После взрыва

И простыня, как белый флаг, И ты сожмёшь её в кулак, Да будет так. Дайте танк

Он шепчет «Не бойся» и ставит меня на колени. Щёки горят, горят шея и плечи, кажется, я краснею весь — от кончиков волос до ногтей на мизинцах ног. Я не то что бы боюсь, но… ни в одной моей самой безумной фантазии про нас с ним не было так. И ни в одной из них я не чувствовал себя таким открытым и уязвимым. Там, под соснами, когда я целовал его, я собирался умереть. Там мне было похуй, как и что у нас с ним происходит… Здесь… Здесь это был мой первый раз, вообще первый во всех моих грёбаных жизнях. У него были женщины, мужчины, кого только у него не было… Но блять, блять! Он это со мной сейчас делает. Со мной. Он. Это его рука раздвигает мне ноги, его ладонь касается моих ягодиц, ребром проходится между ними, раскрывает в стороны. Заорать хочется. Взвыть. Оторвать себе голову и выбросить нахер. Он, наверное, видит меня насквозь. Видит, какой я… как я не умею нихуя, как мне стыдно, как меня трясёт всего и как я его хочу, как безумно, отчаянно я хочу, чтобы он продолжал. Его губы касаются моих лопаток. Кожа звенит и словно трескается, как трескаются глиняные фигурки, когда падают на пол. Он скользит языком вдоль моих трещинок, зализывает каждую, спускается всё ниже и ниже. Невыносимо терпеть. Я срываюсь в низкий какой-то, хриплый стон, падаю грудью на одеяло, вжимаюсь в него, пальцами стискиваю подушку и зажмуриваюсь так, что перед глазами разлетаются мелкие красные звёздочки и большие фиолетовые метеориты. Хватит, я не выдержу! Хватит! Нет. Продолжай. Ещё. Ещё раз так. Там, где больнее и нежнее всего… Снова и снова. Он словно гладит меня языком, по кругу обводит тугой вход, очерчивает его горячей слюной, и самым кончиком толкается внутрь, растягивает стенки, ласкает их изнутри. Я забываю дышать. Отрываю голову от подушки, трясущимися губами выдыхаю его имя. Его мокрые пальцы ныряют мне под живот, поглаживают, сжимают, касаются головки. Итачи! Я не выдерживаю, тянусь рукой к паху, обхватываю себя поверх его ладони, стискиваю его руку, тороплю. Он отстраняется и одним коротким движением переворачивает меня на спину. Раздвигает колени руками, сгибает ноги. Склоняется надо мной, целует в уголок губ. Шепчет: «Хочу видеть твоё лицо. Хочу, чтобы ты смотрел на меня». Кажется, я киваю. Киваю и прикусываю его нижнюю губу. Он слегка приподнимает мне бёдра, гладит по щеке, смотрит в глаза и упирается в меня — горячо, твёрдо, уверенно. Надавливает и входит коротким толчком. Я вздрагиваю, вскрикиваю, прогибаюсь под ним, жмурюсь от внезапной боли. Большим пальцем проводит по верхней губе. — Не закрывай глаза. Я здесь. Открываю. Тону в беззвёздном небе его глаз. Толкается снова. Медленно, миллиметр за миллиметром втискивается внутрь. Хватаюсь за его плечо. Впиваюсь в него ногтями. Чувствую, как он постепенно заполняет меня всего. Заполняет и замирает. Кажется, на щеках слёзы. Он ловит их языком. Слизывает, почти не касаясь кожи. Хочу, чтобы целовал. Сейчас. Приоткрываю рот, тянусь к нему, как слепой котёнок. Да. Вот так. Так хочу. Глубоко. Мокро. Долго. Не прерывая поцелуй, он начинает двигаться внутри меня. Больно. Так больно, что забываю — он целует меня сейчас, сглатывает мои стоны, не отпускает губ, и моя боль вибрирует где-то на стенках его горла, эхом отзывается там… Итачи! Двигается быстрее и вдруг задевает что-то внутри. По всему телу разрядом проходит волна наслаждения. Вскрикиваю от этого, выгибаюсь дугой. Бёдра сами взлетают вверх. Хочется повторить. Почувствовать ещё раз. Он понимает без слов, чуть откидывается назад, набирает ритм и задевает снова, теперь раз за разом. Так часто, что кружится голова, плывёт перед глазами, боль и удовольствие сливаются в одно. Накрывают чем-то большим, сладко-солёным, жгучим. Ещё! Насаживает меня на себя, выходит почти целиком и вбивается назад, вдавливает в кровать и снова приподнимает. Ничего не соображаю больше. Не помню ничего, кроме его имени. Оно срывается с губ вместе с глухими стонами, взмывает куда-то под потолок, оседает и тает на его коже. Итачи! Ещё чуть-чуть и меня не станет. Слишком много всего сейчас. Слишком хорошо. Слишком близко. Стискивает ладонью мой член, делает всего пару коротких движений вверх и вниз — и я взрываюсь, вспыхиваю, как спичка, остро и горячо. Ору. Захожусь в крике и валюсь в подушки. Он падает сверху. Дышит рвано и хрипло. Выскальзывает из меня. И я только сейчас понимаю, как влажно и мокро внутри, почти вытекает. Закидываю руки ему на спину, прижимаю к себе, утыкаюсь носом в подключичную ямку и затихаю весь. Время затихает тоже. И я не знаю, сколько мы так лежим, пока его дыхание не становится ровным, пока он не скатывается с меня, не приподнимается на локте. Отводит волосы со лба, трогает губами висок, обводит правый сосок указательным пальцем. — Дэй, ты как? Хочу ответить что-то, но губы не слушаются. Дёргаю головой. Он смеётся. Тянет на себя, перекатывается на спину и укладывает меня сверху. Смотрю в его глаза, замечаю в их ночной темноте пляшущие красные искорки. — Итачи… Водит ладонью по позвоночнику. — Всё ещё считаешь этот мир сранью? Мотаю головой. Смеётся снова. Любуюсь белой кромкой его зубов, идеально заточенной линией скул, припухшими от поцелуев губами. Тебе никогда не повторить его лицо, Дэй, ни в глине, ни в гипсе — никак. Зато ты можешь теперь к нему прикасаться, чувствовать его тонкой кожей губ, подушечками пальцев, языком… Сдерживаюсь, чтобы не наброситься на него с поцелуями. Ну не дебил ли? — Эй, — складывает два пальца и легонько щёлкает меня по лбу. — Я вроде как поздравить хочу. Первый секс бывает только один раз. Во всех мирах и во всех жизнях. Краснею. Утыкаюсь лбом ему в шею. Ловит за подбородок и приподнимает снова. — Больно было? — спрашивает серьёзно. Ну вот что, что, блять, с ним делать? И не заткнуть ведь. Только если… Накрываю его рот своим. Разжимает зубы. Впускает. Позволяет прикусить кончик языка, скользнуть по верхнему нёбу. Так хорошо вдруг… Просто хорошо и всё. — Люблю тебя, — говорю, отстраняясь. — Всегда любил. Улыбается уголками губ. — А я думал — ненавидел. Терпеть не мог. Отморозком называл. Мразью. — Заткнись, — шиплю. — Это где было? В какой из наших с тобой жизней? Да и как? На самом деле? По-настоящему, думаешь? — Нет, — снова становится серьёзным. — Хотя думал так, там. Думал, что по-настоящему. Крышу рвало от этого. Хочется плакать вдруг. Извиняться. Умолять, чтобы простил. Наверное, он видит это на моём лице, потому что обнимает крепче. — Дэй, ничего лучше тебя со мной не случалось, — шепчет. — И не случится никогда. Просто хочу, чтобы ты знал. Не справляюсь всё-таки. Всхлипываю. — А Пейн? — спрашиваю зачем-то. Не хочу, само рвётся с языка. Удержать уже невозможно. — Что у тебя с ним? Сжимает пальцы на моей пояснице. — Не надо о нём. Тебе не надо. Ни думать, ни говорить. — Но я не могу! Не могу не думать! Там… Мне всегда казалось, что вы с ним, что ты… Что он ближе тебе и важнее, чем Кисаме даже. И здесь. Опять — он. Хмурится. Подбирает слова. Не даю сказать. Перебиваю. — И у тебя следы от синяков, тёмные, на плечах сзади. Меня всё детство опекуны херачили, в дым просто, я знаю, как это, я сразу вижу, от чего так может быть. Это не драка в подворотне, как Сасори рассказывал. Это другое. Что? Что он с тобой делает? Реву уже. Блять. Какого хуя весь день реву сегодня? — Ничего такого, — говорит тихо. — Ничего, что я бы не контролировал. Целует мокрые щёки. — Дэй, послушай, пожалуйста. Мои отношения с Пейном нас с тобой не касаются. И не коснутся, поверь. Они про другое. И они нужны мне. И ему нужны. Просто не вмешивайся в это. Пообещай, что не будешь. Я сам разберусь там. Отрицательно мотаю головой. Что угодно пообещаю. Другое. Сжимает лицо в ладонях. Смотрит в глаза. — Обещай, Дэй. — Я не хочу! Это как делить тебя с ним! Нет! — Обещай. Волком выть хочется. Диким злым волком. Но Итачи не шутит. Он ждёт, что я дам ему это сраное слово. Что я закрою глаза. Позволю нашему чокнутому Лидеру и дальше к нему прикасаться. Бросать его спиной на стены. Пинать коленом в живот. Выкручивать запястья. Вгрызаться зубами в плечи. Это же не просто синяки были. Я же не слепой, блять! Я ловлю его руку. Тяну к губам. Безошибочно, с первого раза нахожу пульс. Всегда на него попадаю. Как будто он один у нас, на двоих. Целую. Целую. Целую. — Дэй! — Обещаю! — ору и скатываюсь с него. Сажусь. Хватаюсь за голову. Блять, больно-то как. — Ты сегодня не просто меня вспомнил, — говорю, и голос звенит от злости. — Ты сегодня вспомнил себя. Всё, что знал и умел. Всё это теперь вернётся. Вопрос времени. У меня было быстро. В тот же день. Показываю рукой на стены. — Мой первый взрыв был здесь. Вижу, как ползут вверх его брови. — Если ты вернёшь себе всё, что мог там, он тебя уже не тронет. Но если он вспомнит… Вы снова станете равны друг другу. — Мы не были равны, Дэй, — перебивает осторожно. — Я всегда был сильнее. Замолкаю. Пытаюсь осмыслить. Блять. Ну что я за человек, вообще? Я люблю его. Я знаю, на что он способен. Какого хуя тогда он кажется мне таким уязвимым? Всегда казался. Может, потому что так и есть? Может, я единственный, кто знает, какой он на самом деле. Как он — единственный, кто знает, какой на самом деле Пейн. — Ладно, — говорю. — Это утешает. Потому что он должен вспомнить. И все остальные тоже должны. Я иногда встречаюсь с Сасори. Не с этим, — машу рукой. — С настоящим Сасори. С его памятью. Это сложно объяснить. Я вижу его во сне. Точнее во сне я попадаю в его Вселенную. В его карманную вселенную. Пузырёк вне ткани пространства и времени. Он сидит там и ждёт, когда вернётся в своё тело. Когда наш Сасори его вспомнит. Это он рассказал мне, что этот ёбаный мир — наших с тобой рук дело. И что он катиться к ебеням. Мы должны его удержать. Починить. Исправить. Называй, как хочешь. Но мы не справимся вдвоём. Нам нужны все остальные. Мы сами их сюда протащили. Всех. Каждого. Потому что зачем-то они нам были нужны. И важны. Типа как часть наших жизней. Моей и твоей. Кого-то — ты, кого-то — я. Неважно, в общем. Важно, что лишь мы можем помочь им вспомнить. Без нас не получится. В общем, если ты подумал, что мы с тобой теперь только и будем, что трахаться… То нет. У нас и тут ебучая миссия. Выдохнул наконец и замолчал. Он лежал, запрокинув голову и смотрел в потолок. Наверное, я слишком много на него вывалил. Вот так. Сразу. — Саске, — еле слышно, но вполне отчётливо. — Меня вырастил дядя. Он никогда не говорил, что у меня есть брат. Но если то, что ты говоришь — правда, значит, он где-то здесь. Я киваю. — Знаю. Думал уже об этом. Если он здесь, мы его найдём. Он поворачивает голову. В глазах — тревога. — Дэй… Я прижимаю ладонь к его рту. — Даже думать не смей. Здесь — не там. Я не собираюсь его убивать. Клянусь. Он целует мои пальцы, откидывается на подушку и хохочет. Я хлопаю глазами. Что смешного, блять? Что я такого сказал? Он хохочет так, что у меня начинает чесаться в горле. Я пообещал не убивать его брата. Какого-то мальчишку из Ньютауна, который нихуя про нас не знает. Для которого мы — психи. Просто психи. Я прыскаю и подхватываю его смех. Мы хохочем вместе. Рассыпаемся искрами, сгибаемся пополам, брызжем солёными каплями из глаз. Не можем остановиться. Как будто кончаем снова, только без секса уже. На чистых эмоциях. — Иди ко мне, — шепчет сквозь слёзы, всё ещё срываясь на короткие смешки. Я вдыхаю в грудь побольше воздуха, чтобы подавить очередной приступ хохота и подкатываюсь к нему. Он заключает меня в кольцо рук, прижимает к себе, утыкается носом мне в макушку. — Отлично просто поговорили, Дэй. Раскрытой ладонью я скольжу по его груди, спускаюсь к животу, обхватываю пальцами член и слегка сжимаю у основания. — Эй, — он снова смеётся, — я думал, тебе хватит сегодня. — Я тоже. Думал, — отзываюсь я, обнимаю его за плечи и тяну на себя, привычно уже скрещиваю на спине ноги. Так, словно тысячу раз делал это. *** Я просыпаюсь первым. В окно льётся слабый ещё утренний свет. Он лежит на боку, правая рука на моей груди, в уголке губ — улыбка. Чёрная прядь волос липнет к вспотевшей щеке. Я осторожно отвожу её пальцами. Тянусь ртом к мягкой, тёплой коже. Тело гудит от боли. Разом вспоминаю, что он со мной делал всю ночь и краснею до кончиков ушей. Краснею и чувствую себя охрененно живым. Чувствую, как она, жизнь, искрится в каждой моей поре, бурлит в каждом атоме. Он слегка вздрагивает, когда я касаюсь губами его щеки, и открывает глаза. — Дэй… Я ловлю своё имя ртом, слизываю с его губ, сглатываю вместе с горячей слюной. Он потягивается, переворачивается на спину, закидывает руки за голову, я веду языком по его груди, цепляю острый бугорок соска. Он вдруг напрягается и вздрагивает. — Что это, Дэй? Я поднимаю голову. Он держит в руке тонкую чёрную пластинку. Смотрит на неё, не понимая. Я вскрикиваю. Новая нанопанель Тоби. Он что, забыл её здесь? Вот дебил! Итачи садится. Я тоже. — Это Тоби. Тоби — мой друг. Это с ним я бухал. Это он забыл. Его брови ползут вверх. — Ты дружишь с Тоби? — А ты жил с ним в одной комнате, — ни на минуту не сомневаясь, отвечаю я. Он кивает. — Но это-то что за хуйня? Никогда таких не видел. — Это новая разработка. Рабочая, вроде, штука. Его перевели в секретный отдел. Блять! Он же звонил мне, наверно, стопятьсот раз! С него же голову снимут, если узнают! — С Тоби? — он усмехается. — С Тоби не снимут. Как она включается? Я пожимаю плечами. — Это сенсор. Он реагирует на отпечатки его пальцев. Только так. Итачи расплывается в улыбке. — И всё? — Ещё пароль потом, — я слегка краснею. — Моё имя. Дейдара. Он шарит по кровати в поисках своих джинсов, находит и заталкивает панель в карман. — Эй! — я подскакиваю на месте. — Ты что делаешь? — Возьму её на денёк. Вечером привезу. Я бледнею. Он тянется к моему лбу. Щелчок. — Ты что, думаешь, я свалю и опять всё забуду? Я вернусь вечером. Я нервничаю. — Нет, не в этом дело. Он может прийти за ней в любой момент. Он говорил, что такие штуки нельзя выносить с территории кампуса. Что я ему скажу? — Ничего. Не бери трубку. Не открывай дверь. Сходи погуляй. Загляни в паб. Порисуй где-нибудь. Не думай об этом. Он перемещается на край кровати, натягивает бельё. Я хватаю его за руку. — Нет, так нельзя! Давай я просто расскажу тебе, что там. Он мне показывал. Они создают искусственный интеллект. Самый могущественный во Вселенной, так он сказал. Пожалуйста, Итачи. Я могу нарисовать даже… Он перехватывает моё запястье. Сдавливает так крепко, что наверняка останется синяк. — Дэй. Ты не понял. Хотя сам говорил вчера, что этот мир катится к ебеням. Так вот, ебеня эти напрямую связаны с НАНО. Я возьму панель Тоби с собой. Вскрою её сегодня. Выжму из неё всё, что смогу. И верну. Не надо мне мешать. Я отвожу глаза. Он прав. Он всегда прав. Но от этого не легче. И пиздец как хреново на душе.