После взрыва

Он не вернется, не жди. Дыханием стынет мгла. Он где-то на полпути светом включённых фар Пересекает мир по руслам шумящих рек, Туннелями чёрных дыр, через печалей снег. Dolphin

Пока мы шли до дома, я сжимал его ладонь в своей руке. Рассказывал ему про восток. Про то, как здесь всё устроено, про то, что узнал от Пейна, и про то, что видел сам. Мы с ним выросли на западе. Он знал об этой части Ньютана так же мало, как я, когда только-только поселился здесь. Я говорил, не замолкая ни на минуту, и сжимал его ладонь. Когда он вцепился в меня сегодня утром, когда кричал «Я не буду с тобой»… Блять, я же испугался тогда. Меня реально накрыло. Я так легко отпустил Пейна, так просто его потерял, — мне казалось, что потерял, — что это его «Я не буду с тобой» чуть не добило меня окончательно. Я бы на что угодно в тот момент согласился. Лишь бы он был со мной. Дэй… Он не понял ещё, но наверняка поймёт — и сможет вить из меня верёвки, вязать меня в узлы и развязывать, когда захочет. Я невольно усмехнулся. Против я? Не. На город уже опустился вечерний сумрак, кое-где зажглись первые фонари, окна в квартире горели тёплым светом. В кабинке лифта я обнимал его, запустив руки под куртку и майку одновременно, касался пальцами тёплой кожи, гладил выступающие крылья лопаток… Всё, что было у нас с Пейном, таяло и отступало в густой осенний полумрак, чем больше я касался Дэя, тем дальше отступало. Я открыл дверь своим ключом и легонько толкнул его в спину. — Входи. Он шагнул в тесный коридор. Я следом. Включил свет. Стянул куртку с его плеч, мимоходом поцеловал в висок. Потянулся к вешалке и услышал удивлённый голос Кисаме: — Ни хуя себе! Мой вечный напарник стоял у двери своей комнаты и хлопал глазами. Я сразу заметил, что одет он не по-домашнему. — Ага, — отозвался с улыбкой. — Уходишь куда-то? Кисаме поёжился. — Да. К Конан. Мы все к ней сегодня. Хидан и Сасори тоже. Бухать будем. Я тебя ждал. Думал, ты с нами. Я приподнял бровь. — Она сама попросила. Херово ей. Из-за Пейна. Сказала, что заснула, когда пришла из офиса. И… ей приснилось что-то. Она испугалась. — Сон? — Дэй подался вперёд. — Конан приснился сон? Кисаме замялся. — Странно, да… — бросил на Дэя задумчивый взгляд. — Не знаю, как ты, Дэй, но мы снов не видим. Никто из нас. И тут вдруг Конан. Короче… С нами вы или как? Я посмотрел на Дэя. — Хочешь? Он мотнул головой. — Мне, конечно, интересно, но нет. Не сегодня. Кисаме расплылся в улыбке. — Ну ок, понимаю, — помолчал чуть-чуть, внимательно нас разглядывая. — Забавно, но… У меня такое чувство, будто так и должно быть. Ну, то что вы вместе. Будто по-другому совсем никак. Хотя… Я ведь думал сначала, когда впервые тебя увидел, — он кивнул Дэю, — что ты — парень Сасори. Дэй хмыкнул. — Все так думали. Даже Сасори. Когда ты, кстати, меня впервые увидел? Кисаме вздрогнул. — В смысле? Ты же приехал к нам сам, к Сасори, вы ещё гулять с ним пошли, — он запнулся. — Кажется, тогда. — Почему — кажется? — Дэй снял кроссовки и шагнул к нему. Я невольно напрягся. — Дэй! Он поднял руку, жестом заставляя меня замолчать. — Точно тогда, Кисаме? — Точно. Но… Кажется, я не уверен. Блять, хватит! Что за вопросы? Дэй отступил. — Ладно. Передай Конан, что всё будет хорошо. Кисаме поморщился. — А если нет? Если не будет? Дэй улыбнулся. — Если не будет, значит, не будет. Но сегодня нам надо верить, что будет. У двери Кисаме обернулся. — До завтра тогда. — До завтра, — я слегка хлопнул его по плечу. Дэй уже протопал в кухню и гремел холодильником. Если Кисаме не заказывал еду, там пусто. Я закрыл за ним дверь и услышал шум микроволновки. Кажется, Дэй всё-таки что-то нашёл. — У вас тут мясо и рис, — он довольно улыбался. — Мы не умрём с голода. — Мы бы и так не умерли, — усмехнулся я, присаживаясь за стол. — Заказали бы что-нибудь. Дэй бросил на меня разочарованный взгляд. — Не будь занудой. О нас позаботился кто-то другой. Круто же? Я почти не ел. Сидел и смотрел, как ест он. Мысли крутились вокруг сна Конан. Интересно, каким могло быть её первое воспоминание? Наверное, что-то совсем давнее, ещё до нашей встречи. Из времён Яхико… — Дэй… Он поднял глаза. — Не могу понять, почему Пейн здесь — Пейн… Как это возможно? Дэй пожал плечами. — Не ко мне вопрос. Думаю, он здесь потому, что здесь ты. Это для тебя было важно, чтобы он был таким. Не для меня. Он нахмурился. — Может, ты таким любил его там? — Дэй! — Знаю, знаю! — он вцепился в мясо зубами. — Ты любил меня, бла-бла-бла… Только, возвращаясь после каждой своей миссии, шёл к нему и торчал там безвылазно. С ним. Всегда, каждый раз. Мне даже искать тебя не надо было. Я точно знал, где могу с тобой столкнуться… Чтобы столкнуться… Он вздохнул. — Глупо, да? Предъявлять тебе здесь, за какое-то там. За то, что к тебе здесь по сути не имеет никакого отношения. Я и сам в этом путаюсь. Сам ещё до конца не понимаю, кто мы такие. — У меня с ним ничего не было. Ничего такого. С другими — да, — я посмотрел ему в глаза. — С ним нет. Он отвёл взгляд. — Не было — не значит, что ты не хотел, чтобы было. Я оттолкнул тарелку. Не знаю — как, но прямо сейчас он задевал во мне что-то больное. Словно расчёсывал какую-то давнюю царапину, срывая с неё едва засохшую корку. И мне хотелось, чтобы расчёсывал. Снова и снова. Словно в этой ноющей, саднящей, пощипывающей боли, было что-то приятное. Потому что в ней на самом деле было что-то такое. Что-то, что доставляло удовольствие. Хотя и не могло доставлять. — Я в душ. Он усмехнулся. — А мясо? — Не хочу. — Ну как хочешь. Я доем. Подвинул мою тарелку к себе и отвернулся. Я стоял под струями прохладной воды и вспоминал, как слизывал кровь с губы, когда Пейн однажды заехал по ней кулаком. Не здесь, там. Я слизывал кровь с губы и в упор смотрел на него. Мне хотелось вцепиться ему в волосы. Вдавить лицом в стену. Коленом — в поясницу. Я знал, что могу. Чувствовал, что сильнее. С трудом сдерживал себя. Сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, вспарывали кожу. Буря внутри. Тишина снаружи. Его пальцы легли мне на шею. Сдавили горло. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. Я задохнулся, но всё также смотрел ему в глаза. «Я знаю, кто ты, Итачи. Я хочу, чтобы ты тоже знал и помнил, кто я». Я мог схватить его запястье и вывернуть руку, одним движением развернуть и швырнуть на пол. Не было — не значит, что не хотел, чтобы было. Дверца душевой скрипнула. Дэй нырнул под холодную воду и вскрикнул. — Блять! Заморозить себя решил? — резко повернул горячий кран. Плечи обожгло, сердце забилось быстрее, туман перед глазами начал рассеиваться. Дэй шагнул ко мне, обхватил руками. — Кажется, я какой-то хуйни наговорил тебе за столом. Прости. Я сомкнул ладони на его спине. Пейн отступал. Образ, который только что казался мне реальнее меня самого, рассыпался на множество цветных пикселей. — Дэй… — Я здесь, — прошептал он, запуская пальцы мне в волосы, вжимаясь в меня всем телом, почти сливаясь со мной. — Я с тобой. Потом я растирал его сухим полотенцем. Потом он привычным уже движением закидывал руки мне на плечи и ноги — на пояс. И я нёс его так несколько метров по коридору до своей комнаты. И только там поставил на пол. Включил ночник. Дэй озирался по сторонам. — Аскетично у тебя тут, — заметил наконец. Ну да. Стол, кровать, шкаф с вещами. Ничего больше. Я пожал плечами. — Чистую одежду хочешь? — взялся за дверцу шкафа. — Зачем? — он скинул покрывало с кровати. Скользнул к стенке, завернулся в одеяло. Я присел на край. — Спать? — Нет. Хочу кое-что попробовать. Я нахмурился. — Дэй… — Тише! Иди сюда. Он сел и потянулся ко мне. Мазнул языком вдоль подбородка, скользнул губами вниз, чуть прикусил кожу на шее. По острому уколу боли я понял, где — это было то место, что вчера разодрал зубами Пейн. Дэй, не спеша, водил по нему языком. В голове стало легко и пусто. Перед глазами поплыли круги. Он положил руки мне на плечи и толкнул на подушку. Я раздвинул ноги, укладывая его сверху и слегка сжимая его бёдра своими. Похуй на всё. На Коноху, на Пейна, на наши сны и воспоминания. Я не хочу больше об этом думать. Ни о чём не хочу. Я хочу только чувствовать. Тепло его губ на своих ключицах, плавные движения языка, то, как он замирает на мгновение в межключичной ямке, и спускается ниже, отталкиваясь локтями. Обводит сосок кончиком языка, обхватывает губами, слегка сжимает зубы. Сердце стучит гулко и часто, я ловлю воздух ртом, прогибаюсь в позвоночнике и срываюсь коротким стоном. Нежная тягучая боль пускает тонкие корни от кончика соска вдоль капилляров, с кровью разносится по телу, пощипывает, покусывает, сгущается, обволакивая низ живота. Он прижимает сосок языком и тут же отрывает рот от моей груди: — Так — хорошо? Голос низкий и хриплый. Горячая галька в горле. Перекатывающиеся мелкие камушки. Я ныряю пальцами в его мокрые волосы, прижимаю его к себе. — Да… Ещё… Он обхватывает губами другой сосок, отстраняется чуть-чуть — поглаживает раскрытой ладонью, пальцы торопливо бегут вниз, туда, где ноет уже, щемит и просит, но я хватаю его запястье и не даю коснуться. Нет. Рано. — Не так. Отпускаю. Он вскидывает руку мне на шею, касается щеки, губ. Я ловлю ртом его тонкие пальцы, целую бледные полоски шрамов на ладони. Он целует меня. Ласкает языком. Спускается ещё ниже, вылизывает каждый сантиметр кожи. Замирает там, где я отзываюсь дрожью, повторяет, заставляет изгибаться сильнее, стонать громче, дышать чаще. И ведёт вниз. Так близко и низко, что у меня темнеет в глазах — то ли от удовольствия, то ли от внезапной нехватки кислорода. Я впиваюсь пальцами в его затылок, прижимаю лицом к паху и, не в силах сдерживаться дольше, толкаюсь членом в послушно открытый рот. Откидываю голову на подушку, захожусь долгим глухим стоном. Он обхватывает меня горячими губами, касается головки языком и крышу сносит напрочь. Отрывает вместе с гвоздями. Сшибает барьеры. Разносит в труху. Я больше не могу себя контролировать. Сжимаю его шею пальцами, хватаю за волосы, рывком запрокидываю голову и вскидываю бёдра. Приподнимаюсь, подминая его под себя, двигаюсь слишком быстро и резко, но уже не могу притормозить, и не хочу притормаживать. Заставляю брать сразу и глубоко, выхожу почти целиком и вталкиваюсь снова. Хочу так. Сам. Его. Блять. Как же хорошо. Как хорошо, блять. Его сдавленный стон эхом отзывается у меня внутри, пульсирует в каждой поре ставшей сверхчувствительной кожи, я чувствую его везде, этот пульс, и хочу ещё, ещё так. Глубже. Больнее. Острее. Задевая стенки горла. Взламывая голосовые связки. Вынуждая его звучать внутри меня. Ещё раз. Жёстко. До основания. — Дэй… Дэй… Я выдыхаю его имя, оно срывается с моих губ и рассыпается на атомы и наночастицы, а я хочу ещё… я хочу ещё… Наслаждение накрывает жгучими волнами, подкатывает к горлу, рвётся наружу, и я кончаю так ярко, как, кажется, не кончал ещё никогда, даже в нашу первую ночь с ним. Кончаю, не давая ему отклониться, удерживая член у него во рту. Чувствую, как он сглатывает и, наконец, проваливаюсь в кромешную тьму. Откидываюсь на спину. Жмурюсь до красных звёздочек на изнанке век, хватаю прохладный воздух пересохшим ртом. Он слизывает с головки последние капли и утыкается лбом куда-то в бедро. Цепляю его за плечи и тяну на себя. Раздвигаю языком солёные створки влажных губ, всасываюсь, втягиваю язык ртом, ловлю, придерживаю, отпускаю, ловлю снова. Слизываю его усталость, глажу дрожащие плечи. — Прости, Дэй… — шепчу. — Я не хотел. Он всхлипывает. — Хотел. Ещё как. Я крепче прижимаю его к себе. Глажу по голове. Перебираю мягкие, всё ещё не просохшие после душа пряди. Снова глажу. Если бы прямо сейчас меня поставили перед выбором — жить и никогда больше не испытать ничего подобного или умереть, я бы выбрал смерть. Однозначно выбрал бы смерть. — Дэй… Он прижимает пальцы к моим губам. — Я был не против. Я сам хотел. Попробовать. Я слегка сжимаю его плечо. — Ты хотел попробовать по-другому. Больно было? Вижу, как краска заливает его щеки. — Ты можешь не спрашивать меня ни о чём? — шипит он. — Просто не спрашивать! — Нет, — я качаю головой. — Больно? Он вздыхает. — Скорее, стыдно. Как будто я только что делал что-то такое, от чего тебе было хорошо, и всё, что я делал, имело значение, а потом всё разом перевернулось с ног на голову… И я уже ни хуя не значу. Просто держу рот открытым и пытаюсь не задохнуться. — Прости… — я целую его в висок, в прикрытые веки, в кончик носа… Он всхлипывает снова. — Нормально всё. Тебе же понравилось так, — вскидывает подбородок. — Можем повторить как-нибудь. Ты же понял, да? Понял, что всё со мной теперь можешь делать? Я глажу его по щеке. — Так больше не будем, — говорю тихо. — Что-нибудь другое придумаем. Он скатывается с меня, обнимает за шею. Прижимается лбом к плечу. — Только не сегодня, ок? Давай спать. Просто спать. До утра. *** Я проснулся первым. Почувствовал тяжесть его головы на своей груди и ноги поверх своих ног. Что я делал с ним ночью? Я вообще понимал, с кем я был? Понимал, что это — Дэй? Блять. Дебил я. Отморозок. Я коснулся рукой его щеки. Провёл по ней кончиками пальцев. Чуть задержался в уголке приоткрытых губ. Мой. Только мой мальчик… — Дэй, — позвал шёпотом. Он пошевелился. Нехотя приподнял голову. — Привет, — прошептал и снова припал щекой к моей груди. Я погладил его по волосам. — Хочу просыпаться с тобой каждый день. — И трахать меня каждую ночь… — И трахать тебя каждую ночь. — В разных позах. — В разных позах, — я вздохнул. — Тебе нравится, как это звучит? Он сел. Посмотрел на меня сверху вниз. На дне глаз ещё плескались остатки сна. — Мне нравится, как это звучит, когда это говоришь ты. Я нашёл его ладонь и сжал пальцы. — Дэй… — Нет, — он дёрнул плечом. — Ничего не говори про то, что было. Мы с тобой оба пропитаны насилием, как губки. Мы тащим его за собой сквозь тысячелетия. Носим, как носим собственные тени. Мы залиты им до краёв. Оно кипит в наших артериях и остывает в венах. Может быть, со временем мы научимся быть мягче друг к другу. В этом мире, может, и научимся. Но пока так. И меня это устраивает. Он выдернул пальцы из моей руки и легко перемахнул на пол. Встал на ноги, расправил плечи. Бросил на меня пристальный взгляд. — Слышишь, Итачи? Меня это устраивает. Так что давай без угрызений совести. Шагнул к двери и, чуть помедлив, обернулся: — А то я тебя знаю. Хлебом не корми, дай только взвалить на плечи вину за всё дерьмо, что происходит вокруг. Только не в этом мире. Здесь не надо так. Понял? Я в душ. Я лежал, глядя ему вслед. Когда-то я сказал Обито, что Дэй — самый талантливый в акацуки. После нас с ним. По-моему, я его недооценивал. Во всяком случае, он точно был умнее меня. Я потянулся и сел. Надо было собрать себя в кучу. И не распадаться больше. Особенно сегодня. Просто ждать до обеда. А потом думать. Я знал, что Пейн не вернётся. Сейчас я знал это с точностью до абсолюта. *** Ребята ввалились в офис все вместе. Я пытался собрать одну из разбитых панелей, Дэй сидел на полу и лепил очередную птицу из глины, что мы купили в маленьком магазинчике на углу по пути сюда. — Привет! — похмельный Хидан опустился на пол рядом со мной. — Нихуя от них? Я покачал головой. — Пытался позвонить, телефоны по-прежнему молчат. Просто ждём. Хидан закусил губу. — Блять. Если Пейн угробит Какузу, я его грохну. Пейна. Клянусь. — Ты молишься на него, как на Бога. Может, хватит уже про грохну, — заметил я. Хидан подскочил на месте. Зря я открыл рот. Ох, зря. — И чо? Ну молюсь. Если бы ты хоть чуть-чуть шарил в религии, ты бы знал — каждый адепт мечтает сбросить своего идола с пьедестала. Убить Бога — самая великая и дерзкая мечта человека. Может, я буду первым, кто её осуществит. Ни одного мата, блять. — Как ты сюда попал, Хидан? — вдруг спросил Дэй. — Я всё про всех понимаю. Но ты-то как? — Пейн притащил, — беспечно отозвался тот. — Я вырос в секте. В настоящей секте! — он с гордостью поднял вверх указательный палец. — Меня там драли во все щели. А Пейн сбежал тогда от очередных ёбнутых опекунов и прибился к нам на время. Прикинулся верующим в нашего Бога. Он это умеет — прикинуться кем угодно. Хуярил с нами на службах. Молитвы распевал во всю глотку и жрал за пятерых. Ну и узнал потом про меня. И ему не понравилось. Блять, очень ему не понравилось, как они со мной поступают, братья мои и сёстры, ебать их в рот. Короче, не буду рассказывать, чего он там у нас устроил, вас стошнит, пожалуй. Я ушёл с ним. Он привёл меня в свой приют. И я остался там. Его оттуда всё время кто-нибудь забирал. Меня — нет. Я там до совершеннолетия проторчал. Обслуживал все их компы. Чинил железо, игрушки писал для малышни, обитал в компьютерном классе, короче. А потом… Потом Пейн нашёл меня снова. Ну и всё. Дэй выслушал его молча. Хихикнул. — Вообще-то я не об этом. Но это, блять, тоже интересная очень история. — У нас тут у всех интересные истории, — отозвалась Конан. — И все про Пейна. Дэй повернулся к ней. — Твой сон тоже был про него? Она напряглась. — Откуда ты знаешь? — Это я сболтнул, извини, — включился Кисаме. — Но Дэй с Итачи. Ему можно доверять. Конан нахмурилась. — Расскажи, — кажется, Дэй не собирался её отпускать. — Это странный сон был. Короткий, как вспышка. И не про Пейна. Про меня. Я была ребёнком и была влюблена. В мальчика. Но это был не Пейн. Хотя и выглядел как он. — Не Пейн? — Дэй приподнял бровь. — Я так и знал. Конан топнула ногой. — А ну заткнись! Откуда тебе знать, кто мне снился? — Яхико, — тихо и чётко произнёс Дэй. Конан пошатнулась. Схватилась рукой за стену, побледнела. Глаза закатились, из носа полилась густая тёмно-бардовая кровь. Я вскочил. Мы метнулись к ней все вместе. Подхватили. Сасори бросился в подсобку за водой. Она отключилась на мгновение, но в себя приходила медленно. Вроде, очнулась, но смотрела сквозь нас пустым ничего не выражающим взглядом. Только шевелила губами. Я поднял руку, призывая всех замолчать, и в повисшей тишине услышал, как она снова и снова повторяет: «Нагато… Нагато… Нагато». Я осторожно погладил её по щеке. — Конан, — позвал по имени. — Конан, очнись. Она перевела отсутствующий взгляд на меня. Зрачки расширились. — Итачи? Это ты? Что со мной? Я не успел ответить. Откуда сверху прогремело: — Какого хуя? — и я сразу о ней забыл. Пулей вскочил на ноги и уставился на прислонившегося к косяку Какузу. Он тоже был белый, как мел. И тоже еле стоял на ногах. Вдоль его щёк, каждую его щеку сверху вниз рассекали глубокие ножевые порезы. Запёкшая коркой кровь высвечивала их почти чёрным. Куртки на нём не было. Разорванная на груди рубашка свисала бесполезным лоскутом. Левой рукой он придерживал правую. Я заметил наложенную наспех повязку из какой-то непонятной, тоже окровавленной ткани. — Что с рукой? — спросил резко. — Кость там, — выдохнул он. — Торчит наружу. — И начал медленно сползать на пол. — Сасори! Звони нашим врачам! Быстро! Я подхватил его за пояс, помогая сесть, опустился рядом на колени. — Сейчас, сейчас, Какузу. Всё будет хорошо. Он посмотрел мне в глаза. — Не будет. Ты их не видел. Если бы видел, знал бы. Не будет. *** Какузу пришёл в себя только к вечеру. Мы перенесли его на диван Пейна, пока ждали медиков. Когда те приехали, он был уже в полной отключке. Не очнулся, пока они прямо тут, в кабинете, заново собирали его руку. У организации были свои хирурги. Им было не привыкать латать таких, как Какузу. Они работали быстро и слаженно. Поставили ему пару уколов в финале, затолкали в рот уже знакомую мне синюю таблетку и приказали не трогать. Мол, очнётся к вечеру. А если не очнётся, везите в больницу — дело труба. Пока НАНО-препараты восстанавливали его ушатанное тело, с ним оставался Хидан. Мы то уходили, то возвращались в офис. Не строили никаких версий, не выдвигали теорий. Словно, не сговариваясь, поставили табу на фантазии и панику. Просто ждали. И когда Хидан выглянул из-за двери с одним словом: «Жив», осторожно, друг за другом вошли в кабинет. Какузу полулежал, опираясь на валик дивана. На лбу крупными каплями выступал пот. Под глазами пролегли чёрные тени. — Кажется, мне повезло, что я добрался до вас, вырубился бы на шоссе — сдох, — прохрипел он. Я уже видел, что байка на улице не было. — На чём ты? — На попутках. На трёх, вроде. Память путается. Руку мне водила какой-то бинтовал. Своими тряпками. Они меня так отпустили. Мол, если выживу, значит, выживу, а нет — туда мне и дорога. Он так сказал. — Кто? — спросил я. — Сэмпай? Какузу вздрогнул всем телом. — Нет. Шериф их. Он так сказал, когда этого чокнутого, сэмпая, от Пейна оттаскивал: «Я здесь шериф!» Так сказал. У меня перехватило дыхание. Надо было спросить. Я не мог. И никто из нас не мог. Мы молчали. Но Какузу и так понял. — Он был жив. Когда всё закончилось. Но я не знаю, жив ли сейчас. — Давай по порядку, — тихо попросил Дэй. Какузу кивнул. — Они ждали нас на шоссе. Трое на байках. В масках. Лиц не видно. Прижали к обочине. Вырубили телефоны. Хотели, чтобы Пейн ехал один. Я упёрся. Тогда кто-то из них позвонил. Сэмпаю. Тот дал добро. Мол, пусть оба. Потом они нас вели. Мы даже расслабились с Пейном. Начали думать, что разговор будет забавным. Потом был съезд с шоссе. Заброшенная дорога в лес. Час тряски по кочкам и буеракам. И… Он замолчал. Глаза потемнели и расширились. Я видел в них непонимание, отчаяние и вдруг — какой-то животный почти ужас. Его затрясло. Я вцепился ему в плечи. — Какузу! Мы здесь! Здесь! Тише. Он обмяк и безвольно повис на моих руках. — Итачи… если бы ты только знал… — Что? Что там было? На месте? Он поёжился. — Мы с Пейном, блять, и не в таких переделках бывали! Мы вдвоём против сотни однажды выстояли. Нас с ног сбить — это самому убиться надо. Особенно, когда мы вдвоём. Куда бы его не закидывала жизнь, если ему нужны были вторые кулаки, это были мои кулаки! Но… Я никогда не видел такого. Когда мы подъехали, они яблоками посыпались с деревьев. «Эффектный выход», — сказал Пейн и даже расхохотался от этого ёбаного шоу. Человек двадцать всего. Половина — мальчишки. Лет 16, ну 17 им, не больше. Все в чёрных балаклавах. Думаешь, мы бы с такой мелюзгой не справились? Если бы это обычная была мелюзга. Ты бы видел, что они вытворяли! Словно с рождения только и делали, что людей мочили. Как они двигались! Я ни у кого, никогда, нигде не видел такой скорости! И ни в ком никогда не видел столь мощной ярости! Это волна была, цунами. Мы ничего, блять, не поняли, ничего не успели, как лежали уже мордами в песок. Вот тут-то всё и началось. Меня они оттащили в сторону, держали там. Но я им нахуй не сдался, им нужен был Пейн. Им они и занялись. Я думал, убьют. Они и хотели. Особенно этот их. Сэмпай, блять. Пейн… Он ничего не мог сделать. Они так его месили, что он вырубался постоянно, они как-то приводили его в чувство, не понимаю — как, и месили снова. А потом Сэмпай вытащил нож, тонкий такой клинок, как скальпель, схватил его за голову, вывернул шею и приложил плашмя. Начал говорить что-то, я не слышал, я орал как ненормальный. Думал, всё, пиздец. Но тут из-за поворота вырулил пикап. А оттуда еще двое парней выскочили. Один тоже подросток, молодой и вроде не боец. Не такой, как остальные. И второй — шериф. Он вцепился в сэмпая как собака и оттащил от Пейна. Чуть ли не зубами. Пейн в отключке валялся. А они стояли напротив друг друга. Я расслышал, как шериф сказал сэмпаю: «Я не дам тебе забыть, кто ты такой. Я тебе не позволю». Волчата эти взяли их в кольцо. Я решил было, что они и шерифа грохнут сейчас, но нет. Они расступились потом. Сэмпай сходил к пикапу, притащил оттуда наручники… и… Какузу запнулся. Потянулся к стакану с водой. Сделал несколько больших глотков. — Ошейник. Железный. С цепью. Наручники, понятно куда, ошейник — Пейну на шею. Я видел, как он его затянул. Дышать там… хуй знает, может ли он дышать, Пейн. Там края прямо в кожу, порвали прямо, кровь по этой железке текла. Они закинули его в пикап. И вернулись ко мне. Со мной они потом уже, после Пейна, разбирались. — Тоже сэмпай? Какузу кивнул. — Щеки тем самым лезвием. Потом он сказал мне, что если не сдохну по дороге… Что должен буду передать вам, чтобы вы не искали. Ни их, ни Пейна. И чтобы не думали, что он когда-нибудь вернётся. — Как он выглядел? — спросил Дэй. Какузу нахмурился: — Он был в маске. Хотя… Другие в капюшонах или балаклавах, он просто в маске. Светлые волосы. Пепельные. Глаза серые вроде. Больше ничего там нельзя рассмотреть было. — Всё-таки он. Какаши Хатаке, — прошипел Дэй, глаза блеснули затаённой злобой. Давней, нездешней, чужой. Какаши… Что должно было случиться, чтобы он в мясо ушатывал человека, который не дрался с ним, не защищался, просто лежал на земле? Кем он стал здесь? И кого ведёт за собой? — Какузу, — я понимал, что этот рассказ отнял у него все силы, но не мог прекратить это прямо сейчас. — О чём ещё они говорили? Сэмпай и шериф? Попытайся вспомнить. Хотя бы обрывки фраз. Он потёр виски руками. — Я терял сознание тогда. От ужаса. От беспомощности. От боли. Но да… Что-то было. Про суд. Он говорил что-то про суд, шериф. «Мы не убийцы, мы будем судить его» — что-то такое. Потом тихо совсем они говорили… И… я подумал тогда, что ослышался. Шериф в конце повысил голос, сказал: «Ничего, кроме слова Леви»… Леви. Я думал, мне показалось. Меня вышибало. — А сэмпай? — Он тоже повысил голос. Начал орать. Я дёрнулся. И твари эти вывернули мне плечо. Я в полном тумане был. Сэмпай орал: «Голова Ямато». Что-то такое. А потом рванул к пикапу за этой цепью с ошейником… Какузу выдохнул. — Леви? — я напрягся. — Где он, кстати? Вы искали его, с Пейном. Помнишь? Какузу кивнул и задрожал. Глаза налились водой. — Он мёртв. Мы были в его квартире. Там кровь с потолка капала. Значит, это они его грохнули. Сэмпай и его ёбаные волчата. Грохнули Леви. Его затрясло. — Итачи, оставь его, пожалуйста, оставь его, — откуда-то из-за моей спины застонала Конан. Я кивнул. Взял со стола ещё одну синюю таблетку, оставленную врачом, и стакан с водой. — Вот, выпей. Тебе надо поспать. Отдохнуть. Ты нам нужен. Нужен нам, слышишь, Какузу? Он послушно открыл рот. Проглотил и запил водой. Откинулся на валик дивана. Закрыл глаза. Я обернулся к своим. — Всё. Расходимся. По домам. Хидан останется с ним до утра. Бросил взгляд на Конан. Бледная, как-то вдруг похудевшая и осунувшаяся, она буквально висела на руках Кисаме. — Отведи её домой, — попросил я. Кисаме кивнул. — И не возвращайся сегодня. Не надо. Останься с ней. Перевёл взгляд на Сасори. — Тебя проводить? Тот выставил вперёд обе руки сразу, растопырил ладони. — Не, не и ещё раз не. Я в порядке. Я в здравом уме и твёрдой памяти. Я умею рисовать. И ходить. Я сам. Всем пока. Он развернулся и направился к выходу. — Как думаешь, он точно в порядке? — задумчиво поинтересовался Дэй, глядя ему в спину. — Нет, — ответил я. — Никто из нас не в порядке. Встал на ноги. — Я хочу выпить. Нажраться, — Дэй встал рядом. Посмотрел требовательно. Я кивнул. — Как скажешь. Пошли тогда. В бар. *** Мы зашли в первый попавшийся паб на бульваре. Сели за столик в углу. Заказали бутылку виски. Посетителей было мало, нам принесли сразу. Дэй налил себе полный бокал и выпил залпом. Налил еще. На этот раз и мне тоже. Подвинул. — Донесёшь меня до дома? Пообещай, что донесёшь. И что не будешь трахать, если я буду в хлам. Я улыбнулся. Всё-таки мог ещё улыбаться. С ним — мог. — Обещаю. Он поднял бокал. — Давай тогда. За наш с тобой грёбаный мир. За наш мир, Итачи! Гори он адским пламенем! Мы чокнулись и выпили. — И что мы имеем? — он посмотрел мне в глаза. — Ёбнутого на всю голову Какаши. Ёбнутых на всю голову нарут-сакур-хинат, как их там ещё звали… целую толпу ёбнутых. Какого-то более-менее здравого шерифа… кто это, кстати, как думаешь? Я пожал плечами. — Асума. Больше никто не приходит в голову. — И тогда подросток рядом с ним, который вроде не боец — Шикамару Нара, заебись, ага. Он расхохотался и отхлебнул виски. — С хуя ли, кстати, Какаши здесь зовут сэмпаем? Когда это он так скиллы свои прокачал? — Ну, — я снова улыбнулся, — его и там так называли. Некоторые. Ямато, например. Дэй прыснул. Допил виски и налил снова. — Ямато, по ходу, мёртв. Надеюсь, голову ему всё-таки не Пейн оторвал. Потому что, если Пейн, мы его не спасём. Не успеем. Я сжал зубы. — Кто, если не Пейн? — Ээээээй! Итачи! Дэй поднял палец и покачал им возле моего носа. — Ты чего, блять? Ты почему в него не веришь? В нашего светлого лидера! Он про мир! Про мир во всём мире (ну, пиздил тебя, это не считается), мир у него в крови. Он для него создан. Ты ж любил его. Стал бы ты любить мудака, который только за кровь и говно? Я застонал. — Дэй… — Знаю, знаю, — он расхохотался и снова отхлебнул виски. — Ты никого, кроме меня, никогда не любил и никого, кроме меня, никогда не хотел трахнуть. Тише! Я в курсе, что повторяюсь! Я бухаю, мне можно. Короче. Делать-то что? Что делать будем? Я тоже отхлебнул из бокала. — Допустим, Пейн не убивал Ямато. И Асума с этим разберётся. Устроит благородный суд. И что? Хуй они его отпустят. Особенно, если привезут в Коноху. Помнишь, где они место для встречи выбрали? Не. Они его не отпустят. Он теперь до хуя знает. Дэй хлопнул в ладоши. — Да! А это значит, мы придём и заберём его сами. Не будем жечь ёбаную деревню. Просто придём и заберём своё. Наше. Пейна. — Ты слышал, что говорил про них Какузу? — Конечно, — он вдруг стал серьёзным. — Тренированные волчата. Отточенные навыки. Владеют десятком боевых техник. Человеческих боевых техник, это важное уточнение. Гибкие, быстрые, жестокие, слаженные, как единый механизм. Фанатики. Но люди. И мы не сунемся к ним до тех пор, пока будем оставаться людьми. Мы придём, когда вспомним всё. Когда научимся всему, что умели, заново. И нас семерых хватит, чтобы смести их маленький мирок с лица земли, — он усмехнулся. — Только они не захотят. Не захотят сдохнуть. Вместо этого оони отдадут нам Пейна. Он залпом допил бокал и покачнулся на стуле. Я поймал его за запястье. — У нас мало времени. Даже если Пейн останется жив после суда. Мало времени, Дэй. И помним пока только мы с тобой. Как мы заставим вспомнить остальных? Дэй скользнул по мне расфокусированным взглядом и расплылся в беспечной улыбке. — Легко. Я прищурился, всматриваясь в его расслабленное лицо. — Легко, — повторил он. — Мы сыграем в игру. Просто сыграем в игру. Все вместе.