После взрыва

Кровь на танцполе. Наша кровь на танцполе. Мы — кровь на танцполе. Слышишь, кровь на танцполе! Mujuice

Помнишь, как я ввалился в вашу с Кисаме квартиру с хохотом, разбитым ртом и в закапанной кровью футболке? Как ты стоял и смотрел на меня своими невероятными глазами, словно распахнутыми в ночь форточками? Как я спросил тебя: — Ты что всерьёз думал, что я не могу получить по роже? Ты кивнул в ответ, а потом начал орать так, будто тебя прорвало. Как трубу под раковиной. Кипятком. В тот день мы впервые столкнулись с западной полицией. Здесь, в восточном Ньютауне. У нас был совет. Надо будет взять тебя на совет как-нибудь, когда вернусь. А то ты, наверное, думаешь, что это что-то большое, значительное и важное. На самом деле — сходка кучки преступников, которым к тому же, кажется, скоро перекроют кислород. Так вот, мы там в пух и прах разосрались друг с другом, на этом совете. До мордобоя, правда, не дошли, решили разойтись миром. А когда, огрызаясь, добрались до парковки, из-за угла нарисовались они — ублюдки с опущенными на лица забралами. Хер узнаешь, кто там под непробиваемым чёрным стеклом. С резиновыми дубинками и электрошокерами. Думаю, тогда они хотели просто показать нам, что мир сдвинулся. Чтобы мы вдруг и все разом поняли – так, как было, больше не будет. Они ведь знали, кто мы. Знали, на кого поднимают руку. Люк (Люк отвечает за веселье во всём Ньютауне) оказался самым быстрым, нырнул в свою тачку и ударил по газам. Свалил. А мы остались вчетвером против своры спущенных с цепи псов. Как загнанные за флажки волки. И без этих тварей — злые и нервные. Не смогли сцепиться друг с другом — отлично, сцепимся с этими. Нам было плевать, с кем драться. Хороший замес получился, в общем. Люблю такие. Никто из этих уёбков в шлемах не стрелял, хотя каждый был с кобурой на поясе. Стрелять начал Дэйчи, когда мы уже валялись все, полузатоптанные. У него всегда есть чем, но первым он обычно не начинает. Это был знак для нас, чтобы мы съёбывались, пока он отвлекает их. Мы и съебались. Я даже умудрился байк там не оставить. Оставил бы — нашёл потом кучу металлолома. Короче. Я немного покружил по району, проверил, есть ли за мной хвосты — не было ничего такого, и вдруг обнаружил себя прямо под окнами вашего с Кисаме дома. Кровь из разбитого рта, как назло, не останавливалась, я заебался её сплёвывать — зуб они мне всё-таки выбили, суки, — правую скулу разнесло, там тоже было горячо и липко, поэтому я и решил заскочить к вам — отмыться и отдышаться. Так себе объяснение. Потому что на самом деле я хотел напугать тебя. Развести на эмоции. Вызвать страх. За меня. И хорошо попал, вовремя, потому что Кисаме дома не было. Был только ты. И ты орал на меня. — Какого хера, Пейн! А если бы тебе башку разбили? А если бы мозги по асфальту? И ты ржёшь? Смешно тебе? Псих! — Где Кисаме, — с трудом сдерживая смех, спросил я. Так, словно твой крик был мне по барабану. На самом деле нет. Мне понравилась твоя почти-истерика. Только после этого вопроса ты её прекратил — хвалю тебя за выдержку и самообладание. — Нет его, — и распахнул дверь в свою комнату. Я прошёл за тобой. Ты ткнул пальцем в письменный стол. — Сядь сюда. Там вообще-то была кровать, но ты показал на стол. Я вскинул разбитую бровь. — Садись, говорю. — В голосе сталь. Сердитый такой мальчик. Смешной. Какой же смешной ты был! Но я сдержался. Послушно сел и выжидающе уставился на тебя. Ты развернулся и вышел. Зашуршал чем-то в комнате Кисаме. Я сидел и терпеливо ждал, размазывая кровь по губам тыльной стороной ладони. Покатываясь от хохота внутри. Потом ты вернулся. С какой-то коробкой в руках. На мгновение застыл в дверном проёме. Серьёзный. Сосредоточенный. Я окинул тебя взглядом. Тут же представил, как раздвигаю ноги и обхватываю тебя ими. Сжимаю твои бёдра. Притягиваю к себе. Закусил губу. Ты подошёл, поставил коробку рядом со мной, открыл. Я с любопытством заглянул внутрь. Присвистнул. — Ну и допотопная же у вас аптечка! Как вы живы-то до сих пор? Ни одного НАНО-препарата. Йод? Зелёнка? Бинтик? Итачи, ты серьёзно? Ты смутился. — Нас так не херачат. Нам нормально. Просто подними голову. Это не больнее, чем то, что уже произошло. Ты плеснул на ватный тампон какой-то прозрачной жидкостью и аккуратно провёл им по разбитой скуле. Я слегка поморщился. В тот день ты узнал, что я тоже уязвим. Правда, ты не знал тогда, что главная моя уязвимость, главный баг в моей программе — это ты сам. Ты, Итачи. А я знал. Уже тогда знал. А ещё я знал, что все мои попытки добиться от тебя ответной реакции — пусты и бесполезны. Это было как с Конан. Как с Конан, которая любила меня, но не хотела быть со мной. Как с ней, но в сто раз больнее. Потому что она была права — у меня от неё никогда не сносило крышу. От тебя сносило. Рвало в клочья. Но что бы я ни делал, как бы ни пытался показать это, ты оставался холоден и равнодушен. Даже когда сидел на моём байке и обнимал меня обеими руками. Это было вынужденное объятие. Я так его чувствовал. И знал, что так и есть. Я много для тебя значил, но, как и Конан, ты не хотел быть со мной, даже не думал об этом, даже не пытался это представить. Просто — нет. Но если Конан я мог отпустить — слышишь же, у меня не сносило от неё крышу, — то тебя отпустить не мог. Никак. И пока ты делал что-то с моим лицом своим дурацким йодом, я думал, что не за горами момент, когда голову мне всё-таки оторвёт. Оторвёт напрочь. И хер знает, что я тогда с тобой сделаю. Мне очень, клянусь тебе, очень хотелось оттянуть его, этот момент, отсрочить его, но… я знал, что не смогу. Чем больше я в тебя врезаюсь, чем сильнее об тебя бьюсь, тем он ближе. Уже совсем рядом. Совсем рядом, Итачи. Я снова представил, как сжимаю твои бёдра своими. С мучительным, мазохистским почти удовольствием представил. Голова разом стала пустой и тяжёлой, в горле пересохло. — Принеси воды, — попросил хрипло. — Подожди. Ещё чуть-чуть… Ты, блять, достал меня со своим йодом и перекисью водорода. Я с силой толкнул тебя в плечо, откидывая в сторону. — Сейчас. Воды! Ты бросил на меня рассерженный взгляд. Швырнул на стол окровавленный кусок ваты. — Сам, значит, закончишь, — и быстро вышел из комнаты. Сука. Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю. Никакой йод не поможет. Впрочем, сейчас уже представляешь. Сейчас ты знаешь, на что я способен. Знаешь лучше, чем мне хотелось бы. Тогда… О чём ты, блять, думал тогда? О чём ты думал, Итачи? Ты вернулся с кружкой. Протянул её мне. Вода была тёплой. Но я выпил её залпом. И только потом недовольно спросил: — Холодной у вас тоже нет? — Нет, — огрызнулся ты. — Слушай, Пейн, прекращай. — Что прекращай, блять? Мне вообще-то больно! Тут я не соврал. Я словно разламывался на куски. Мне хотелось вывести тебя из себя. Разозлить. Снова заставить орать. Я не выносил это твоё ледяное спокойствие. Эту твою выдержку, за которую хвалил, — не выносил. Я всё в тебе не выносил. Не выносил, раз не обладал этим. Почему так, Итачи? Откуда в нас эта тёмная, звериная жажда владеть тем, что любишь? А если не владеть, то разрушить, сломать, извратить, испоганить к хуям? И откуда столько боли в таком хорошем вроде бы чувстве? Я о любви. Странно, наверное, слышать от меня это слово. А я только его пишу. По сути, только его. И сдаётся мне, что я пытаюсь оправдаться. Что вся затея с дневником про это. Про попытку стать лучше в твоих глазах. Чище что ли… Невозможно, да? Ну и на хуй. На хуй, Итачи. Я оттолкнулся от стола. С наслаждением расправил плечи. Качнулся на пятках. — Всё в порядке, западный мальчик. Со мной всё в порядке. Ты вскинул подбородок. Я скользнул взглядом по твоей шее. Ртом бы туда. Языком. Зубами. Закусывать и зализывать. Снова и снова. — Ты можешь остаться. Правда, Пейн. Я позвоню Кисаме, он заскочит в аптеку. Возьмёт что-нибудь нормальное. Я усмехнулся. — Нет. Ни одна аптечная хуйня мне сейчас не поможет. — А я могу что-то ещё сделать? Можешь. Ты — можешь. Но не захочешь. Я молча иду к двери, ты — за мной. Вдох. Выдох. Оборачиваюсь. — Ты нашёл того парня? Которому должен за смартфон. Ты вздрагиваешь. Отводишь глаза. Стараешься выглядеть спокойным. Но я уже подставил тебе подножку. Уже заставил тебя покачнуться. — Я не искал. Ты же сам сказал… — А ты взял и согласился, да? Послушный такой ребёнок? Ты сжимаешь кулаки. Ага. Вот оно. Ну давай. Давай, Итачи! — Ты чего от меня хочешь? Какого хера, вообще? — как кулаком в висок, дважды. — Чего, Пейн? Много чего. Слишком много. Так много, что даже страшно. Мне самому — страшно. — Ничего, — я толкаю дверь. — Спасибо, что помог. И привет Кисаме. Не пугай его только. Не рассказывай, что люди в бронежилетах возили меня лицом по земле. Я вываливаюсь в подъезд. — Пейн, стой! — ты, кажется, решил меня удержать. Но я уже несусь вниз по ступенькам. Чем дальше я от тебя буду, тем лучше. Тебе же лучше, сука. Тебе же.

***

Мы круто сработали с теми страховыми компаниями. Они хорошо заплатили нам за то, чтобы вернуть доступ к своим серверам. Это было твоё первое дело с нами, и когда деньги легли на наши счета, я заплатил тебе больше, чем ты рассчитывал. Ты заметил тогда, что зря. Но я только рассмеялся в ответ. — Скажи ещё, что ты недоволен. — Доволен. Просто я ведь не один всё это сделал. Справедливость? Ты за справедливость, Итачи? Какое небо сбросило тебя мне на голову? Впрочем, ты ошибался. Когда говорил, что ты лишь звено в моей команде. Ты был больше. Во всём, что мы потом делали, ты играл главную роль. Мы двигались благодаря твоей способности думать на пять шагов вперёд, анализировать, сопоставлять данные и делать выводы, благодаря твоей дерзкой логике и какому-то особому хакерскому чутью. Никто из нас не обладал им в полной мере. Только ты. И когда мы взялись за банк — небольшой банк, но владели им люди из НАНО — я позволил себе расслабиться. Приглушить сомнения. Дать тебе свободу делать так, как ты видишь. Поэтому твоё внезапное появление в моём кабинете, встревоженные глаза и дрожащий голос, не на шутку меня испугали. — Слушай, Пейн, что-то не так с нашими системами, — ты подвинул кресло к моему столу, облокотился на него. Сидел и кусал губы. Подбирал слова. Я заставил себя сосредоточиться. Не думать о том, как хорошо было бы сейчас запустить руку тебе под рубашку и кончиками пальцев почувствовать твою тревогу. — Чётче, Итачи. Что не так? — Как будто кто-то ещё здесь. Шпионская программа. Вирус, который следит за тем, что мы делаем. За нашей работой с банком. Кто-то, кого я не вижу и не могу найти. Хотя пытаюсь второй день. Что-то оборвалось внутри. — Второй день? — я не верил. — Ты второй день подозреваешь, что в нашей системе — вирус и только сейчас говоришь об этом?! Если бы это был Хидан, я бы ему врезал, клянусь. Впрочем, Хидан бы такого себе не позволил. Хидан бы пришёл ко мне сразу. Сразу, как заметил. Он не заметил? — Понимаешь, его вроде и нет… — ты поморщился. — То есть я не уверен, что он есть. Я с таким ещё не сталкивался. Когда кажется, будто что-то происходит, но на самом деле — не происходит ничего. Может, это со мной проблемы… Не с системой. Что ты, блять, несёшь? С тобой только одна проблема, и эта проблема — я. — Покажи мне, — я развернул монопанель. — Покажи, что тебя смутило. Когда ты показал, я понял — Хидан бы не заметил. Никто бы не заметил. Даже я. Да что там… глядя на ровные ряды знаков и цифр, я и сейчас не был уверен, что их видел кто-то ещё. Смутное ощущение, что да — было, но… какого хуя, блять? Что происходит? — Может, это НАНО? — предположил ты. — Мы же к ним подбираемся. Может, какая-то их новая разработка? Я покачал головой. — Вряд ли. Если бы в НАНО узнали про нас, они бы не занимались фигнёй. Мы бы уже сидели в наручниках в одном из отделений киберполиции. Нас бы уже нагибали и трахали. — Тогда — кто? Никто из хакеров Ньютауна не может ведь. — Не может, — согласился я. И нахмурился. Я всё-таки дебил. Я был так занят тобой в последние два месяца, что совершенно забыл про Побережье. Просто перестал про них думать. — На Побережье есть парни… Они называют себя «Скрытыми в листве». Блять, до чего тупое название! Говорить, противно. Ты подался вперёд. Напрягся, словно пытаясь что-то вспомнить. — Мы давно о них знаем. Но они не появлялись в Ньютауне, не переходили наши границы. До недавнего времени. Перед тем, как ты начал с нами работать, они кое-что взломали здесь, в городе. И, кажется, наводили о нас справки. — Ты думаешь… Я стукнул ладонью по столу. — Я не знаю! Не знаю, Итачи! И ненавижу, не знать! В общем. Забудь про банк. — Но… — ты, кажется, хотел возразить. Мне — возразить? Я схватил тебя за запястье и рванул на себя, вывернул руку. Так, что ты вскрикнул от боли. Надавил ещё. Жёстче. Ярче. Острее. Заставил тебя изогнуться так, что твои волосы упали мне на грудь. — Никаких "но", Итачи. Забудь про банк, — я склонился над твоей щекой, почти прижатой к моему плечу. — Сейчас мы ищем вирус. Мы все ищем вирус. И ничего больше не делаем. — Пейн… хватит. Твоё горячее дыхание коснулось моих губ. Близко. Слишком близко и слишком крепко я тебя держал. Тянущая, тревожная тяжесть камнем упала вниз живота. Тебе, может, и хватит. Мне — нет. Я разжал пальцы. Отпустил. Ты откинулся на спинку кресла, растирая запястье. Бардовый отпечаток моей руки на бледной коже. Я смотрел на него и думал, как просто оказалось сделать это с тобой. Сжать. Вывернуть. Нагнуть. Просто и легко. Так просто и легко, что захотелось повторить. Чтобы убедиться — если я не сдержусь, ты мне не помешаешь. Я просто возьму тебя. И плевать, что ты там будешь чувствовать. Плевать, Итачи. — Что это было? — твой голос вернул меня на землю. Херею с тебя, блять. Вопросы, значит, посыпались. Я спокойно посмотрел тебе в глаза. Выдержал их гнев и недоумение. — Напоминание. О том, кто я, и кто — ты. Ты резко отодвинул кресло. Встал. — Ясно, — смерил меня холодным взглядом, сверху вниз. — Только я не забывал. Я об этом не забывал, Пейн. В тот вечер ты ушёл, не прощаясь. А ночью я проснулся в ледяном поту. У Конан была мечта. Глупая детская мечта — хотя бы раз в жизни увидеть сон. Ей, как и мне, ничего не снилось. Она думала, что сны — это что-то восхитительное. И как обычно, ошибалась. Там, в моём первом сне, мы стояли с тобой в каком-то странном полутёмном помещении со сводчатым потолком, напротив друг друга. Ты упрямо смотрел на меня и говорил: — Они так не работают. Ни Сасори, ни Дэй. У них другой стиль, их техник будет мало. Взрывы там бесполезны. Дэй только навредит себе. Я знал, что ты прав. Но твоё упорство, твоя наглость, уверенность, что ты имеешь право спорить со мной, выводили меня из себя. Ты заебал меня разговорами об этом мальчишке! Словно ты, а не я назначал ему работу. Перед каждой его миссией, которую я имел смелость предложить, ты вставал передо мной во весь рост и начинал эту свою песню. Ты начинал свою песню, и я отправлял его туда, куда ты скажешь. Ты был помешан на нём. И кажется, только я знал об этом. Ты хотел его. А я — тебя. Это выворачивало меня на изнанку. — Отправь Какузу и Хидана. Счас, блять, я кое-кого кое-куда отправлю. Я с силой схватил тебя за плечи, встряхнул и швырнул об стену. Так неожиданно и быстро, что ты не успел сгруппироваться. Ударился головой, тело безвольно сползло на пол. Но этого было мало. Я подошел к тебе, сжал кулак и с размаху врезал по губам. С наслаждением отметил, как они окрасились красным, как кровь густыми горячими струйками потекла по подбородку. Хорошо. Я склонился над тобой и стер её раскрытой ладонью. Нежно прошёлся пальцами по приоткрытому рту. Толкнуть бы их внутрь. Но нет. Нет смысла. Ты просто откусишь их к хуям. — Ты стал забывать, кто я, Итачи. Ты перестал меня бояться. Ты перестал меня бояться. Я распахнул глаза. В висках стучало. С трудом оторвал щеку от залитой кровью подушки. Моей кровью. Из моего носа. Попытался сесть. Штормило. Несло сразу во все стороны. Перед глазами всё ещё стояло твоё лицо, и рука ныла, словно всё, что произошло, произошло на самом деле. Мягкость твоего рта под моей ладонью. Липкие пальцы. Приоткрытые губы… Я схватился за голову. Конан сказала: «Ты можешь звонить мне, когда захочешь». Сейчас три часа ночи. Я сидел, покачиваясь, и слушал длинные телефонные гудки — один за другим. Пока они не оборвались, превратившись в назойливый писк. Конан не взяла трубку. Конан спала и не видела снов. Я тоже больше не хотел их видеть. Никогда. И про этот — забыть. Потому что в нём, в этом сне, со мной было что-то не так. И это не касалось тебя, Итачи. Это было про меня. Про то, как и кем я был. Как и кем? Мне вдруг захотелось увидеть себя в зеркале. Потому что на мгновение я перестал верить, что существую. Что это тело — моё. Что сегодня днём я выворачивал тебе запястье своими руками. Своими, блять, руками. Но я не мог встать. Не мог оторваться от кровати. Я сидел, обхватив себя за плечи, и молил всех богов этого грёбаного мира сделать так, чтобы всё закончилось. Просил вернуть мне меня. И будь что будет. Любая хуйня. Так что, возможно, я сам напросился.