После взрыва

Твой взгляд и по моим венам Одновременно. Ты срываешь с меня кожу, На что это похоже? DaKookа

Я надеялся, что со временем меня отпустит. Ну отпускают же людей страшные сны? Наверное, отпускают. Ты проснулся — всё кончилось, живёшь дальше. Так ведь у всех происходит? Но я точно ко всем не относился. Потому что меня не отпускало. Наоборот, с каждым новым днём мне становилось только хуже. И сны... ёбаные сны набрасывались на меня, как стая диких ворон, стоило лишь закрыть глаза. И ладно бы мне снился тот сумасшедший художник, ладно бы он орал на меня, пиздил по лицу и до крови кусал за плечи, я теперь хотел таких снов, честное слово. Таких цельных, чётких, которые можно было хоть как-то осознать. Но нет. Нет. И нет. Мне снилась всякая хрень. Яркая, обрывочная, бессмысленная хрень. Чёрная ткань в красных облаках, острая боль в позвоночнике, белые птицы с глиняными крыльями, широкие соломенные шляпы — с полей свисают длинные кисти — под ними не видно лиц, хруст песка на зубах, рваные шрамы на предплечьях, тёмные подземные коридоры, кровь под ногтями и взрывы, взрывы, взрывы… А ещё мне снился тот парень с перекрёстка. Но тоже не целиком. Как это не целиком, Дэй? Как это, блять, не целиком? Да вот так. Кусками. То рука в разрезе плаща, то безумный взгляд пронзительных красных глаз — бежать и прятаться, Дэй, бежать и прятаться, — то длинная чёрная прядь вдоль бледной щеки, то ровная, словно из мрамора высеченная линия скул… моя ёбаная линия красоты, которую нельзя повторить ни в карандаше, ни в глине, моё ёбаное наказание, моё невыразимое «я всё равно буду тебя ждать». Как рассказать про сон, который взрывается, распадается на пиксели, ни во что не складывается, и в котором я всё время жду? Жду его возвращения. Я, блять, не знаю — как! Я не знаю! Но самое ужасное, что вскоре я начал видеть эти сны, даже когда не спал. И это была полная, окончательная катастрофа. Это был пиздец. Пиздец всему. Я стоял за стойкой бара и смешивал коктейль для какого-то мужика, что сидел напротив и лениво дымил мне в лицо паршивой сигаретой. Просто стоял и смешивал коктейль, сидел на траве у входа в пещеру и лепил маленькую птичку, лепил маленькую птичку, смешивал коктейль и смотрел в тенистый просвет между деревьев, смотрел, стараясь не смотреть, одним глазом из-под густой чёлки, чтобы, когда они появятся, казалось, будто я сижу, леплю, смешиваю коктейль и вообще занят, и нет мне до них никакого дела, до него — особенно. Но когда они появились, два смутных силуэта, как всегда в моих снах, распадаясь на куски, мне захотелось сорваться с места, броситься им навстречу, ему навстречу, обхватить руками, сделать что-то, чтобы удержать его, наконец-то удержать его целым. Но я не то что вскочить, пошевелиться не мог. Так и продолжал смешивать коктейль, пока не услышал шорох гравия под его ногой, совсем рядом, не вскинул глаза и не встретился с его холодным равнодушным взглядом. Равнодушным и пустым как ночное небо без звёзд. Небо, которому на меня плевать. Ненавижу его за это. — Ненавижу! Я прямо так и сказал, громко и чётко, в лицо мужику, что всё это время курил и терпеливо ждал свой коктейль. Он поперхнулся дымом и закашлялся. Я пялился на него и, охуевший, хлопал ресницами. — Что ты сказал? — спросил он наконец. Целую вечность кашлял, кажется. — Это я не вам, — еле выдавил я, чувствуя, как краснею весь, от кончиков ушей до пяток в кедах. — А кому? — он тупо обернулся по сторонам, словно здесь мог быть кто-то ещё. Но никого не было. В пабе, как назло, было пусто. Только мы с ним. — Это я себе. Это я про себя, — я протянул ему бокал и виновато улыбнулся. Зря улыбнулся, дебил. — Ненавидишь себя? — он сделал глоток и смерил меня оценивающим взглядом. — Ну это ты зря, детка. Хочешь, я это исправлю? Сделаю тебе так хорошо, что от ненависти следа не останется. Мне захотелось схватить его за волосы и ёбнуть башкой о барную стойку. Хорошо он хочет мне сделать, урод. Себе он хочет хорошо сделать, а не мне. Я сжал зубы. Не грубить. Не материться. Не трогать клиента руками. Стоять смирно, Дэй. Так, как ты стоишь обычно. Вести себя так, как ты ведёшь обычно. С чего ты взял, что можешь ударить человека? Кого ты хоть раз ударил? Да я столько мудаков замочил! Я понял, что меня снова уносит. Тряхнул головой. Сосредоточился на пьяном мудиле. Снова ему улыбнулся. — Нет, спасибо, но я с парнями не сплю, — сказал зачем-то. Он ухмыльнулся — развязно и пошло. — Да ты просто не пробовал! — облизнул губы. — Не бойся, я буду аккуратно. Чего, блять, он будет? И как с ним разговаривать, если башкой об стойку нельзя? А может, всё же рискнуть? Вдруг меня отпустит? Вдруг после этого всё прекратится? Но не с этим же, Дэй, не с этим же! Уж лучше виртуальное порно. Всё-таки виртуальное порно. В общем, я попросил у Тоби ту его игру. Ужасно стыдно было. Но я готов был схватиться за любую соломинку. Лишь бы она меня выдержала. Лишь бы не сломалась. Игра называлась «Кровавый эльф». Я как только название увидел, сразу понял — не стоит ввязываться. Но всё равно достал из картонного конверта овальную железную таблетку с красной кнопкой по центру. Всё равно натянул виртуальные очки. А когда увидел этого самого эльфа, начал ржать, как ненормальный. Какой идиот его вообще нарисовал? Тёмно-коричневый торс стероидного качка, белые, блестящие стринги, серебристая грива до плеч, длинные заострённые уши и распухшие губы в призывной улыбке. — Привет, малыш, — говорит, — я так соскучился, иди ко мне. Счас, разбежался. Вот возьму и вдарю с ноги. Это же игра, не паб, тут можно! Но вдарить я не успел. Потому что хрен знает, как в этой игре всё устроено, но… Мы были с ним в небольшой комнате, посреди — застеленная синим покрывалом кровать, единственный предмет мебели. Он на ней полулежал, а я стоял у двери, на расстоянии нескольких шагов. Чтобы врезать ему как следует, мне надо было эти несколько шагов сделать. Он же никаких шагов не делал. Просто оказался рядом со мной. В мгновение ока. Вплотную. Притянул меня к потной горячей груди (именно так это и ощущалось, как пот и жар) и положил руку на спину. Коснулся позвоночника. И тут я заорал. Заорал и сорвал очки. Сложился пополам. Стукнулся лбом о коленки. Вцепился зубами в запястье. Мне не нужен был эльф. Я и без него знал, как это — когда тебя касаются так. Знал лучше всего на свете. Я вспомнил это прикосновение в тот день, когда мне приснился художник из паба, вспомнил и сразу же смыл в раковину вместе с кровью из носа. Теперь оно вернулось. Как длинная глубокая царапина через всю щеку, от уголка губ до самого уха, вдоль которой он провёл пальцем. Нежно, почти не трогая, и в то же время трогая так, что я разжал сомкнутые на запястье зубы и застонал. Словно не по щеке, а по самому сердцу. Прямо там, глубоко внутри меня. Куда никому, кроме него, не дотянуться. Та самая рука с фиолетовыми ногтями, что он положил мне на плечо, когда я упал перед ним на колени. Та сама рука, к которой я хотел припадать лицом, лбом, губами… под моей майкой, на моей спине, между лопаток, вдоль позвоночника, гладит, сжимает, надавливает, цепляет за пояс штанов, скользит по животу к паху, задевает так, что сносит голову. Отрывает напрочь... «Да» — сердце заходится глухим стуком, «да» — слетает с языка, на котором тает терпкий вкус его кожи, под которым бьётся тонкая жилка… я жадно прикусываю её и тут же зализываю, прикусываю и зализываю… касаюсь, касаюсь, касаюсь его шеи, пока только шеи, но я хочу больше, я хочу дальше, я хочу ниже, влажно, глубоко, жарко, губами, языком, ртом хочу... я впиваюсь пальцами в его плечи, тяну его к себе и чувствую, как он отзывается на каждое моё движение — дрожью, сорвавшимся дыханием, моим именем «Дэй… Дэй… Дэй…» Никогда так, ни с кем так… Не останавливайся. Только не останавливайся. Я не остановлюсь. Я лежу на полу в своей комнате. Смотрю в потолок широко распахнутыми глазами и не помню ни лица его, ни имени. Но я помню, как сильно он меня хотел. Я помню, как хотел его. И я хочу его снова. Прямо здесь. На полу. Пусть он сделает со мной всё, что не сделал тогда, пусть перестанет уже жалеть меня, беречь меня, заботиться обо мне. Пусть перестанет уже. Пусть на колени поставит, нагнёт, волосы на кулак намотает, пусть лицом в паркет, больно пусть, жёстко, грубо — пусть как угодно. Пусть возьмёт уже. Просто возьмёт. Потому что я умереть под ним хочу. Один раз, но наверняка. И чтобы он в этот миг был во мне. Чтобы я никому уже никогда не принадлежал после этого. Даже себе. Только ему. Я сажусь, притягиваю колени к подбородку, обхватываю себя руками и реву. Просто рыдаю. Откуда во мне столько слёз? Больше чем крови, блять. Они текут по щекам, от них промокают джинсы там, где я вжимаюсь в коленки лицом, я слизываю их с губ, размазываю ладонью по подбородку, давлюсь ими, захлёбываюсь… Мне хуёво. Почему он не знает, как мне хуёво? Кто забросил меня в этот город? За что? Что я натворил там, чтобы оказаться здесь? Без него. Потому что парень, который толкнул меня на перекрёстке, — это не он. Просто кто-то похожий. Его здесь нет. Я оставил его там. В тот момент, когда оторвался от его рта и встал во весь рост. Зачем я встал? Я не помню. Я тот ещё дебил, да.