После взрыва

Просто держи меня за руку — Сколько останется, дай нам днесь. Там где еще одна станция, просто дыши, просто будь живым здесь. Немного нервно

В Ньютауне человек считается совершеннолетним, когда достигает 17-летия. Мы воспитываем детей иначе и признаём их полноправными членами общества с 14 лет. В четырнадцать каждый из наших ребят может участвовать в совете посёлка и имеет право голоса. Совет у нас, впрочем, тоже работает иначе. У него нет постоянного состава из фиксированного количества трибунов. У нас вообще нет трибунов. Все жители посёлка входят в совет и могут участвовать в собраниях, если считают нужным и хотят. А если не считают и не хотят, значит, доверяют тем, кто считает и хочет. Я помню собрания, на которых собирались почти все, и собрания из трех-четырех человек. Решения, принятые и на тех, и на других, становились правилами и законами, которые потом исполнялись всеми. Жителям Ньютауна это показалось бы глупостью. Мы же шли к такой форме правления десятилетиями. Этот путь когда-то начали наши родители. Мы довели их идеи до совершенства. Я говорю «до совершенства», потому что не знаю более справедливого общественного устройства. Потому что ни одно из принятых на совете решений не было нам во вред. И ни в одном я не сомневался. Но в жизни может случиться всё, и те, кто создавали наше сообщество, это предусмотрели. Да, совет решает. Но только до тех пор, пока в дело не вступает Главный Закон. А Главный Закон здесь — я. И у меня есть право Последнего Голоса. Трижды в год я могу воспользоваться им и отменить любое решение совета. Отменить и вынести своё. Я не пользовался этим правом никогда. Возможно, скоро мне придётся это сделать. Если меня не услышат до голосования. Если до голосования не услышат Асуму и Цунаде. Не примут наши аргументы. Аргументы? Какие у нас аргументы? По сути, никаких. Мы не нашли Леви. У нас есть только Пейн. Только его слово, в которое по-настоящему только мы втроём и верим. Возможно, поверили бы и другие, если бы не вмешался Гай. Но Гай… Гай… Иногда мне кажется, что ему вообще плевать, как всё обстоит на самом деле. Что смысл своей жизни он видит лишь в том, чтобы спорить со мной. Если я скажу, что небо над нами синее — он скажет, что это не так, что оно вообще-то серое, а я просто не различаю оттенки, и выкатит целую теорию о моих проблемах со зрением. Или о других проблемах. Он так устроен. И при этом он один из моих друзей… Хороших друзей, но… Гай говорит, что Леви — свободный человек. Что он не связан с нами никакими узами, кроме деловых. Что мы платили ему за информацию, и он её исправно поставлял. А когда чуть не погиб от рук Пейна, понял, как это опасно, и просто решил завязать. Гай говорит, что Леви имеет на это право. Потому что ничего нам не обещал. Не обещал торчать в посёлке, не брал на себя обязательств участвовать в разборках с Пейном. Он мог уйти в любой момент, не объясняя причину. Что, собственно, и сделал. Гай говорит, и его слушают. Его слушают, потому что хотят мести. Ямато убит. И кто-то должен ответить за его смерть. Кто-то равно Пейн. В конце концов, я сам всё это затеял. Я был первым, кто сказал, что Пейн умрёт. Не должен умереть, а умрёт. Мой приговор всё ещё имеет значение. Даже если я сам от него отказался. Пейн… Пейн спит уже три недели. Цунаде осматривает его утром и вечером, поддерживает в состоянии медикаментозного сна. Она говорит, что препараты НАНО работают. Что его тело восстанавливается. Внутренние кровотечения прекратились, кости срастаются. Процесс идёт, и его уже не остановить. Я и сам это знаю. Потому что каждый день касаюсь его своими руками. Для меня это как ритуал теперь. Повернуть ключ. Войти в камеру. Сесть на пол рядом с его циновкой. Положить ладонь на горячий лоб. Скользнуть пальцами по запрокинутой шее. По двум ровным параллельным друг другу ниточкам шрамов от ошейника. Задержаться на груди, вслушиваясь, как сердце ритмично качает кровь, как раскрываются и сжимаются лёгкие… проверить изгибы локтей, коленей, найти почти незаметный уже надлом лодыжки… замереть, представить, как он сглаживается до фарфорового блеска там, внутри, под слоем расслабленных мышц… Я представляю его живым. Таким, каким видел в тот день в карьере. Нет, даже не таким. Вообще без синяков. Без единого шрама. Как на той фотографии, что я по-прежнему храню в своём смартфоне. Я жду этого. Жду — чтобы что? Услышать приговор, который вынесет посёлок и согласиться с ним? Да хер вам, ребята. Я не позволю и пальцем его тронуть. Не то что убить. В конце концов, я, мы с Цунаде, спустили на него весь запас наших самых дорогих лекарств. Смешная отмазка, конечно. Но надо же мне хоть что-то придумать, чтобы объяснить свою одержимость его жизнью и свою борьбу за его жизнь. Я думаю об этом, стоя в полосе прибоя. Здесь, на этом берегу, две недели назад мы прощались с Ямато. Мы отдаём своих ушедших океану. Своими солёными ладонями он подхватывает лодки с погребальными кострами, раскачивает их, баюкает на своей груди и уносит в бескрайний ночной покой. Здесь, на этом берегу, ставшем последней колыбелью Ямато, я понял, с чем нам, троим, предстоит столкнуться, когда Пейн придёт в себя. В тот вечер Гай подошёл ко мне и впервые спросил, когда суд. За его спиной я увидел не одни жаждущие расплаты глаза. Там, за спиной Гая, был весь посёлок. И весь посёлок ждал. Я сказал тогда, что Пейн не убивал. Что я уверен в этом, как в своём имени. Но ни Гай, ни те, кто стояли за ним, мне не поверили. И я не знаю, поверят ли на собрании. Скорее нет, чем да. Скорее — нет. В кармане завибрировал смартфон. На экране высветилось имя моего шерифа. Я поднёс трубку к уху. — Асума? — Он проснулся. Я пока не сказал Цунаде. Сначала — тебе. Я поперхнулся. Закашлялся. Схватил ртом солёный воздух. Я ждал этого со дня на день. И всё равно растерялся. — Как он? — Пытался встать на ноги. Само собой, не смог. Сидит теперь у стены и пялится в камеру. Кажется, минут пять прошло, а я уже устал от его глаз. Дуй сюда, сэмпай. Иначе я позову Цунаде. Я сорвался с места. Бросился по песку в сторону посёлка. — Не звони ей пока. Сначала я должен поговорить с ним. — Ок, — отозвался Асума. — Жду тогда. Он ждал, сидя на ступеньках крыльца. Поднялся, увидев меня. Выпустил в воздух кольцо дыма. Протянул ключи от камеры. — Я пройдусь до больницы. Найду Цунаде. Я кивнул. Не хочет, значит, быть наблюдателем. Хочет дать мне возможность поговорить с ним наедине. Что ж, ясно. Но я сделаю кое-что ещё. Прежде чем пройти в камеру, я заглядываю в кабинет Асумы. Встаю напротив монитора. Ловлю взгляд серо-голубых взгляд. Он сидит на циновке, привалившись спиной к стене. Голова запрокинута вверх. Смотрит в зелёный глазок под потолком. Даже отсюда я вижу две ровные полоски на шее. Других следов на его теле нет. Ни шрамов, ни синяков — ничего. Я надеялся, что и это исчезнет. Но нет. Две алые нитки, опоясывающие шею, не делись никуда. И я вдруг понимаю, что и не денутся. Что всегда будут напоминать мне о том, что я с ним сделал. Ну что ж, привет. Привет, Пейн. Я отключаю монитор. Гашу видеонаблюдение. Прости, Асума, но записи не будет. Подхватываю со стола бутылку воды и прикрываю дверь кабинета. Медленно иду по коридору к двери, которую открываю каждое утро, вот уже 21 день подряд. Он поворачивается на скрип дверных петель, когда я вхожу. Смотрит исподлобья. Отросшие рыжие волосы бесформенными прядями падают на бледный лоб. Губы сжаты. Руки обхватывают колени. На нём моя футболка и мои штаны. Он чуть шире меня в плечах, и немного ниже, но в целом ему нормально. — Привет, — говорю. Молчит. Я подхожу и сажусь на пол напротив него. Протягиваю бутылку. — Пока только вода. С едой решит Цунаде, когда осмотрит тебя. Я не знаю, что тебе сейчас можно. Он молча откручивает крышку. Делает несколько больших глотков. Ставит бутылку на пол между нами. Смотрит мне в лицо, не мигая. — Где Итачи? Я вздрагиваю. Что за вопрос? — Не знаю. В Ньютауне, наверное. Где ему ещё быть? Он выдыхает. Я вижу, как расслабляются его плечи, и меня опять накрывает внутренним знанием каждой его мышцы, каждого изгиба его тела. — Значит, вы не привозили его сюда? Я вспоминаю, что именно этим угрожал ему. Что именно после этих угроз он согласился взять на себя вину за то, чего не совершал. — Нет. Не привозили. Он отводит глаза. — Почему я жив? — Потому что ты не убивал Ямато. — Кто, если не я? — едва заметная усмешка в уголках губ. Красиво. Чёрт, как красиво всё, что он делает, даже если не делает ничего. — Леви. Я думаю, это Леви. Он привёз нам останки Ямато. Ты говорил, что был в его квартире. Видел кровь на стенах. — И потолке, — он усмехается уже открыто. Щурится. Смотрит на меня с вызовом. — Нахуя Леви убивать Ямато? Я тоже щурюсь. Тоже усмехаюсь ему в лицо. — Ты его не знаешь, Леви. Ты думал, он работает на тебя, молится на тебя, что там ещё делают твои люди… Ты был уверен в том, что он тебе предан. Но он всегда работал на нас. Сначала на нас. И на тебя — за деньги, что мы ему платили. Я вижу, как он сжимает зубы и кулаки. Как заостряются скулы, сужаются зрачки глаз. Я вижу всё это и продолжаю: — И он ненавидел тебя. Он как-то признался мне в этом. Случайно. Сказал, что из-за тебя потерял всех, кого любил. Я ошибся тогда. Надо было сразу разорвать с ним контракт. Личная ненависть могла выйти нам боком. Но мне не хотелось искать другого человека. И я спустил это на тормозах. Зря спустил. Он разжимает и снова сжимает кулаки. — Это он рассказал тебе про Итачи? Опять. Его что, больше ничего не интересует? — Да. Однажды он сказал, что знает верный способ сломать тебя. Что стоит нам захватить Итачи, и ты будешь валяться у нас в ногах, ползать на коленях, лизать наши ботинки, делать всё, что мы скажем. Всё, понимаешь? Я слышу, как он скрипит зубами. Ещё чуть-чуть и раскрошит с таким трудом восстановленную челюсть. — Уймись, — говорю. — Ты был нам не нужен. И Итачи тоже. Нам вообще не было до вас дела. Мы просто искали моего брата. Но ты был нужен Леви. Точнее не ты, а твоя оторванная голова. И когда он понял, что мы не собираемся её отрывать, он решил нас к этому подтолкнуть. Через Ямато. Мы отправили его в Ньютаун, чтобы выяснить кое-что про НАНО. У Ямато были связи в корпорации. Он должен был приехать в город, собрать информацию и вернуться. Леви встречал его на вокзале. Леви должен был помочь ему заселиться в отель и поддерживать, пока он там. Мне Леви сказал, что Ямато встретили ты и твои люди. Что вы куда-то его отвезли. А потом ты якобы вызвал его, Леви, к себе и избил. Потому что узнал, что он работает на нас. Избил и вручил ему сумку… с останками Ямато. Чтобы он отвёз её нам… Вот и всё. Я получил сумку. И я не разбирался. Я хотел тебя уничтожить. Втоптать в землю. Похоронить живьём. Он роняет руки. Разжимает зубы. Смотрит пристально и, кажется, с сочувствием. — Ты любил его? Ямато? Я качаю головой. — Если ты имеешь в виду любил, как ты любишь Итачи, то нет. Ямато был моим другом. Лучшим из моих друзей. — Когда Леви пришёл ко мне за помощью… — он хмурится. — Я проверил его. Его отец и старший брат погибли во время большого передела востока. Я в этом участвовал. Мы все, те кто входит в тайный совет, участвовали в этом. Мы и стали советом после передела. Когда скинули к хуям тех, кто был до нас. Отец и брат Леви работали в одной из нарколабораторий. Так, мелкие сошки. Ничего серьёзного. Погибли, скорее всего, в общем замесе. Я их не помню. Я даже не в курсе, сталкивался ли с ними. Там же кровь хлестала со всех сторон. Но я мог, да. Потому что я был с Люком. А Люк теперь отвечает за весь наркотрафик Ньютауна. Я был с Люком — и нарколаборатории громили именно мы. Я спрашивал Леви об отце. Он сказал, что тот был ублюдком и ему похуй на его смерть. Я поверил. Я прикрываю глаза. Я помню большой передел востока. Я был тогда в Ньютауне. И тогда же я впервые увидел его, Пейна. Стоял в нескольких метрах, когда в одной из уличных драк он месил какого-то парня. Сколько ему тогда было? Не больше семнадцати. Как моим мальчишкам сейчас. Я до сих пор помню его неудержимую ярость и то, как она на меня повлияла. Именно тогда, вернувшись в посёлок, я изменил систему наших тренировок. До этого мы обучали ребят боевым техникам как искусству. После той моей поездки в Ньютаун мы начали обучать их иначе. Так, чтобы они могли убивать. Быстро, легко, без угрызений совести, если того потребует реальность. Если потребует. Я протягиваю руку к бутылке с водой, обхватываю губами горлышко и пью. Но не ставлю назад. Протягиваю ему. Смотрю в глаза. Он приподнимает бровь. Морщится. Но, кажется, понимает, чего я хочу. Подхватывает бутылку, не касаясь моей руки, подносит ко рту. Глоток, ещё один. Алые нити шрамов на шее. Наконец ставит бутылку на пол. И я начинаю говорить. — Я тоже поверил ему. Тут мы просчитались оба. И оба проиграли. Я потерял Ямато. Ты… Дальше будет собрание посёлка и суд. Мы знаем, что ты не виновен. Я, Асума, Цунаде. Часть людей поверят нам и встанут на твою сторону. Но это будет малая часть. Остальные хотят мести. Остальные не могут смириться с тем, что Ямато убит, а нам некого призвать к ответу. Они хотят твоей крови. Леви был бы доволен. Поэтому, Пейн, я хочу, чтобы ты помог нам. И себе. Воспринимай это, как хочешь. На суде тебе дадут слово. Я хочу, чтобы ты повторил всё, что рассказал мне. Всё, что знаешь про Леви. Всё, что видел в его квартире. Я хочу, чтобы ты просто рассказал. Спокойно. Ровно. Без эмоций. Чтобы там, на собрании, ты не демонстрировал своё презрение к нам. Не показывал злость. Не выпускал наружу ненависть. Ты имеешь на них право. После того, что мы с тобой сделали — ты имеешь право. Но… чтобы выжить, на собрании об этом надо забыть. Ясно? Он улыбается, и меня бросает в холодный пот. Я никогда не видел, как улыбаются самоубийцы, но откуда-то знаю, что именно так. Хочешь сказать, что за твою жизнь мне придётся бороться ещё и с тобой? Совсем с катушек слетел? Он улыбается. — Это, конечно, заебись, сэмпай, ну, что ты вдруг мне поверил и вот это всё… но… с чего ты взял, что я хочу жить? Сука, с чего ты взял? Ты что, всерьёз думал, что в этом вашем ёбаном карьере вы сбили меня с ног, потому что невъебенно крутые мальчики? Я думал, ты умнее. Я думал, ты заметил, что я не сопротивлялся. Что я просто лёг там под вас всех. Не рыпался же. Не пытался даже рыпаться. Я сглатываю ком, вставший в горле. Он на самом деле не дрался с нами. Пока мы месили его, пока я ногами ломал ему пальцы на руках, он не делал ничего. Парень, что приехал с ним, рвался во все стороны. Мы его толпой держали. А Пейн… Пейн просто лежал на земле. — Пейн… — Заткнись, — он щурится мне в лицо. — И слушай. Ты думаешь, что знаешь меня, потому что своими руками снял с меня одежду, достал штанги из бровей, губ и сосков, промыл мои раны, вправил мне кости… Меня тошнит, когда я думаю об этом. О том, что ты делал со мной, пока я валялся здесь без сознания. Где и как прикасался ко мне. Меня тошнит. Но мне похуй. Похуй на тошноту. Ты думаешь, что знаешь меня, потому что видел слабым, безвольным, беспомощным. Но ты не знаешь. Ты не знаешь, на что я способен. Ты не знаешь, что я делал с теми, кого люблю больше жизни. Ты нихуя об этом не знаешь. И о том, как мне с тем, что я делал, тоже не знаешь нихуя. Я приехал в карьер, потому что хотел умереть. Я лёг под вас, потому что хотел умереть. Я и сейчас хочу. А ты, блять, решил мне помешать. Ты! Я приду на собрание и скажу, что убил Ямато. Раскромсал его на куски, запихал в сумку голову и отправил вам с Леви, перед этим хорошенько отхерачив его самого. Я добавлю и красок, блять, и ёбаных эмоций, чтобы вас всех там вставило, пробрало до костей. Я скажу, что сделал всё это один, сам, своими руками. Потому что хочу поставить точку. Хочу, чтобы эта история закончилась, сэмпай. И чтобы закончилась на мне. Теперь я сжимаю зубы и кулаки. Теперь я стараюсь не выйти из себя и не вцепиться ему в лицо. Теперь я улыбаюсь улыбкой самоубийцы. — Хорошо. Скажешь. Придёшь и скажешь. Но не умрёшь. Что бы ты ни сказал, ты не умрёшь. Запомни это сейчас. И осознай, когда я уйду. Мы принимаем решения голосованием. Но Главный Закон здесь — я. И я могу отменить любое решение совета. Решение о твоей казни я отменю в любом случае. Конечно, если ты скажешь всё, что собираешься сказать, моей репутации придёт конец. А вскоре и моей власти здесь. Но тебе-то на это, само собой, плевать. Ты хочешь сдохнуть. Знаешь, почему? Потому что боишься. Боишься жить с тем, что о себе знаешь, боишься быть таким, какой ты есть. Боишься себя, своей силы, своей слабости. Боишься поверить, боишься ошибиться. Боишься, что Итачи не простит тебя. Боишься, что простит. Боишься боли. Не физической, нет. Ты боишься той боли, что живёт в твоём сердце. Ты не знаешь, как быть живым с ней. И боишься узнать. Конечно, сдохнуть легче. Сдохнуть всегда легче, Пейн. Но я не позволю. Я. Тебе. Не позволю. Он откидывает голову на стену. Ударяется затылком. — Я та ещё тварь, — говорит совсем тихо. — Я хотел, чтобы ты знал, что я не убивал Ямато. Чтобы потом, когда твои люди убьют меня, тебе было с чем жить. Что носить под сердцем. О чём жалеть. За что себя ненавидеть. Я и с Итачи так поступил. Знал, что меня убьют, и вывернулся перед ним на изнанку. Чтобы он тоже жалел. Чтобы тоже себя ненавидел. Чтобы жил потом с этим. Я словно не знаю других способов быть с людьми, кроме как через боль. Через боль, блять, которую им причиняю. Только через неё. Как будто, если я сделаю человеку больно, он уже не забудет меня, не оставит, не сможет бросить… навсегда будет со мной связан… Сглатывает и закрывает глаза. — Уходи. Иначе я и тебя выверну на изнанку. Если не вывернул ещё. Я тянусь к его руке. Сжимаю чуть ниже локтя. Он не сопротивляется, и я подношу его руку ко рту, припадаю губами к запястью. Нахожу пульсирующую венку под горячей, как кипяток, кожей. Медленно, осторожно, нежно целую трижды. И отпускаю. Он не шевелится. Не открывает глаз. — После меня придёт Цунаде, — говорю. — Она осмотрит тебя. Я приду завтра. Хочешь, принесу что-нибудь? Что-нибудь, что поможет пережить ожидание суда? Он открывает глаза. Я могу поклясться, что на мгновение вижу в них фиолетовые искры. — Да, — кивает головой. — Ручку и блокнот. Я приподнимаю бровь. Уголки его губ дёргаются. — Если пробовать жить… с тем, что есть... мне надо писать. Иначе, нихуя не получится. Нихуя, блять. Я улыбаюсь. — Хорошо. Я принесу тебе блокнот. И ручку. Отталкиваюсь от пола и встаю на ноги. — Асума сказал, что ты пытался подняться. Не спеши с этим. Я утром проверял твою ногу, кости срослись. С тобой всё в порядке. Просто… Твоему телу не просто сейчас. Слишком большую работу оно проделало. Он вздёргивает подбородок. — Хочешь потянуть время? Отсрочить суд? Нихуя, сэмпай. Я встану. И как только я встану, я хочу, чтобы всё это закончилось. Чем быстрее, тем лучше. Я снова улыбаюсь. — Ты прав. Я хочу потянуть время. Но не для того, чтобы отсрочить приговор. Я же сказал, если он будет не в твою пользу — я просто отменю его. Я хочу, чтобы ты вспомнил, как круто быть живым. Чтобы вспомнил всё, что тебя живым делало. Итачи? Ок. Вспомни Итачи. Вспомни, как встретился с ним. Вспомни это в деталях. Что ты увидел тогда, что почувствовал. Что тебя зацепило, что разнесло в клочья твоё сердце. Проживи это ещё раз здесь, в этой грёбаной камере. Ощути, как тесны её стены. Как тебе не хватает воздуха. Неба. Солнца. Дождя. Байка. Ветра в волосах. Асфальта под колёсами, земли под ногами. И пока ты будешь вспоминать, я буду тянуть время. Он трёт шею ладонью. Не заживший след от ошейника. — Зачем тебе это? Я пожимаю плечами. Касаюсь языком нижней губы. Она всё ещё хранит солоноватый вкус его кожи. Всё ещё помнит горячую пульсацию его крови, частые удары маленьких молоточков по тонким стенкам сосудов. — Ты не случайно попал сюда, Пейн. Случайностей не бывает. Мы должны были встретиться. Сцепиться друг с другом. Выжить. Чтобы что? Я пока не знаю. Но ты говорил про боль. Про то, что она связывает тебя с другими людьми. Я сделал тебе больно. А потом пропустил это через себя. Всю твою боль. И… да. Так я связал себя с тобой. И я чувствую, что её, эту связь, уже не разорвать. Никакими силами. Поэтому… Не спрашивай зачем. Дай нам время. Он усмехается. — Я думал, что я ебанутый. Но, по ходу, по-настоящему ебанутых ещё не встречал. До тебя. — Круто, — тут же отзываюсь я. — Мне нравится, что к тебе возвращается чувство юмора. У самой двери он окликает меня. — Стой… Ты ведь точно придёшь завтра? Ну, проверить не сдох ли я тут от тоски по асфальту под колёсами? Я не оборачиваюсь. Не оборачиваюсь, но отвечаю. — Я прихожу каждое утро. Привычки, знаешь ли, вырабатываются за 21 день. Так что… Куда я теперь денусь. *** Асума и Цунаде ждут меня на крыльце. — Ты долго, — замечает шериф. — Мы начали волноваться. Думали, уж не придушил ли он тебя там. — Не придушил, — говорю. — Ему надо поесть сначала. Восстановить силы. Тогда, может, и придушит. Цунаде морщит лоб. — Мы же всё правильно делаем? Да, сэмпай? Я киваю. Да. Мы всё делаем правильно. По дороге домой я заново прокручиваю в голове всё, что сказал ему и что он сказал мне. И чем больше прокручиваю, тем больше успокаиваюсь. Он на самом деле живой. Живой, чувствующий, страдающий. Жизни в нём хоть отбавляй. Он залит ею до краёв. И весь его трёп про желание умереть — не больше чем трёп. Да, он наворотил там чего-то с этим своим Итачи, да, ему стыдно за это, да, он чувствует себя виноватым, не может себя простить, не верит, что Итачи простит… Мальчишка, блин. Лет на пять младше меня. Мальчишка. Я невольно улыбаюсь и замираю. Поднимаю голову к небу. Всматриваюсь в плывущие на север облака. В Ньютауне они прольются дождём. Что он сделает, когда поймёт, что я задумал? Захочет убить? Начнёт ненавидеть? Стоит ли нам сближаться сейчас, до суда? Если я позволю себе это… если позволю ему… Выдержит ли он потом? Я опускаю голову. Если ты думаешь, что делаешь людям больно, ты ничего не знаешь о боли, Пейн. То, что я собираюсь сделать с тобой, будет покруче всего, что делал ты. И точно больнее. Так что… о боли мы ещё поговорим. У нас с тобой будет до фига времени. Если ты, конечно, захочешь со мной говорить потом. Если захочешь… Спасатель из меня, конечно, ещё тот. Так, как я, не спасают. Но разве у меня есть выбор? А разве нет? Прийти в участок сегодня ночью. Открыть камеру. Посадить его в кабину пикапа и отвезти на шоссе. Всё. Вот так — спасают. Но я так не хочу. Неправда, сэмпай. Чушь. Ты не так не хочешь. Ты вообще не хочешь. Не хочешь его отпускать. Вот и вся правда про тебя. Ты хочешь, чтобы он оставался здесь. Потому что у тебя от него сносит голову. С того момента на подоконнике, когда ты рассматривал его лицо на сделанной Леви фотографии, сносит. Или нет. Ещё раньше. С того дня, когда ты стал невольным свидетелем его ярости. Ты же после этого не упускал его из виду. Следил за ним. Вербовал ребят в Ньютауне, чтобы знать, что он делает, над чем работает и с кем… типа для дела. Но и это враньё. Ты делал это для себя. Потому что всё это время он был тебе нужен. Если бы ты убил его там, в карьере… Я снова замираю. На этот раз от сковавшего руки и ноги ужаса. Если бы я убил его там… со мной бы тоже всё было кончено. Так его ли я сейчас спасаю? Не себя ли самого? Хватит. Хватит об этом думать. Хватит думать вообще. Я взбегаю по ступенькам крыльца, скидываю кроссовки в прихожей и в дверях кухни натыкаюсь на Ируку. Он обхватывает меня за пояс и припадает к плечу лбом. — Привет. Ты где был? Я тебя в центре искал после уроков. Думал, вместе домой пойти. Я отстраняюсь. Смотрю сквозь. — Пейн очнулся. Скоро суд. Мне надо готовиться. Ирука морщится. — Ты всё-таки будешь его защищать? — Я три недели борюсь за его жизнь. Думаешь, я позволю его убить? Ирука отворачивается. Опускает плечи. — Ты свихнёшься с ним. Если уже не свихнулся. Я не могу удержаться. Захожусь хохотом, давлюсь кашлем. Не об этом ли мы с ним говорили сегодня, с Пейном? Не о том ли, кто из нас больший псих? Ирука опирается плечом о дверной косяк. Складывает руки на груди. — Посёлок хочет его смерти. Люди проголосуют за казнь. И я тоже. Потому что верю Леви. Верю, что он сбежал от страха. Испугался, что вы с Асумой оставите Пейна в живых. Другие думают также. Исход голосования предрешён. — Я здесь Закон. И я возьму Последнее Слово. Приговор будет отменён. Ирука хмурит брови. — Ты точно свихнулся! Пойдёшь против посёлка? Выступишь против всех? Один? Ты же знаешь, что значит взять Последнее Слово. Каждый раз, когда сэмпай делает это, он ставит себя под удар. Ты же помнишь наши правила. Третье Слово — конец правления. Первое Слово — начало конца. — Меня поддержат мальчишки. Большая часть. Они верят в меня. Они пойдут за мной, куда бы я их ни повёл. Плюс Цунаде и Асума. Как ни крути, но у нашего совета есть костяк. Те, кто приходят на каждое собрание. Асума и Цунаде не пропустили ни один совет. В отличие от тебя и Гая. Их слово имеет больший вес и значение. Ирука качает головой. — Единственный вес и значение имеет общее количество голосов. На этом совете будет весь посёлок. Голоса тех, кто верит тебе, затеряются в толпе. Мне впервые в жизни хочется ему врезать. — Хорошо, — я засовываю руки в карманы и сжимаю кулаки. — Пусть это будет началом конца. Но я всё равно отменю приговор. — Следующие два совета можно разыграть как по нотам, — не унимается он. — Ты и сам это понимаешь. Любое идиотское решение, чистой воды провокация. У тебя не будет выбора. Ты возьмёшь Последнее Слово ещё раз. И ещё. Это может произойти в течение ближайшего месяца. Или недели. Смотря как решит посёлок. Ты этого хочешь? Я закусываю губу. Чувствую, как на плечи наваливается усталость. Нам больше не о чём говорить. И кажется, нечего делать под одной крышей. Давно уже нечего. — Я хочу, чтобы он жил. Ты можешь голосовать, как угодно. Посёлок может голосовать, как угодно. Мне плевать. Он будет жить. Это всё, Ирука. Он отстраняется от косяка и, не говоря больше ни слова, уходит в комнату. Демонстративно хлопает дверью. Я завариваю чай и выключаю свет.