как-нибудь что ли. — Я могу тебе комнату с утюгом подогнать. Такой вариант устроит? — Ты серьёзно? — я растерялся. — Мы с Джузо, — он поморщился. — Снимали хату на двоих. И теперь мне надо либо соседа найти, либо съехать. Я думал съехать. Но… Так как? Хочешь в долю? От работы, кстати, всего ничего. Полквартала. Я чуть на шею ему не бросился. Еле сдержался. Мне давно, очень давно не везло так — по всем фронтам сразу.

***

Вечером, перед тем как уйти, я заглянул к Пейну. Он сегодня с нами почти не разговаривал, зашёл пару раз, ещё до обеда, и больше не показывался. Когда я открыл дверь, он с кем-то говорил по телефону, голос — язвительный и острый как скальпель. В кабинете холодно, кондиционер на полную мощность. Увидев меня, сбросил звонок, не прощаясь. — Извини, что отвлекаю, — мне вдруг подумалось, что можно было и не заходить. Какая ему вообще разница, останусь я тут на ночь или нет? — Просто хотел ещё раз сказать спасибо. За то, что вчера разрешил здесь остаться. Он окинул меня кислотным взглядом. Прищурился. — А сегодня что? — Нашёл, где спать. Кисаме предложил. У него комната свободна. — Знаю, — Пейн нахмурился. — Только не врублюсь, с чего бы вдруг. Закусил губу. То ли разозлился, то ли расстроился, чёрт его знает. — Ладно. Можешь идти. Раз предложил. Я чуть не расхохотался. Разрешил, значит, и одобрил… начальник. Не, он точно ненормальный. А я? Почему мне от этого так весело? И почему так хочется ему доверять, наперекор внутреннему голосу, который прямо сейчас требует схватить ноги в руки и бежать отсюда, не оглядываясь? И что это за странное чувство, будто рядом с ним я чуть лучше знаю, кто я? А если останусь, смогу узнать до конца. Меня качнуло. Как сегодня утром, когда я смотрел на рисунок Сасори. Дэй… Я сделал шаг назад, толкнул дверь плечом. — Тогда, до завтра, — сказал зачем-то, попытался улыбнуться, но понял, что вместо улыбки вышло что-то неуверенное. Кривое. Пейн проводил меня растерянным взглядом. Кажется, с ним тоже что-то происходило. И ничего хорошего в этом не было.