После взрыва

Я там, Где солнце и пустота, Но дай мне один из ста — И я вернусь за тобой. "Немного нервно"

Мои пальцы тонут в его волосах. Он прижимается к моей груди тёплой щекой. Весь тёплый и весь мой. Мой мальчик. Сопит. Всхлипывает. Дэй и алкоголь не совместимы. Представляю, как ему будет хуёво, когда он проснётся. Представляю и улыбаюсь. Вчера мне пришлось его нести. Он, как обычно, обхватил меня ногами за пояс, уткнулся носом в плечо и вырубился, как только мы вышли из паба. А я нёс его по остывшим бульварам и вспоминал, как там, в прошлой жизни, держал на руках. Как над нами звенели сосны, как я строил планы на будущее — на наше с ним будущее. Через мгновение его не стало. На следующий день не стало меня. Мы возвращались в тот мир ещё раз… однажды… но уже не были собой. Может, поэтому здесь мы почти не помним себя детьми? Потому что и здесь нас тогда тоже не было? Кто мы, блять, такие вообще? Кто и откуда? Я осторожно выскальзываю из-под него. Целую в висок. По пути на кухню заглядываю в комнату Кисаме. Его нет. Мы с Дэем вдвоём. Я ищу кастрюлю. Открываю морозилку. Я реально собираюсь это делать? Угу. Собираюсь. Я собираюсь варить куриный бульон. Греть воду. Заваривать чай с лимоном. Быть рядом и ни о чём больше не думать. Ни о чём и ни о ком. Хотя бы эти пару часов. Дэй сказал, что мы под завязку пропитаны насилием. Что тащим его за собой сквозь пространство и время, что оно запечатано в нас, и не важно, кто мы здесь… всё равно. Всё равно. Здесь я не был убийцей. Ни мать, ни отец не умирали от моей руки. Я не мучил Саске. Не издевался над ним и не бросал его. Но я знаю, как это — убивать тех, кого любишь. Пытать тех, кого любишь. Бросать. И ненавидеть себя за это. Знаю, словно делал всё это. Здесь — делал. Это цена, которую я плачу за Дэя. За то, что он наконец со мной. Память о ком-то, кто тоже я. Ею я расплачиваюсь за этот мир. Ею я расплачиваюсь за нас. Что ж. Пусть так. Оно того стоит. — Итачи… Я оборачиваюсь. Дэй стоит в дверном проёме. Бледный. Растрёпанный. С синими разводами под глазами. — Ты готовишь, — шепчет. — Но это зря. Меня так тошнит, так тошнит… Я наливаю воды в стакан. Протягиваю ему вместе с заранее найденной таблеткой. Пейн снабжал меня ими, когда мы бухали вместе. Хорошо, что остались. — Вот это выпей, и всё ок будет. И есть сможешь, и двигаться. Давай. Он глотает послушно. Запивает. Морщится. Делает шаг ко мне и обхватывает руками. Утыкается лицом в шею. — Мне так стыдно, — говорит еле слышно. — Я не помню, чем вчера всё закончилось. Ни хера не помню. Что я делал? Я целую его в макушку. — Крыл меня матом, — говорю. Он стонет. Обнимает ещё крепче. — Я тебя люблю, — шепчет. — Я. Тебя. Люблю. — Знаю, — я глажу его по спине. — Я всё знаю, Дэй. Так что можешь и дальше. Тебе всё можно. Нам здесь всё можно. Он шмыгает носом. А через полчаса уже ест, обжигается горячим чаем, фыркает, трясёт мокрыми волосами и болтает о том, как здорово мы с ним всё придумали и как никого не будем здесь убивать. Никогда. Хотелось бы мне в это верить. Хотелось бы. В офис мы приезжаем возбуждённые, шальные какие-то, горячие оба. Врываемся в кабинет Пейна, а там уже все. Какузу, всё ещё бледно-зелёный, с припухшими швами на щеках, полусидит на диване. Вокруг, на полу, парни и Конан. Кажется, он заново пересказывает вчерашнюю историю. В подробностях. И всё о том же — как те суки ебашили Пейна. Я не хочу больше об этом слышать. — Привет, народ, — говорю. Они все поворачиваются к нам. Тревога на лицах. Страх. Мне хочется смеяться. Знали бы они, на что способны! Знали бы. — Вы чего? — спрашиваю. Молчат. И вдруг Сасори: — Мы должны вытащить его оттуда! Я сажусь на краешек стола. Дэй присаживается рядом. — Мы и вытащим, — говорю. — Как? — спрашивает Какузу. — Они нас на атомы разнесут, если мы к ним сунемся. Ты нас видел? У нас команда задротов, блять. Это если только всю организацию поднимать. Но подними мы всю организацию — про Пейна станет известно всем. Вряд ли он останется в совете, когда совет узнает, что его уделали какие-то мальчишки. Совет и так прихуеет, когда поймет, что его нет в городе. Сейчас, когда тут такая хуйня творится! Какузу хватается за голову. — Совет прихуеет! — Мы не будем портить ему репутацию, — говорю я чуть резче, чем хочу. — Никто на Востоке не узнает, что с ним случилось. Да, его нет в городе. Да, это может выглядеть странно. Но мало ли какие дела заставили его свалить? Я буду продвигать легенду, что Пейн знает чуть больше остальных. Про НАНО. Что его отсутствие — это работа. Какузу взрывается. — И тогда он сдохнет! Он сдохнет, потому что мы задроты! Я усмехаюсь. Зажмуриваюсь. Широко открываю глаза. — Мы не задроты, — говорю и вижу, как меняются их лица. Как отвисают челюсти. Дэй с силой сжимает моё запястье. Я опускаю веки. Чувствую жжение под ними. Это, блять, даже приятно. Улыбаюсь. — Я их найду. Это моя задача. Потом мы придём и заберём его. Если для этого понадобится смести их посёлок с лица Земли — сметём, — я перевожу взгляд с одного удивлённого лица на другое. — Мы сможем это, если вы будете делать то, что я скажу. Всё, что я скажу. Всё, что скажем мы с Дэем. Как бы странно это ни выглядело, — поворачиваюсь к Дэю. — Покажи им. Он улыбается, светло и белозубо, засовывает руку в карман и достаёт маленький кусочек пластилина. Сминает его в кулаке. Раскрывает ладонь. Капля крови капает на пол, маленькая птичка взмахивает крыльями. Дэй сжимает ладонь. — Мы поедем в убежище, — говорит всё с той же улыбкой. — И там я покажу, что они умеют, мои птички. Вы охуеете, ребята. Мы теперь будем каждый день торчать в убежище. И тренироваться. Изучать техники рукопашного боя, — он смеётся, звонко и беззаботно. — Какузу умеет драться, вот он и начнёт нас, задротов, обучать. Выучим это, начнём учить кое-что ещё. Но не только. Параллельно мы будем играть. Точнее писать игру. — Чего? — это Сасори. Первым приходит в себя. Вскидывается. — Какая нахуй игра, Дэй? — Крутая игра. Как ваш «Эльф», но круче. Мы напишем игру про нас. Про каждого из нас. Назовём её «Акацуки». На одном из мёртвых языков «Красная Луна» так и называется — акацуки. Сюжет простой. Группа из семи персонажей спасает мир. Но соль не в сюжете, соль — в героях. Каждому из вас нужно придумать своего. Точнее не придумать, а представить, что вы — это и есть он, ваш персонаж. В игре он может кем угодно. С какими угодно способностями. С любыми. Чем круче каждый из вас нафантазирует — тем лучше. — Я ни хуя не понимаю, — разочарованно тянет Сасори. — Фокус с пластилином, конечно, хорош… Но остальное бред какой-то. Потренироваться с Какузу ещё куда ни шло, да и то сомнительно. А идея с игрой… вообще чушь. Мы такое не продадим. Таким весь рынок завален. Уж лучше ещё одного «Эльфа» написать. Да и супергероем я себя представить не могу. Какой из меня, блять, супергерой? Я согласен на звание задрота. Хули, раз так и есть. Дэй хмурится. — Ты что, не можешь нафантазировать, кем бы ты был, если бы мог быть кем угодно? — спрашивает. — Любой может, а ты нет? Сасори злится. Дёргает плечом. — Ну вот ты сам кого нафантазировал? Дэй щёлкает пальцами. — Я в этой игре художник, — говорит. — Я леплю из глины птиц и зверей. Мои творения оживают. Всё, что я слеплю, становится живым. Но и это ещё не всё. Когда они оживают, я могу их взорвать. Люди нанимают меня ради этого. Ради взрывов. Моё искусство — это взрыв. У меня мурашки по спине. По рукам. По ногам мурашки. Я всматриваюсь в ребят. Вижу, как Конан бледнеет и приоткрывает рот. Кисаме обнимает её за плечи. «Реально? — думаю вскользь. — Они вместе?» Замечаю сдвинутые брови Какузу. Хидан сидит у его ног, шевелит губами. Уж не Джашину ли молитву читает? — Я в деле. Но при одном условии, — наконец говорит Конан. Тихо, но твёрдо. — Я буду тренироваться с Какузу. И буду писать игру. Я даже знаю, зачем. Чтобы между делом не думать о Пейне. О том, что с ним. Отнеситесь к этому так. Нам сейчас нужен воздух. Пока Итачи ищет посёлок. А когда найдёт… — она переводит взгляд на меня. — Когда ты их найдёшь, мы соберёмся и поговорим ещё раз. И вот тогда решим, что важнее — репутация Пейна или его жизнь. И если будет надо, мы поднимем Организацию. Всю. Это — моё условие. — Поддерживаю, — отзывается Хидан. — Я бы, блять, и рад был дохуя тебе доверять, Итачи, но я ж Пейну типа молюсь. Моего Бога, блять, распять собираются, а я, значит, должен хуй знает чем заниматься?.. Не, я буду писать игру. Я скачаю себе тренажёр по джиу-джитсу и начну изучать всякие там дриллы… Но только до тех пор, пока ты не выяснишь, где он. Потом мы поднимаем на ноги всех. Только так. Я киваю. — Ладно. Но вы должны начать. Открыть панели прямо сегодня. Загрузить программу. Создать эскиз. Представить, что вы — кто-то, кто может всё. А там посмотрим. Конан встаёт первой. — Я прямо сейчас начну. Я даже знаю, кем могла бы быть. Той девочкой из моего сна… Если бы она выросла, я бы могла быть ей. Она улыбается. Поворачивается к Кисаме. — Я хочу посидеть здесь, в офисе. Панель у меня с собой. Ты как, со мной? Кисаме берёт её за руку. Сжимает тонкие пальцы в широкой ладони. Сасори вскакивает следом. — Я тоже в офисе побуду. — А мы нет. Мы домой, — говорит Какузу. Я наблюдаю за тем, как они все начинают двигаться, вижу, как спадает оцепенение, как в их глазах снова зажигается свет. Хорошо. Это хорошо. Значит, мы справимся. Вскоре мы с Дэем остаёмся вдвоём. Я разворачиваюсь и притягиваю его к себе. Переплетаю пальцы на спине под майкой. — Я сейчас займусь файлами Пейна, — говорю тихо. — Ты что будешь делать? — Побуду с теми, кто в офисе, — также тихо отзывается он. — Вдохновлять буду. И поддерживать. Я целую его в тёплую щеку. — Ты заметил, что Конан с Кисаме? — спрашивает он вдруг, и, не дожидаясь ответа, продолжает: — Это ведь не реально, блять. То есть там было бы не реально. Там они в принципе были невозможны вместе. Совсем. Никак невозможны. Там такое даже в фантазиях никому бы не пришло! Просто не пришло бы! — Мы с тобой тоже были невозможны там. Никак не возможны, — отзываюсь я. — Нам пришлось умереть там, чтобы здесь сбыться. И если мы с тобой немножко боги, то боги гениальные. Потому что здесь, в нашем мире, возможно всё. Всё что угодно. Для каждого из нас. Как тебе такое, Дэй? — Охуенно! — смеётся он. — Просто охуенно. Касается языком моей шеи. — Помнишь это? — спрашивает шёпотом. И касается снова. Ведёт туда, где бьётся мой пульс. Сверхновые взрываются под кожей. Я помню всё. В мельчайших подробностях. В звуках и запахах. В шорохе каждой сосновой иголки над нами. В чёрной взвеси повисшей над землёй золы. В крике воронов над головой. Но здесь, здесь мы не умрём. Никто из нас не умрёт. Он отстраняется от меня и смотрит прямо в глаза. — Да, — говорит. — Здесь мы будем жить. И спрыгивает на пол. Разворачивает плечи. Потягивается. — Я — к ребятам. Не утони в его архиве, — улыбается белозубо и выскальзывает за дверь. Я пересаживаюсь в кресло Пейна и загружаю панель. На рабочем столе почти пусто. Несколько привычных ярлыков, какая-то папка и текстовый файл без названия в углу. «Хочешь, чтобы я открыл его первым? — спрашиваю вслух, представляя ядовито-фиолетовые глаза напротив. — Хорошо. Как скажешь». Жму на иконку. Открываю. Ты серьёзно? Дневник? В моём воображении он прищуривается и усмехается: «Не ожидал, да?». Если честно, нет. «Совсем меня не знаешь, — усмехается снова. — Хотя нет. Теперь знаешь чуть-чуть. После того поцелуя — знаешь». Я невольно краснею. У меня есть парень, Пейн. Я люблю его. «Ага. Я в курсе. Но мы всё равно можем повторить. И даже больше можем. Ты ведь хочешь больше? Как, кстати, хочешь?» Никак не хочу. То есть… Я хотел. Ещё там. Стыдно об этом, блять. Пиздец как стыдно, но не врать же тебе сейчас. «Мне вообще лучше не врать». Знаю. Да убери ты этот блядский прищур! Я не могу на тебя смотреть, когда ты щуришься так! Хватит, Пейн! «Почему? Тестостерон херачит в голову?». Ямочка на щеке. Как след упавшего метеорита. Звёздный кратер на теле Земли. Ямочка… «Впрочем, забудь». Усмешка сходит с его лица. Он больше не щурится. Смотрит широко открытыми серо-голубыми глазами, без линз. В них растерянность и что-то ещё. Совсем ему не свойственное. Детское. Беспомощное. Не надо, Пейн. «Боишься? Я тоже боюсь. Это нормально, Итачи. Бояться. Особенно, когда не знаешь. А я не знаю. Только чувствую. Что-то произошло со мной здесь. Что-то, на что я не мог повлиять». В голову действительно херачит. Только не тестостерон. Норадреналин. Я сжимаю кулаки. Что они с тобой сделали? Суки! Что? Он смотрит сквозь меня. Словно не видит больше. «Не они. Он». Я вздрагиваю и отпускаю его, теряю, не вижу больше. Нет! Пейн! Вернись! Сейчас же вернись, мы не договорили! Стены его кабинета плывут перед глазами. Под веками — огонь. Что это было? Как это, блять, возможно? Я не понимаю. Похуй. Не надо понимать. Достаточно знать, что он жив. Он жив. И не умрёт, мрази! Он не умрёт. Я упираюсь взглядом в открытый файл. «Сначала я влюбился в него. Потом началась эта хрень. Хотя… если бы я рассказал кому-то о том, что между нами происходит, вряд ли бы меня погладили по голове, и уж точно никто бы не назвал это любовью». Да ты поэт. Три предложения всего, а у меня уже мурашки от затылка до пяток. Блять. И ты на самом деле хочешь, чтобы я это читал? Я пытаюсь снова почувствовать его. Без результата. Ладно. Нет, значит, нет. Придвигаю кресло чуть ближе к столу и проваливаюсь в текст. Я проваливаюсь в него, как в чёрную дыру. Как в пространство между мирами, где какая-то моя часть, застрявшая во мраке, целую вечность блуждала в поисках Дэя. Я читаю о нашей первой встрече и вижу себя глазами Пейна, серьёзного, дерзкого, открытого. Я вижу себя его глазами и понимаю, чем его зацепил. И кажется, впервые понимаю, чем он зацепил меня. Моё природное любопытство и стремление докопаться до сути вещей ещё тогда подсказали мне, что под маской самоуверенности, неуязвимости, силы и превосходства, которые он так навязчиво демонстрировал, скрывается то, что он больше всего на свете хочет и не может показать, потому что боится. Желание быть кому-то по-настоящему нужным, неприкаянность, одиночество, печаль. Я читаю о нашей первой пьянке и вспоминаю, как он поцеловал меня тогда. Его горячие губы на лбу. Лёгкое касание крылом раненой бабочки, падающей на камни мостовой. Я почти забыл про тот поцелуй. Или хотел забыть? Я тону в его словах, захлёбываюсь его отчаянием и болью, его беспомощной яростью, жгучим желанием до меня дотянуться и неспособностью сделать это. Если по фактам, Пейн… Если по фактам… Я сглатываю ком в горле. Невыносимо думать об этом. Невыносимо это чувствовать. Но это правда. Я люблю тебя. И если бы не Дэй… если бы Дэя не было, мы были бы вместе. Мы были бы вместе, и мы бы разрушили друг друга. Перемололи бы друг другу кости, искромсали души, оставили бы друг друга без кожи. Дымящимся мясом наружу. У нас бы именно так всё и было, Пейн. Понимаешь, именно так. Я впиваюсь зубами в кулак, ладонью размазываю по щекам слёзы. Но я приду за тобой. Клянусь, я сделаю это. Потому что как бы там ни было… по фактам — ты нужен мне. Ты по-настоящему мне нужен. Я не возьмусь собирать по кускам твою душу, да я бы и не смог этого… Но я хочу, чтобы ты был. Просто был, блять, в моей жизни. «Дальше будут твои люди. Итачи — первый. Если тебе их хоть немного жаль, ты придёшь ко мне сам». Вот она та записка. Он сказал, что сжёг её. Ещё бы… ещё бы. Я слышу скрежет собственных зубов. Слышу, как гулко бьётся сердце, как оно с холодной яростью проталкивает кровь в вены, как она разгоняется от его ударов и хлещет в виски. Он поехал туда из-за меня. Из-за меня потерял контроль над реальностью. Все его промашки, все, блять, ошибки, совершенные в последнее время — из-за меня. Из-за болезненной, неуправляемой одержимости мной. Блять, блять, блять. Я раскачиваюсь в его кресле и, кажется, вою в голос. Ты хотел, чтобы мне было также хуёво, как тебе? Что ж, ты добился своего. Мне хуёво. Мне хуёво так, как ни в одной жизни не было. Мне вообще никогда не было хуёво. Слышишь, блять, мне до тебя никогда не было хуёво! Ну давай, прищурься теперь, посмотри на меня так снова, подставься, блять!.. Я прямо сейчас хочу. Вывернуть тебе нахер запястья, вцепиться в твои рыжие волосы, распластать тебя на полу, в паркет лопатками, так, чтобы чувствовать — всем телом, кожей, зубами, губами чувствовать, что ты есть, что существуешь, что рядом… Кажется, я ору. Кажется, кто-то трясёт меня за плечи. Я пытаюсь собраться, сосредоточиться, увидеть, вспомнить. Дэй. — Итачи! Его голос сквозь визг сирены в ушах. Сквозь чужие миры и тысячелетия проёбанной к хуям собственной жизни. Тонкие пальцы, хватающие за ворот рубашки. Я ловлю ртом воздух, цепляюсь за его руки. Вынырнуть. Вырваться. Вернуться. — Итачи! Лбом в его живот. Руками на пояс. — Дэй… Его пальцы в моих волосах. Нежные. Мягкие. Тёплые. — Я здесь. Всё хорошо. Я поднимаю голову. Вижу его встревоженное лицо, тонкую складку между бровей, распахнутый навстречу взгляд. — Привет. Не знаю, откуда я только что тебя вытащил, но испугался пиздец как. Я выдыхаю. — Прости. Кажется, я всё-таки утонул… в его архивах. Всё ещё цепляюсь за него руками. Всё ещё раскачиваюсь на невидимых волнах. Всё ещё хочу вот так, как его, держать Пейна. Всё ещё хочу. — Больно было? — Дэй смотрит на меня сверху вниз, гладит по волосам. Молчу. И так понятно. — Подожди… Папка, — прихожу наконец в себя. Отстраняю его, почти отталкиваю, потому что стоит прямо передо мной, закрывает панель. — На рабочем столе папка. Папка на столе одна. Я жму на нее дрожащими пальцами. Внутри слишком много лишнего. Нахуй сейчас не нужного. Все их удачные операции, анализ их атак, его выкладки, пометки, предположения… Файл с именами. Ровный столбик, всего двенадцать позиций. Я пробегаю его глазами. Какаши Хатаке — первый. Ничего нового. Я откатываюсь от стола и выдвигаю нижний ящик. Пара кастетов, перчатки, бутылка виски. Исчерченный карандашом лист на дне. Я кладу его на стол. — Дэй, смотри. Мы склоняемся над нарисованной от руки картой. Шоссе, отмеченный ручкой километраж, кружочки небольших поселков, линия побережья. И наконец жирный красный крест у самого океана. Даже здесь, в неточном приблизительном масштабе я вижу, как далеко от других населенных пунктов они свили своё осиное гнездо. Тонкая прочерченная линия к посёлку — одна дорога. Вокруг пустота. Лес, судя по меткам. Сосны. Там растут дикие сосны. Звенят кронами… — Что будем делать? — шёпотом спрашивает Дэй. — Ничего. Мне нужно время. — Ты хотел сказать — нам? — уточняет он. Я качаю головой. — Мне. Я хочу вернуть все свои техники. Пусть здесь они будут работать по-другому, но мне нужна каждая. В любом её варианте. Если за это время кто-то из нас вспомнит, хорошо. Если нет — я сам. Дэй всхлипывает. — Я с тобой. Я сжимаю его пальцы. — Конечно, конечно, Дэй. Знаю, что теперь он не отведёт от меня глаз. Знаю, что если наша затея с игрой провалится, если ребята так и останутся обычными хакерами из восточного Ньютауна, он пойдёт со мной. Даже если я буду против. А я буду. Если мне придётся одному, я буду. — Я говорил с ним. С Пейном. Прямо здесь. Когда ты ушёл. Дэй вскрикивает. — Не знаю, как это получилось. Я просто представил его… Не задумываясь. И… Я уверен, что чувствовал его. Слышал его голос. Видел его лицо. Я был здесь. Не спал. Никуда не проваливался. И всё равно — говорил с ним. — И… что он сказал? Я откидываюсь на спинку кресла. — Сказал, что Какаши что-то сделал с ним. Что-то, на что он не мог повлиять. Я не знаю, кем стал Какаши здесь. Не знаю, как далеко он может зайти. Как далеко уже зашёл. И мне страшно. Мне правда страшно, Дэй. Я боюсь опоздать. Прийти туда и найти кого-то другого. Кого-то, кто уже не будет Пейном. Я. Не хочу. Так. Дэй опускается на колени, притягивает меня к себе. — Хуй знает почему, но я уверен, что Пейна не сломать просто так. Ну не сломать его, слышишь! Ты же его знаешь. — Да, — голос срывается и уходит в глухой шепот. — Я его знаю. Поэтому и боюсь.