После взрыва

Есть такие простые страшные вещи, от которых вся жизнь прахом, есть боль, которая будет почти вечной, есть то, что уже не исправить. Немного Нервно

Я лежу на циновке и смотрю в потолок. Можно встать. Сделать двадцать шагов вдоль голых стен туда и обратно. Попробовать отжаться. Вчера получилось целых семь раз. Охуенный прогресс, ничего не скажешь. Но я не хочу. Сегодня не хочу. Сегодня пятый день, как я очнулся. До этого были 21 сутки комы. Вот только комы ли? Никто ведь не знает, где я был все эти три недели. Да я и сам не знаю. Это всё мои сны. Те, что я начал видеть ещё в Ньютауне. Только здесь я смотрел их 21 день и ночь подряд. Блять, я совсем ёбнулся от этого или ещё нет? Тоже непонятно. Ладно бы у них, этих снов, был хоть какой-то сюжет. Так нет же. Просто осколки. Как от грохнувшейся с верхней полки тарелки. Осколки, которые ни сложить, ни склеить. Чёрные плащи с красными облаками. Тёмные своды пещеры. Я хуячу Итачи. Я люблю Итачи. Хочу его. И пизжу снова и снова. Стою в каком-то кругу. Отдаю какие-то приказы. Нихуя про них не понимаю. Зато хорошо понимаю, что я — не совсем я. Что это тело, моё тело, тело, которым я всегда гордился, мне не принадлежит. Что оно, блять, не моё. Что сам я — живой труп в камере, подобной этой. А вот это, то, что бьёт, ходит, стоит, говорит и хочет хоть что-то почувствовать, лишь сосуд для моего загнанного в угол разума. И это — самое страшное в моих снах. Ледяной всепоглощающий ужас… Блять, блять, блять… Я же всегда это знал. В Ньютауне, когда заходил в салон к своему мастеру. Когда прокалывал губы, нос, брови… Каждый мой пирсинг был про это. Я вставлял в себя очередную штангу и думал: это тело моё, я делаю с ним всё, что хочу… Ебучий Какаши снял их все. Сука. В те мои тёмные сны он врывался каждый день. С момента, когда я отрубился здесь, в камере. Не знаю, как это у него получалось… у нас с ним. Но я видел и знал всё, что он со мной делал. Я смотрю в потолок и чувствую, как к горлу волной подкатывает тошнота. Я не мог этого видеть, я не должен об этом помнить, но я видел и помню. Помню, как он разорвал на мне футболку. Как стянул обрезанные Цунаде джинсы. Помню его руки. Вот он аккуратно промывает мне разбитую бровь, смазывает прохладной мазью, накладывает НАНО-пластырь. Приподнимает голову, протирает шрамы на шее. Вправляет мне плечи и локти. Бинтует пальцы на руках. Выравнивает шину на лодыжке. Переворачивает меня на живот. Я — распластанный, голый и беспомощный. Открытый, блять, весь. И только его руки. Его пальцы везде. Вот они на моей груди. Касаются сосков, достают штанги. Задерживаются там. Замирают. Проходятся по кругу… Снова ложатся поверх горячей кожи, надавливают слегка. Что он творит, сука? Извращенец. Чёртов извращенец, блять. Давай, минет мне ещё сделай, пока я валяюсь тут без сознания. И каждый день, каждый ёбаный день после того первого раза я чувствую на себе его руки. Они выхватывают меня из моих чёрных, как ночь, пещер, срывают с меня плащ, укладывают на циновку… Я начинаю ждать их как спасения от своих ебанутых снов. Короткого, но спасения. Полчаса вне кошмара. Полчаса, когда есть только я и его руки. Видел бы меня Итачи. Итачи… Однажды он тоже ворвался в мой кошмар. Не тем собой, что всегда в нём присутствовал, а парнем из Ньютауна. Парнем за моей панелью. С первой страницей моего дневника на экране. Когда это было? Кажется, в самые первые дни моего беспамятства. Если так, то… Он давно всё знает. И наверняка нашёл карту Леви с отмеченным на ней посёлком. Он нашёл карту, но не пришёл за мной. Никто не пришёл. Я сглатываю накопившуюся во рту слюну и закрываю глаза. Он мог поднять Организацию. Они могли ворваться сюда. Хотя бы попробовать ворваться. Могли, но до сих пор не сделали этого. В том моём сне он сказал: у меня есть парень. Открытие, блять. Можно подумать, я за что-то другое отхуярил его в последний раз… Точнее попытался отхуярить. Кто кого ещё тогда… Кто кого. Интересно всё-таки, как ты там… Без меня и с этим своим парнем. Его я тоже видел в своих кошмарах. Говорю же, ебанутый совсем стал. Хотя… Я ведь больше не пишу для тебя. Теперь для себя только. И читать вот это всё ты точно не будешь. Но… Если опять по фактам… Я открываю глаза и снова смотрю в потолок. Вспоминаю, как вдавил его в стену тем утром. Всё ещё думал тогда, что я тут — сила. А потом его ладонь на моей шее. Рывок, которым он откинул назад мою голову, его язык у меня во рту. Мир, падающий с ног на голову, и острое всепоглощающее желание лечь на пол прямо там в кабинете. Под него лечь, стелиться, распластываться, обхватывать ногами. Теперь ты можешь всё, западный мальчик, всё что хочешь можешь со мной делать. Что я за тварь вообще? Что я за тварь? Да. Я хотел, чтобы ты вспоминал меня с отвращением. Но попробуй, попробуй теперь сказать, что никогда меня не любил. Не хотел меня никогда. Так я тебе и поверил… да ты и не скажешь уже. Ты же в том моём сне признался. И в том, что любил, и в том, что хотел. Жмурюсь. Улыбаюсь, блять, довольной улыбкой. Улыбаюсь. Какого хера я тут улыбаюсь? Всё, что могло произойти между нами, произошло тем утром. То, что ты не пришёл за мной — прямое тому доказательство. Надо встать всё-таки. Сэмпай хочет, чтобы я вспомнил, как это — быть живым. Я, блять, и не забывал. Поэтому и хотел сдохнуть. А сейчас, прямо сейчас — хочу? Если да, то нахуя так внимательно вслушиваюсь в тишину? Вслушиваюсь, как будто жду. Не будто, блять, не будто. Я на самом деле жду, когда ключ повернётся в замочной скважине. И сразу за ним скрипнет дверь. Жду, блять. По моим ощущениям, он должен быть уже здесь. Задерживается? С хуя ли? Я поворачиваю голову и смотрю в глазок камеры под потолком. — Эй, шериф, — говорю. — Асума! Где Какаши? Может, позвонишь и спросишь? Снова вслушиваюсь в тишину. Какаши сказал, привычки вырабатываются за 21 день. У меня, по ходу, быстрее. Мне и пяти хватило. Утро без него ни хуя, блять, не утро. При том что он — последний кого я хочу видеть. Последний в этом ёбаном мире. Скрип ключа. Скрип дверных петель. Ну ок. Погнали. Я по-прежнему пялюсь в потолок. Он входит, как обычно, легко и расслабленно. Я слышу это по его шагам. Подходит к циновке. Смотрит на меня сверху вниз. — Что с тобой? Почему лежишь? Можно подумать, если я не лежу, что-то вокруг меняется. Молчу. Специально, назло. Он садится в привычную позу лотоса. Кладёт ладонь мне на лоб. Блять, убери! Убери свою ёбаную руку, сука! Я поворачиваю голову, скидывая его ладонь. Как в замедленной съёмке, целую вечность поворачиваю голову, целую вечность скидываю его руку со своего лба. Ничего не могу с этим поделать. Каждый раз, когда он меня касается, я цепенею и вываливаюсь из себя. В горле, на губах «Не трогай меня! Никогда, блять, ко мне не прикасайся!» — но я даже рот открыть не могу, не то что сказать это. В тот день, когда я очнулся, он трижды поцеловал моё запястье. Я не мог и пальцем пошевелить в тот момент. Просто не мог. — Пейн, — тревога в голосе. — Ты в порядке? Я разжимаю рот. — Нет. Я, блять, не могу быть в порядке здесь. Какого хуя ты задаёшь такие тупые вопросы? Он вздыхает. — Вчера вечером было собрание посёлка. Срать я хотел на ваши ебучие собрания. — Мы назначили дату суда. Да ладно! Эти тугодумы всё-таки догнали, что ты водишь их за нос, что меня уже пять дней как можно притащить к их весёлому костру и распять на первом попавшемся бревне. — Когда? — спрашиваю равнодушно. — Послезавтра. Я наконец сажусь. Слишком резко. В глазах темнеет. Сосредотачиваюсь на нём. На его тёмно-серых, сейчас почти чёрных глазах. — Буду считать это хорошими новостями. Хотя… Что будет со мной после? Он отводит взгляд. Знает, блять. Всё уже придумал. Давно. Просто я не спрашивал раньше. Не решался спросить. — Так что? Он смотрит в сторону. — Всё хорошо будет. — Нет! — взрываюсь я. — Не играй со мной в свои сраные игры! Скажи это, глядя мне в глаза! Он переводит взгляд на меня. Смотрит в упор. — С тобой всё хорошо будет. — Ясно, — зло отзываюсь я, ударяя на его любимое словечко. — Яснее некуда. Отпускать меня ты точно не собираешься. — Давай дождёмся суда, — говорит тихо. — Мы можем предполагать, но знать наверняка, за что проголосует посёлок, не можем. — То есть, — я хватаюсь за его последнюю фразу, — если посёлок проголосует за то, чтобы выпереть меня отсюда к хуям, ты меня отпустишь? — Если посёлок проголосует за это — да. — И каковы мои шансы? Он снова отводит глаза. — Ты и сам знаешь. Минимальные. Если не нулевые. — Если посёлок проголосует за мою смерть, и ты отменишь приговор, какую альтернативу ты предложишь посёлку? — я не собираюсь сдаваться. Сегодня не собираюсь. Но он молчит. — От того, что ты там решил, будет зависеть, что я буду говорить на суде. Я должен знать. Он качает головой. — Ты не можешь диктовать мне никаких условий. Ты не в том положении, Пейн. Я хватаюсь за голову. — Сука! Ненавижу тебя, — выдавливаю сквозь зубы. — Ненавижу. — Хорошо, — улыбается он. — Хорошо. Значит, чувствуешь. Ещё бы, блять, я не чувствовал. — Ты вспоминал про Итачи? Писал о нём? Я вздрагиваю. — Ещё раз произнесёшь его имя — въебу. — Значит, вспоминал. И писал наверняка. Хочешь его увидеть? Коснуться? Обнять? Запустить руки в волосы? Почувствовать вкус его рта? Я сжимаю челюсти и кулаки. Он улыбается снова. — Заметь, никаких имён я сейчас не произносил. Просто хочу убедиться, что ты больше не думаешь о самоубийстве и прочей ерунде. — И как, — прищуриваюсь я, — убедился? Внутри всё скручивает в узлы и верёвки. Орать хочется в голос. — Прости, что делаю тебе больно, — говорит тихо. — Делаю и думаю, что не достаточно делаю. Что надо больше. Думаю, что чем острее боль, тем сильнее ты будешь за неё цепляться. И хотеть жить. Я усмехаюсь. — Этим не сделаешь. У Итачи есть парень. Так что никаких коснуться, обнять, запустить руки в волосы. Никакого рта. Ничего такого не может быть. Он бледнеет. Смотрит с сочувствием. Я молчу и изучаю родинку на его подбородке под нижней губой. Едва заметную коричневую каплю на загорелой коже. Думаю вдруг, что это красиво. Красивее, чем весь мой пирсинг вместе взятый. — О чём думаешь сейчас? — спрашивает. Сука. — О твоей родинке, — говорю. Смотрю с вызовом. — На подбородке. Думаю, что это охуеть как красиво. Слегка поворачивает голову. — Коснись, — говорит. Теперь бледнею я. Ладони прошибает горячим потом. — Ну же, давай. — У меня руки потные, — бросаю сквозь зубы. Невозможно с ним. Пиздец как невозможно. — Тем лучше. Давай. Я отворачиваюсь. Но он хватает меня за запястье. И пока я с треском вываливаюсь из себя, прижимает мою ладонь к своему подбородку. Сразу тремя пальцами. Средний попадает на его нижнюю губу. Придавливает её. Но я этого не ощущаю. Совсем. Как будто не моя рука. Как будто я смотрю на эту сцену со стороны и нихуя, блять, не чувствую. — Ты не чувствуешь, — он словно фиксирует мои мысли. Придаёт им форму. Лепит из них слова. — Ты словно выпрыгиваешь из себя, когда я тебя касаюсь. Но я не отпущу. Я не отпущу, пока ты не скажешь, как тебе сейчас. — Хуёво, — шепчу непослушным ртом. — Мне сейчас хуёво. Разожми пальцы. — Нет. Сначала вернись в себя. Вернись и почувствуй. — Что… — я с трудом шевелю губами, — что я, блять, должен почувствовать? — Что твои пальцы лежат на моём подбородке. Что под одним из них та самая родинка, которая кажется тебе красивой. Что твой средний палец касается моей нижней губы. Что твоя кожа намного горячее моей. Что, когда я говорю, мои губы дрожат. Что мне нравится, когда твоя рука лежит так. Это ведь тоже можно почувствовать. Как и то, что прямо сейчас мы с тобой оба безнадёжно и непоправимо конечны. Конечны и пронзительно живы. Что-то подкатывает к горлу, подкатывает и обжигает. Я чувствую, как пальцы, что он по-прежнему прижимает к своему лицу, начинают дрожать. Как от них по всей руке бегут мурашки и мелкими дождевыми каплями рассыпаются по плечам. Чувствую, как он разжимает губы и слегка прихватывает ими мой средний палец. Чувствую и едва удерживаюсь, чтобы не толкнуть его дальше, в тёплую раковину его рта. Лёгкое прикосновение языка к моей коже. Горячие дорожки слёз на щеках. Моих слёз на моих щеках. Я умру сейчас, если ты меня не обнимешь. Я просто сдохну сейчас. Он отпускает мою руку и обхватывает за плечи. Обхватывает за плечи и притягивает к себе. Я утыкаюсь лбом в его шею и чувствую, как она сразу же становится мокрой от моих слёз. Когда это было в последний раз? Настоящие слёзы водой по лицу, солёными ручьями за ворот футболки… Лет в шесть, наверное, когда меня в третий раз вернули в детдом и я понял, что так будет всегда, что я нигде не задержусь надолго, что меня всегда будут привозить обратно и заталкивать в кабинет директора: заберите своего мальчишку, заберите это ёбаное исчадие ада и никогда, никогда больше не подсовывайте нам таких, как он. Никогда больше. Я шмыгаю носом и по-детски захожусь в рыданиях, пока он гладит меня по спине, перебирает мои волосы, держит меня в своих руках, в руках, что знают про меня всё… почти всё. — Вот теперь хорошо, — сквозь вату в ушах слышу его голос. — Теперь хорошо, Пейн. Я касаюсь губами его кожи, веду по ней языком, прикусываю зубами. — Никогда больше, — шепчу срывающимся от слёз голосом, — никогда больше не прикасайся ко мне. Никогда, слышишь, даже не думай коснуться. Впиваюсь ртом где-то под мочкой уха, присасываюсь мокрой улиткой и с силой отталкиваю себя от него. — Всё, — говорю. — Хватит. Доволен? Он кивает. — Да. Теперь — да. Я приваливаюсь к стене. Внутри гулко, чисто и пусто. Как в квартире, откуда только что вынесли всю мебель и помыли пол. Только ветер задувает в открытые форточки да шелестит тонкими занавесками. — Хочешь, чтобы я ушёл? — спрашивает. Я мотаю головой. — Нет. Останься ещё. Чуть-чуть. Медленно сползаю по стене, сворачиваюсь на циновке клубком, обхватываю колени руками. — То, что ты сделаешь после суда… ты уверен, что я смогу это выдержать? Жить с этим? — Уверен, — отзывается он. Печаль в голосе, глубокая, как океан, которого я ещё не видел. Увижу, наверное, совсем скоро. — Ок, — говорю, закрывая глаза. — Я готов. Он накрывает меня пледом, не касаясь. Ах да… это же я попросил. Не трогать меня больше. Нахуя попросил? Он же послушает. Я знаю, что послушает. И что тогда? Я же не смогу теперь без его рук… Или смогу? А если всё же не смогу, — думаю, проваливаясь в сон, — мне что, самому теперь… я же не умею… я же только и могу, что провоцировать. Играть в дурацкие игры, в словесные поединки, в гляделки, блять… и ещё бить. Хуярить тех, кто мне важен, кулаками. Вот это ещё я могу.