После взрыва

Если ты вдруг полезешь в драку, я полезу туда с тобой. Алена Швец

Сасори вынес мне мозг. Вынес напрочь. Если бы не Конан, я бы решил даже, что моя идея с игрой — полнейшее дерьмо. Что ничего у нас не выйдет, и Итаче сорвётся. Сорвётся и ринется в посёлок один. Но Конан… Конан вспомнила. По утрам она приходила в офис, садилась на пол у стены, где раньше стоял её стол, открывала панель и исчезала. Переставала слышать нас и видеть. Узнавать. Реагировать. Как-то раз, спустя несколько дней после того, как мы начали, я заглянул в её монитор через плечо. Заглянул и охуел. Там, на экране, во весь рост стояла девушка в чёрном плаще с красными облаками — сжатые в полоску губы, жёлтые глаза на пол-лица, голубой бумажный цветок в коротких фиолетовых волосах… За её спиной я рассмотрел ещё две фигуры тёмными штрихами. Яхико и Нагато… — Тебе идёт этот плащ, — заметил, усаживаясь рядом. Она отвела взгляд от монитора. Посмотрела мне в лицо. — Я помню, как носила его там, Дейдара, — ответила тихо и серьёзно. Я чуть не вскочил на ноги от неожиданности. — Помнишь — что? — Тебя, например, — она усмехнулась. — Как ты тенью ходил за Итачи и думал, что мы этого не замечаем. Помню Нагато. Помню, как безнадёжно он был влюблён. Опять же в Итачи. Вы словно помешались на нём там, оба. Помню, как Нагато руками Пейна, хуярил его в дым. И никто об этом не знал, кроме меня. Ну Сасори ещё… догадывался. Сасори много о чём догадывался, и, кажется, любил тебя. Сложные у нас там были многоугольники. Сложные, блять. Впрочем, и здесь не проще. Она вздыхает и снова поворачивается к монитору. А я таращу глаза и не могу поверить. — Конан, — шепчу, — Конан, почему ты никому не сказала? Она пожимает плечами. — Сначала прихуела сама. Хотя, всё к тому и шло… Меня ведь уже швыряло туда пару раз… А тут... Я только начала рисовать, как понеслось. И, клянусь тебе, я бы никому из нас этого не пожелала. Лежать на полу куском сырого мяса и блевать кровью. Я думала, что умираю. Хорошо, что Кисаме был рядом. Он, кстати, тоже думал, что мне пиздец. Вы мрази, Дейдара. Оба. Вы должны были рассказать нам, что к чему. Объяснить. Понимаешь, ты, уёбок, — она сжимает кулаки и резко разворачивается ко мне, — вы должны были нам всё объяснить! Всё, блять! У меня перехватывает дыхание. — Я боялся, что вы не поверите. Что если мы расскажем, вы начнёте сопротивляться. Что ничего тогда не получится. Я думал, что так будет быстрее и проще. Она морщит лоб. — Я молчу пока, молчала… потому что не знала, что делать. Теперь знаю. Мы должны рассказать остальным. О том, зачем игра и во что скоро перерастут наши тренировки с Какузу. У тебя получилось вернуть свои техники. Ты лепишь, и твои птицы оживают. Оживают и взрываются. Я не видела этого здесь, но знаю. И я тоже так хочу. Хочу вернуть своё бумажное ниндзюцу. Свои крылья. Хочу снова превращать бумагу в сталь — в стрелы, копья и сюрикены. В гвозди, которыми я прибью тварей с Побережья к стенам их ёбаных домов. Какаши и остальных всех. Её глаза сужаются до двух острых, как край бумажного листа, щёлок. Я ловлю её пальцы, сжимаю в своей руке. — Отлично, Конан. Отлично. Мы расскажем. И ты вернёшь себе всё, что умела. Так и будет. Я в этом уверен. Она кивает. — Поговори с Итачи обо мне. Я пока не могу с ним… Разговаривать не могу. Из-за Нагато. Из-за того, что было между ними там… и здесь. Конан вспомнила, и я поверил, что остальные тоже смогут. К тому же… Они все рисовали себя, кто-то чётче, кто-то полутонами, вслепую, на ощупь, но себя. Все, кроме Сасори. Я охерел, когда увидел, что рисует он. Он вообще был единственным, кто со мной не делился тем, что выходит. Поэтому я спросил сам. Вечером, в пабе. Мы были с ним вдвоём. Я пил кофе, он херачил виски. И когда поднабрался как следует, я поинтересовался: — Ты же рисуешь? Ну, своего персонажа. Все рисуют. Я знаю, что и ты. Может, покажешь. Он смерил меня настороженным взглядом. — Учти, я не принимаю критики. Никакой. Даже конструктивной. Я пожал плечами. — Я и не буду критиковать. Мне просто интересно. Зря я, конечно, сказал, что не буду. Ох, зря. Он расстегнул рюкзак. Вытащил панель. Загрузил и развернул ко мне. Я увидел танк. Идеально прорисованный, детально, чётко, до мелочей. Танк с направленным прямо на меня стволом. А на нём, на этом ёбаном танке, выставив одну ногу вперёд, стоял обнажённый, в одних, сука, розовых трусах, Эльф. Всё те же заострённые уши, плечи полоумного качка, грива золотых волос и тупая улыбка на половину лоснящейся от удовольствия морды. Словно трахался только что с кем-то в этом самом танке. Я вытаращил глаза. — Это, блять, кто? — Это, — Сасори расплывается в довольной улыбке, — Седьмой Эльф. Крутой, да? Я его улучшил. И у него там, в танке, пленник. Он его только что выебал во все щели, пленника. Я так и думал, так и думал, что это чучело только что с кем-то трахалось. Знал бы мой запертый в карманной вселенной данна, что он тут творит. Вытворяет, блять. — Это, — я упираюсь пальцем в монитор, — не то, что ты должен был нарисовать. Я не просил создавать Седьмого Эльфа. Я хотел, чтобы ты нарисовал себя! Себя! Он надувает губы. — А если я и есть Седьмой Эльф? Самый мощный из всех, что мы создавали до этого? Если я и есть он? Если я вот таким себя вижу, а? Ты сказал — создай своего персонажа. Я создал. И он уже начал завоёвывать мир. Пленника вон взял. И трахнул. Чего тебе ещё надо? Лупит кулаком по столу. — Это — Я! Всё. Я сжимаю руками голову. — К тому же ты обещал не критиковать, — добавляет он. — Тоже мне друг. Забирает панель и прячет в рюкзак. Смотрит обиженно. — Пожалуйста, — прошу я, — пожалуйста, Сасори, нарисуй кого-то ещё, кого-то другого, не Эльфа. Умоляю тебя, нарисуй… — Нет! — он хватается за бутылку виски, плещет себе в бокал. — Я не хочу никого другого. Я буду играть им. Я чувствую у него охуенный потенциал. Без него ваши парни на глиняных птицах никого не спасут. Это он про меня, конечно. Потому что я ему показывал своего персонажа. Думал, от этого что-то в нём всколыхнётся. Всколыхнулось, ага. — Что там за пленник у него в танке? — спрашиваю зачем-то. Он хитро улыбается. — Догадался, да? Ну должен же я тебя хоть где-то, хоть в ебучей игре… Всё, блять. Я больше не могу. — Это не по правилам! Мы в этой игре одна команда! Одна команда, тупой ты дебил! Ты не можешь брать меня в плен и трахать в своём сраном танке! Не можешь, блять! Потому что мы воюем на одной стороне. Мы там, — я хватаю и трясу его рюкзак, — не враги! Он выдёргивает рюкзак из моих рук. Прижимает к груди. — Мы ещё не начали писать саму игру, — говорит. — Пока вы там возитесь со своими фантазиями, с теми, кто уже создан, я могу делать что угодно. Потому что я, блять, Эльф. Седьмой. Ты у меня в плену. И я буду тебя ебать, пока остальные не встанут в строй. А потом мы станем биться плечом к плечу, ты и я. Я со стоном откидываюсь на спинку стула. — Я всё, всё, блять, расскажу Итачи. Так и знай. Его персонаж уже готов. Он от твоего тупого Эльфа живого места не оставит. Хмыкает мне в лицо, еблан конченный. — Давай, беги, ябедничай. Посмотрим ещё, кто кого. Я, конечно, рассказал Итачи. В тот же вечер, как только пришёл домой. Он ржал, как сумасшедший. Сполз с кресла, где сидел, и по полу катался от смеха. Тоже мне… мой парень. Я сидел в углу. Смотрел волком, пока он не начал всхлипывать. — Ну чего, — спрашивает, — чего ты хочешь, Дэй? Чтобы я сыграл с ним? Устроил поединок с его чокнутым Эльфом? Вытащил тебя из его танка? — Нет, — взрываюсь я. — Хотя ты мог бы и сыграть. Он меня там, между прочим, во все щели имеет. Тебе не обидно, блять? Он снова заходится хохотом. Опять до слёз. — Иди ко мне, — говорит, — ну иди, Дэй… Давай. Я не хочу. Я злюсь, блять. И на себя, и на тупого Сасори, и на него. Не хочу, но всё равно выползаю из своего угла. И он, конечно, раскладывает меня плашмя на полу прямо там, в комнате. Раскладывает и берёт всего и сразу. А потом, лёжа на мне сверху, целуя меня в висок, шепчет: — Никто, кроме меня, не имеет тебя ни в какие щели, слышишь, Дэй. Никто. Слышу, блять. Слышу. Кусаю его за плечо. Больно. Так, что вскрикивает. — Эй! Ещё хочешь? Мне продолжить? Я сталкиваю его с себя. Сажусь. — Мы должны рассказать им. Всё рассказать. Зачем игра. Кто они такие. Что мы собираемся делать. Конан всё вспомнила. Я с ней говорил сегодня днём. Она злится на нас. Она думала, что умрёт, когда кровь горлом хлынула. Мы ведь тоже с тобой так думали. Они должны знать. А то не честно получается. Нельзя так с ними. Он тоже садится. Смотрит на меня широко раскрытыми глазами, красными всполохами на чёрном, как ночь, небе. У меня сводит скулы от этого взгляда. Мы только что трахались. Разве? Я тянусь к нему, запускаю руки под футболку, зубами тяну вниз ворот, стягиваю с ключицы, впиваюсь в неё губами, языком. Он откидывает голову назад, прогибается в моих руках. Я вдыхаю запах его кожи, острый запах железа, дыма, горькой полыни. Стаскиваю с него футболку, закидываю куда-то под стол, укладываю на спину, как он меня минут двадцать назад, впиваюсь ртом в коричневый бугорок соска и в член — пальцами. Слышу глухой стон, тянусь к его рту, перехватываю последний звук. Сжимаю там, у основания, скольжу вверх, по кругу, и вниз, и снова вверх. Давай, Итачи, ещё, я хочу слышать, я хочу слышать тебя сейчас. И когда он вскрикивает снова, накрываю его рот своим, ловлю его стоны горлом, слизываю с дрожащего языка, сползаю между его ног, распластываюсь там, обхватываю губами… Чувствую его пальцы в своих волосах. Тонкие, сильные, нежные. Чувствую, как он сжимает мне затылок, как подталкивает слегка. Можно и жёстче. Можно и жёстче, Итачи… Пытаюсь сглотнуть, жмурюсь от того, как сразу и много его у меня во рту, беру глубоко, ещё глубже, не ртом уже, горлом беру, выпускаю и беру снова. — Дэй… Дэй… Дэй… Моё имя. Как странно и по-новому оно звучит, когда звучит так. Ещё. Давай, повтори его ещё раз, на выдохе, когда совсем хорошо, так хорошо, что ты не помнишь ничего больше, не знаешь ничего, кроме моего имени. Давай, давай, Итачи. Громче. Длиннее. Ещё. Еще, блять. Ещё. — Дэй! — он упирается ладонью мне в лоб, пытается оттолкнуть. Какого хуя? Ну уж нет. Что за нежности сегодня? Я хватаю его за запястье, и не разжимая рта, откидываю руку в сторону. Языком ощущаю пульсацию под его кожей и впускаю в себя до основания, задерживаю, сжимаю всеми своими связками и выпускаю медленно, миллиметр за миллиметром, почти целиком, и снова насаживаюсь ртом. Он вздрагивает всем телом, хватается за моё плечо, впивается в него пальцами, вскидывается вместе со мной куда-то вверх, роняет руку на шею и с силой прижимает голову к паху, не отталкивает больше, наоборот. Да, Итачи, да, давай. Сейчас. Я слышу своё имя где-то под потолком, чувствую, как горячая солёная волна заполняет рот, глотаю, удерживаю и глотаю снова. А потом падаю лицом на его бедро, руками на его грудь, сердцем — на его сердце. Он ловит ртом воздух, гладит меня по волосам, сжимает ногами. — Дэй… блять, Дэй. — Хорошо тебе? — спрашиваю хрипло, не поднимая головы. — Хорошо сейчас? Он стонет. Цепляет меня за плечи. Тянет на себя. Лицом к лицу. Смотрит в глаза. — Если бы ты только знал, — шепчет, — если бы ты только знал, как сильно я тебя люблю. — Я знаю, — говорю. — Знаю. Он ловит мои губы языком, я снова открываю рот, но на этот раз не делаю ничего — пусть сам теперь. Пусть целует. Позже я лежу на его плече, вожу пальцем вдоль ключицы. В комнате темно. Стемнело, пока мы развлекались тут, на полу. Надо встать, включить свет, поесть, сходить в душ… — Знаешь, — говорит он вдруг, — я, наверное, всё-таки загляну в эту его игру, и отхуярю. Отхуярю его ёбаного Эльфа. А ещё лучше — на пиксели разберу. — Забей, — вяло отзываюсь я. — Это же не по-настоящему. По-настоящему то, что у нас сейчас. — Неее, — тянет он. — Там твоя маленькая копия. Та, по которой я с ума сходил в другой жизни… Так что я его отхуярю. И вытащу тебя из танка. Я улыбаюсь. Целую его куда-то в шею и, кажется, засыпаю. Кажется, мы засыпаем оба. *** Утром мы обзваниваем ребят. Просим всех собраться в офисе. Устраиваемся, как обычно, в кабинете Пейна. Итачи, по привычке уже, на краю стола, я — рядом. Какое-то время он сидит молча, ждёт, пока они перестанут перебрасываться колкостями и цеплять друг друга. Наконец, когда они затихают, начинает говорить. — Кое-что произошло вчера. Кое-что, после чего мы с Дэем решили поговорить с вами. Я вижу, как Конан кивает ему головой. Вижу, как он кивает кивает Конан. — Это… — мгновение подбирает слова и вдруг поворачивается к Сасори. — Когда все уйдут, — говорит, — останься здесь, со мной. Сасори вскидывает подбородок, губы растягиваются в усмешке. — Нахуя? — Сыграем с тобой кое во что. Мне надо забрать своего парня из твоего ебучего танка. Сасори хмыкает, потирает ладони, но Итачи уже не смотрит в его сторону. Итачи смотрит в глаза Конан. — Это о том, что происходит с нами, — продолжает он. — С кем-то уже произошло, с кем-то произойдёт вот-вот. Мы не рассказали сразу, потому что думали, что вы не поверите. Мы хотели, чтобы вы поняли сами. Но это не правильно. Вы должны знать. Знать, для чего мы тренируемся, знать, кого мы рисуем в несуществующей ещё игре. Она и не нужна нам, эта игра, если честно. Нам нужны только персонажи. Мы просили вас нарисовать их как себя. Себя, способных на что угодно. И вы уже начали. Но… Вы только думаете, что делаете это с нуля. На самом деле вы вспоминаете. Вы вспоминаете те части себя, которые забыли, когда перенеслись в этот мир из другого. Точнее даже не перенеслись. Вы оказались здесь из-за нас с Дэем. Это мы перетащили вас сюда. Потому что там, в другом мире, каждый из вас был важной частью нашей жизни. Мы все умерли там. Кто-то раньше, кто-то позже. Мы с Дэем — с разницей в один день. Он из-за меня, я из-за него. И это место, этот город мы создали, чтобы найти друг друга. Чтобы всё, что у нас с ним сейчас есть, было. Он замолкает. Обводит ребят взглядом. Они молчат. Кисаме не дышит даже. Он замечает это и улыбается. — Мы с Дэем были невозможны там. Вместе — невозможны. Как и Кисаме с Конан. Здесь возможно всё. Но те мы — по-прежнему мы. И пока мы об этом не помним, мы — лишь бледные копии себя настоящих. Пустые, слепые, глухие, беспомощные. Там мы были ниндзя-отступниками, нукенинами S-ранга. Группировкой самых опасных и жестоких убийц в мире. Нас разыскивали, на нас охотились, нас убивали. Потому что никто не знал, чего мы хотели на самом деле. Чего на самом деле хотел Пейн, точнее Нагато… Нагато… Он слова замолкает, и я вижу, как напрягаются его плечи. Как он на секунду прикрывает глаза, сжимает и разжимает кулаки. — Нагато был нашим Лидером там… Он вёл войну. Но хотел мира. Он разрушал, но мечтал о созидании. Он… мы считали его сильным, верили в его неуязвимость, но… он… Путается, ищет слова, не находит, бледнеет. Думает о Пейне. Думает, сука, о Пейне. — Он просто был пешкой в чужой игре, — резко говорю я. — Вы поймёте, когда вспомните. Поймёте про него. Оглядываюсь на Конан, по её щеке ползёт крупная слеза. Хочется смахнуть её рукой. Или поймать губами. — Да, — он кивает. — Я не могу сейчас о нём. Потому что Пейн… Те, кто держат его у себя, они тоже оттуда. Там мы были врагами. Там многие из нас умерли от их рук. Так что… наверное, поэтому они здесь. Это ведь важно… важно, кто заставил нас умереть. Здесь они тоже не помнят. Нихуя про себя не помнят. И это работает на нас. Потому что, когда мы вспоминаем, мы возвращаем себе и все способности, которыми там владели. А владели мы много чем. Если мы вспомним всё, мы будем в разы сильнее. Нас, семерых, хватит, чтобы снести их посёлок с лица земли. Просто. Снести. Сравнять с песком. Если мы вспомним. — Боги, — тянет Хидан, — боги, верните мне Пейна. Уберите от меня этих психов! Это, блять, безумие какое-то, это, блять… — Заткнись, Хидан! — резко обрывает его Конан и встаёт на ноги. — Итачи говорит правду. Я вижу, как к ней поворачиваются все. Все разом. — Расскажи им, — просит Итачи, и Конан загружает свою панель. Загружает панель и делает шаг в центр кабинета. Разворачивает её, держит у груди, как икону, и обходит с ней каждого. Останавливается. Даёт рассмотреть. — Это я, — говорит, — Конан, куноичи из Скрытого Дождя, одна из основателей первой организации Акацуки. Рядом со мной — Яхико и Нагато. Мы были теми, с кого началась вся эта история. Наша с вами история. Она рассказывает о Второй мировой войне шиноби, о двух мальчишках и девчонке в надвинутых глазах капюшонах, затерянных среди дождя и мрака. О том, как они мечтали о тепле и мире. Как искали тепло и мир, как встретили Джирайю, как потом тренировались и взрослели рядом с ним. По её бледным щекам текут слёзы, она не прячет их, только слизывает с губ и продолжает говорить. О создании Акацуки, о смерти Яхико, о горе и ярости Нагато. Я никогда не слышал её историю целиком, поэтому сижу с раскрытым ртом, вцепившись в запястье Итачи, и, как Кисаме, забываю дышать. — Мы хотели мира, — говорит она. — Яхико и Нагато мечтали только об этом. Мы верили, что однажды эти мечты сбудутся. Что они сбудутся и мы вернёмся домой. Вернёмся и будем праздновать нашу победу. Я любила Яхико. А после его смерти стояла за спиной Нагато. Прикрывала его. Охраняла. Берегла. Он был моей жизнью и миссией там. Но я проиграла. Там я проиграла битву за него. Здесь я хочу выиграть. Думаю, что Итачи и Дэй хотят того же. И если вы с нами… если вы с нами… Она замолкает и поворачивается к Итачи. — Скажи ты. Он улыбается. — Если вы с нами, вы вспомните. — Да, — подхватывает она. — Это будет больно. Это будет так больно, словно вы умираете снова. Но смерти не будет. Смерти больше не будет. Будет жизнь. Её глаза загораются тёплым жёлтым огнём. — Мы поедем сейчас в убежище, и Дэй наконец покажет, как взрываются его птицы. Ты ведь покажешь, Дейдара? Я киваю головой. Спрыгиваю со стола. — Без проблем. Поехали. Все. — Все, кроме Сасори, — ледяным голосом чеканит Итачи. — Сасори останется со мной. — Что, блять? — Сасосри вскакивает со своего места. — С хуя ли? Я тоже хочу! Итачи поднимает руку и с силой херачит ладонью по столу. — Нет. Ты будешь играть. — Не буду! — кричит Сасосри. — Я его и так отпущу, без игры! Вот, смотри! Все смотрите! Он выскакивает в центр кабинета, на место, где только что стояла Конан. Загружает панель. Поднимает, крутит в разные стороны. Его чокнутое создание в розовых трусах по-прежнему топчется на башне танка, давит ногой люк. Сасори водит пальцами по экрану и снова поднимает панель. Эльф убирает ногу в сторону. Наклоняется и поднимает крышку люка. Заглядывает внутрь и с идиотской улыбкой на пол-лица произносит густым баритоном: «Выходи, пленник! Ты свободен!». Отступает в сторону, и из люка, щурясь, вылезает маленькая растрёпанная копия меня в разодранном, спущенном с правого плеча плаще, под которым, блять, нихуя нет. Разгибается, встаёт в полный рост, испуганно озирается по сторонам. На шее, плечах, бледной груди бардовые, красные, алые следы от засосов — огненные маки, пылающие розы, царапины от ногтей… — Убери! — ору я. — Убери эту хуйню! Блять, сука! Убери! Выключи нахуй! Итачи обхватывает меня за пояс со спины, притягивает к себе, целует в шею прямо при всех. Смеётся. — Ну всё, всё, Дэй. Он больше тебя не тронет. Никто не тронет. Только я. Я слышу смех Какузу. Хидана. Кисаме. Даже Конан не может сдержаться. Словно и не ревела только что в три ручья. Суки, думаю, хотя и сам расплываюсь в улыбке. — Ну так как, шеф? — интересуется Сасори. — Могу я теперь поехать? Итачи отпускает меня. Соскальзывает со стола. — Теперь мы все можем. Только… Как вернёмся, ты убьёшь своего Эльфа нахуй и начнёшь писать кого-то другого. Без подсказок. Сам вспоминай. Сасори вздыхает. — Ладно. Если Дэй покажет хоть один настоящий взрыв. Я усмехаюсь. Мне то что. Я покажу. Для меня это сейчас как раз плюнуть.