После взрыва

Всё всегда начинается с малого. С мёртвых семян, прорастающих заново. Басенкой, на другой лад пересказанной, Горсткою фраз из цыганского табора. Узкой вязью опасная заповедь Через века проступает, как знакопись. Ящерицей вылупляется знание, Знахарем загодя варятся снадобья... Оxxxymiron

Я и представить не мог, что Пейн общается с таким огромным количеством людей. Как он это делал? А главное — когда, если почти всё время был здесь, в своём кабинете. Или не был? Может, мы настолько привыкли видеть его на месте, что не замечали, когда он уходил и возвращался? Даже я не замечал. Мы постепенно перебрались в убежище, и я почти не появлялся в офисе. А когда появлялся, люди откуда-то узнавали об этом и приходили без предупреждения. По одному, по двое, группами из четырёх-пяти человек. Откидывали капюшоны с бледных лиц и задавали вопросы. Сначала спрашивали только о Пейне. О том, куда он делся, и что это за внезапная поездка, когда вокруг творится такое. Я понятия не имел какое — такое. Так что и это им пришлось мне разъяснять. От них я узнал, что в последнее время хакеры почти перестали выходить в сеть — системы не выдерживали натиска новых вирусов. Их было много, они были разными, легко обходили защиты и усложнялись на ходу. Быстрее, чем восток успевал писать антивирусы. Люди были растеряны. И напуганы. Они не знали дойдут ли до автобусной остановки, вернутся ли домой из магазина, проснутся ли в собственной постели. Каждый день кто-то из них исчезал и больше не возвращался. На востоке существовало множество хакерских группировок типа нашей. Из того, что мне рассказали те, кто искал Пейна, получалось, что ни одна из них не осталась целой. Пропадали самые сильные звенья. Не все в Ньютауне. Некоторые бросили всё и сами свалили из города. Добровольно. Те, кто остался, хотели, чтобы я что-то с этим сделал. Но я не мог. Да и не хотел. Мне хватало своего. Того, что происходило с нами за пределами Ньютауна, под куполом без сети и мобильной связи. Я знал, что будет не просто. Но чтобы настолько… нет. Я понял, во что вляпался, когда пытался удержать катающегося по земле и орущего в голос Кисаме. Мы только что стояли под холодным небом, пили горячий кофе из термосов и ржали над тем, как ловко Какузу уложил каждого из нас на лопатки, хотя мы пытались взять его вшестером — мы с Конан и Дэем без применения силы. Пока мы стояли так и смеялись, Кисаме левой рукой обхватил Конан за плечи, а правой сгрёб в охапку нас с Дэем. И тут его накрыло. Позже мы решили, что это было как раз из-за объятий, из-за нашей ебучей, в три раза усиленной энергии. Кисаме уже видел сны, уже рисовал наброски синекожего великана с Самахедой на плече, но всё это было лишь осколками, рассыпанным по полу паззлом, который никак не желал собираться в единое целое. Всем собой он ещё не помнил. Пока не обнял нас троих сразу. Он забился у нас в руках, как бьётся выброшенная на берег акула, и мы еле уложили его на землю. Бледная, как снег, Конан не смогла удержать его голову, когда кровь пошла горлом, Дэй бросился ей на помощь. Остальные — все, кто видел это впервые, стояли вокруг, притихшие и ошалевшие. Сасори раскачивался из стороны в сторону, Хидан зажимал рот ладонью, Какузу застыл, как немой истукан, не шевелился, не дышал и даже смотрел, не мигая. Но худшее случилось после. После того, как Кисаме пришёл в себя. Первое, что он сказал, он сказал мне. И это было совсем не то, что я хотел услышать. Пару мгновений он просто смотрел на меня снизу вверх, потом оскалился острозубо и выдохнул: — Какого хуя, Итачи? Какого, блять, хуя! Я не понял. Я не понял даже, когда он резко метнулся с земли и вцепился мне в горло. До меня дошло, только когда мы оба упали на сырой песок и он оказался сверху. Когда завизжала Конан, а Дэй навалился на него, пытаясь оттащить. Только тогда я понял, что он хочет меня убить. Уже убивает. И начал сопротивляться. Вот только его внезапно обретённая сила была настолько мощной, что ни скинуть его с себя, ни отшвырнуть у меня не получалось. Надо было собрать свою. Свою силу. Сосредоточиться на ней, толкнуть его не руками, а тем, что больше и крепче рук. Но он не давал мне сконцентрироваться, брызгал в лицо слюной и орал: — За что, за что, блять? Не знаю, как у меня, как у нас получилось. Оттаскивали его уже все, а когда оттащили, он покатился по земле, загребая руками песок и щебень, срывая ногти, хватая зубами прутья сухой травы. Теперь я сам навалился на него, сам пытался его удержать, но он вырывался из моих рук, хрипел сорванным голосом: — Это не я! Не я! Не я! Я никого не убивал. Никого! Никогда! Мне наконец удалось прижать его к земле, заломить руки, придавить своим телом. — Конечно, не ты, — от напряжения слова застревали в горле, но я продолжал говорить, в слепой надежде, что он всё-таки меня услышит, — не ты, блять, не ты! Ты никогда там не был, ты родился в Ньютауне, ты боишься крови, Пейн обычно ставил тебя на стрёме, так что это точно не ты. Это лишь отголосок твоей прошлой жизни, мира, что случился тысячелетия назад, места, которого больше нет, это лишь тень, всего лишь тень, но у неё есть то, что может пригодиться тебе здесь. Это можно вернуть. Только это. Но стать тем собой нельзя. Невозможно. Не получится. И не надо. Не надо. Слышишь, Кисаме, не надо. Тебе не надо быть здесь парнем с Самахедой, не надо быть одним из семи мечников, моим напарником быть не надо. Тебе можно оставаться тем, кто ты есть. И можно пользоваться тем, чем ты умел там. Вот и всё. Всё, Кисаме. Всё. Он наконец перестал биться подо мной. Прижался щекой к земле и зарыдал. Я выдохнул и откатился в сторону. — Люди, — цедил он сквозь слёзы, — люди, что были моей командой, я убил их всех. Они были со мной, на моей стороне, но я всё равно убил их. Я убивал и убивал, без жалости, без разбору. — Не ты, — я осторожно положил руку на его плечо и слегка сжал. — Это был не ты. Он снова зашёлся в рыданиях. — Я видел, как умер Дэй! Видел, как лес превращается в обугленные щепки. Я шёл по усыпанной золой земле к месту его смерти… — Дэй жив, — тихо поправил я. — Дэй жив. Он здесь. Он отшвырнул мою руку и сел. — Я упустил тебя. Я поверил, что ты спишь, и заснул сам. Утром я не нашёл тебя в убежище. Я искал тебя весь день. Весь день, Итачи. И что я нашёл? Тело, распластанное на камнях. Тело, которое больше не было тобой. Ты хоть представляешь, что ты для меня значил? Кем ты для меня был? — Не для тебя, — упрямо шепчу ему в лицо. — Не для тебя. Для тебя я всего лишь парень, которого Пейн притащил в Организацию. Сосед по квартире. Друг. Просто друг, Кисаме. Мы с тобой и знакомы-то всего ничего. У нас не было ни изнурительных миссий, ни… — Заткнись! — взрывается он. — У нас с тобой ВСЁ было. Кроме секса. — Слава богам, — это Дэй. Вклинивается в наш разговор. Хлопает в ладоши. — А то я думал, что и секс был. Уж очень довольными вы порой возвращались. Из этих ваших всегда удачных походов. Не то что мы с Сасори из наших. — Дэй, — стону я. — Дэй! Что ты несёшь? Что. Ты. Несёшь. Но Кисаме вдруг успокаивается. Переводит взгляд на Дэя. — Серьёзно? Ты его ко мне ревновал? Блять. Вот это круто. Потому что… хуй знает. Может, я его и любил. Может, и любил. — Я тебе врежу сейчас. По зубам, — Конан обхватывает его за плечи, утыкается лбом куда-то под подбородок. Всхлипывает оттуда. — Даже думать о нём не смей. Об Итачи. Вы, блять, что, все на нём помешались что ли? Оборачивается ко мне. Расстреливает глазами. — Меня от тебя тошнит. Понял? — Ага, — говорю. — Я тоже тебя люблю, Конан. Кисаме стряхивает с рук землю и наконец обнимает её. Прижимает к себе. Целует в висок. — Нет, девочка, — говорит. — Нет. Не в этом мире. Я выдыхаю и падаю на спину. Всё, блять. Мы справились. Улыбаюсь. И слышу голос Хидана. — Я тоже не хочу. Не хочу вспоминать. Потому что то, что мне снится — а мне, блять, уже неделю снится! — пиздец какой-то. И то, что я рисую — пиздец. Панель падает на песок в миллиметре от моей головы. Блять, серьёзно? Я сажусь. Хидан смотрит на меня исподлобья. — Я мало вижу пока. Но тот, кого я вижу, — пиздабол и конченный отморозок. Я таких ещё не встречал. А я много кого встречал, уж поверь мне. И садистов, блять, и извращенцев всяких, и маньяков, которые по маленьким мальчикам. Кого только не. Но таких ёбнутых — никогда. Переводит взгляд на Какузу. — Если ты меня там любил, то за что? За что, блять? Какузу пожимает плечами. — Я не помню. Ничего. Пока. Но… здесь-то я тебя за что люблю, как думаешь? Хидан хмурится. — Здесь я не ношусь с косой на перевес и не пизжу, что бессмертный. Хотя бы. А в снах только это и делаю. Совсем без башки. Дэй усмехается. — Может, ты и не пиздишь вовсе. В этих своих снах. — Да? — вскидывается Хидан. — А как я сдох-то тогда, чтобы здесь воскреснуть? Если бессмертный. Не. Не хочу быть пиздаболом. Я вздыхаю. — Ты и не будешь. Таким же, как есть, останешься. Только сильнее чуть-чуть. И, может, кое-что ещё сможешь делать. Без косы. По-другому. Или с косой. Как захочешь. Хидан задумывается. — На Кисаме посмотрю. Если он не ёбнется через пару дней, буду вспоминать дальше. Если ёбнется, нахуй. Дэй кидает в него мелким камешком. — Если ты думаешь, что сможешь это остановить, то зря. Уже не сможешь. Однажды тебя накроет так же, как меня. Как Итачи. Как Конан. Как Кисаме. — Только не так! — Хидан швыряет в ответ горсть песка. Зачерпывает ещё и швыряет снова. Дэй щурится. Трёт глаза. Отплёвывается. — Как-то да накроет, вот увидишь, — дразнит словами, смеётся. На этот раз песок летит ему в глаза не только со стороны Хидана, но и от Сасори тоже. И я не выдерживаю. Обнимаю его. Прикрываю собой. — Хватит! — ору. — Задрали! Всё. Мы домой. В тот вечер мы с Дэем фантазировали, что Хидан будет следующим. Но не угадали. Потому что следующим стал Какузу. Только у него всё было совсем не так, как у нас. До случившегося с Кисаме он ничего не рисовал. И сны ему не снились. Позже он признался, что просто не мог отключиться от того, что произошло в карьере. Что о чём бы он ни думал, он думал о Пейне, которого ебашили толпой и который даже не пытался хоть как-то, хоть чуть-чуть себя защитить. Когда он увидел, как Кисаме пытается меня задушить, когда попытался оттащить его в сторону и столкнулся с несокрушимой силой, с силой, против которой мы все на какое-то время оказались беспомощны, он захотел такую же. Чтобы без рук, выдохом, отшвырнуть любого, кто только осмелиться. Чтобы ноги ломать взглядом и шеи — касанием пальца. Вернувшись в город, Какузу впервые за долгое время загрузил панель. «Если бы я мог быть кем-то другим, то кем?» — он лёг на диван, закрыл глаза и попытался представить. Представлялась какая-то чушь. Тонкие скальпели, длинные иглы, окровавленные бинты. За бинты он и ухватился. «Бинт, бинт, Итачи!» — он увидел, как я сорвался с койки, на которой сидел, и метнулся к разложенным на маленьком деревянном столе инструментам. Левой рукой Какузу сжимал чьё-то безжизненное предплечье, правой накладывал швы, соединяя рваные края кожи. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Перед глазами поплыли круги. Какузу понял, что ещё секунда — и его выбросит из этого места. С осколком воспоминаний в сердце. Одним-единственным осколком. Ну нет! Он не собирался месяцами склеивать разбитую вазу. А потому выдохнул и, с усилием преодолевая и тошноту, и пространство, и время, повернул голову к тому, кто лежал на кровати и чью руку он сшивал. Дэй. Это был Дэй. Что с ним случилось? Какузу вцепился в этот вопрос, как в стальной канат, и рывком потянул на себя. Пещера. Камни, растущие вверх, словно пальцы большой ладони. Пальцы и есть. И он стоит на одном из них. Он стоит на одном из них и его задача сейчас — вытащить сраного Ичиби из тела полудохлого казекаге Песка. Зачем? Этот вопрос стал его вторым канатом. В момент возвращения разрозненные воспоминания обрушивались на нас лавиной, врезались в сознание огненным водопадом, прорвавшим дамбу, сносили всё, что мы знали и помнили до этого, заполняли нас собой до тех пор, пока в нас оставалось хоть какое-то свободное место. Какузу сам стал такой лавиной и таким водопадом. Не воспоминания в него, он вгрызался в воспоминания. И чем дальше, тем легче. Всю ночь, до утра. Хидан был уверен, что Какузу спит. Но он не спал. Точнее не просто спал. В семь утра Хидан выполз из-под своего одеяла и поплёлся в ванную. Но не успел дойти до двери. Какузу внезапно захрипел, кровать отозвалась пронзительным скрипом. Хидан обернулся. А уже через мгновение стоял на коленях, придерживая Какузу за плечи, чтобы тот не захлебнулся собственной кровью. По полу Какузу не валялся, в голос не орал, ничего такого. Когда всё закончилось, он сел, уставился на Хидана немигающим взглядом и твёрдо произнёс: — Не то что бы я тебя любил… но никого другого рядом с собой точно бы не выдержал. Он вернул себе всё и сразу — и немыслимую по законам физического мира скорость, и умение мгновенно исчезать из поля зрения противника, и способность касанием пальца отбросить любого из нас на расстояние нескольких метров. Мы кидали в него камни и бетонные балки. На нём не оставалось ни единой царапины. Впрочем, мы тоже дохуя могли. Бумажные самолётики Конан врезались в стволы вековых сосен и раскалывали их надвое. Дэй шутил, что вокруг Ньютауна скоро не останется лесов, а за нами начнут охотиться экологи, которые в своём фанатизме страшнее любой полиции. Кисаме больше не боялся крови. Кроме того, в каком-то из антикварных магазинов он раздобыл себе настоящую катану и, когда орудовал ею, мы старались отойти подальше. Впрочем, любые порезы и синяки зарастали на нас быстрее, чем на собаках. Как-то раз, в ближнем бою, я ножом рассадил Кисаме висок. Он этого даже не заметил. Я же на мгновение растерялся, притормозил и оказался под ним, прижатый спиной к земле. И пока он превращал моё лицо в кровавую кашу, я наблюдал за тем, как зарастает его рана, как кожа сама собой стягивается в ровный розовый шрам, как он бледнеет и словно растворяется в воздухе. Когда Кисаме закончил со мной, на его виске не было и следа от пореза. И да, он о нём даже не вспомнил. Конечно, у нас сносило крышу. Мы чувствовали себя богами. Настоящими, блять, богами, сошедшими с киноплёнки о древних мировых катаклизмах. И мы не могли остановиться. Даже в город перестали возвращаться. Разве что делали короткие набеги за оружием и какими-нибудь подручными материалами. Хидан, например, всё-таки прикупил косу, в шутку, конечно. Потому что вместе с памятью о своей прошлой безумной жизни приобрёл ещё и безумную страсть к штурмовым винтовкам, старинным револьверам, карабинам и современным автоматам. После того как вспомнил Какузу, Хидан не вылезал из своей панели. Рисовал как одержимый. Кусочков его паззла становилось всё больше и больше, но в единое целое они по-прежнему не складывались. Однажды вечером мы все сидели у костра. Мы стали жечь их на площадке за водонапорной башней, после того как начали ночевать здесь, в бункере. На почерневших от огня шампурах жарилось мясо, в чайнике закипал чай. Мы строили планы нападения на Коноху. Какузу с садистским наслаждением фантазировал о том, что он сделает с Какаши. Как медленно и долго будет его убивать. — На тонкие полоски. На тоненькие такие полоски я буду резать эту суку. И с каждой полоски, никуда, блять, не торопясь, буду снимать кожу. Миллиметр за миллиметром, блять, миллиметр за миллиметром. Мы пообещали друг другу, что без острой и самой крайней необходимости не убьём никого из них. Но такие разговоры словно подпитывали нас энергией, зажигали изнутри, будоражили и возбуждали. Поэтому, да. Мы не особо стеснялись в своих фантазиях. Хидан не слушал. Он водил пальцем по экрану панели, напряжённо морщил лоб и вдруг замер. Обвёл нас мутным взглядом, сплюнул в огонь. — Это пиздец какой-то, парни. Просто пиздец. — Что? — Дэй с любопытством повернулся к нему. — Вот это. Он развернул панель. Мы тут же сгрудились вокруг него. Сверху, кроваво-красным шрифтом он вывел: «Могила». А под надписью в каком-то чёрно-коричневом месиве нарисовал своё искалеченное тело и отрезанную голову с широко распахнутыми глазами и орущим ртом. Мне даже показалось, что я слышу его крик. Душераздирающий вопль отчаяния, бессилия, неспособности преодолеть несколько метров сухой земли, пробиться сквозь них, вырваться на свободу. Какузу всматривался в картинку дольше всех. Он словно ел её глазами, пытался запомнить раз и навсегда, впечатать в каждый уголок своего разума, в каждую, блять, пору на коже. — Так вот, значит, как… — произнёс наконец. — Вот как он уделал тебя, маленький уёбок. Хидан поморщился. — Слушай, я не помню, кто… Какузу забрал из его рук панель и отбросил в сторону. — Ну и хуй с ним. Может, тебе и не надо, не надо ничего больше вспоминать. Притянул его к себе, прижал, обнимая за плечи, и с невиданной до этого нежностью уткнулся лицом ему в макушку. Тут-то всё и случилось. С Хиданом. По привычной уже схеме, с судорогами и кровью горлом. Позже, у того же костра, он рассказал о том, чего не знал никто из нас. — Там, на верху, бушевала Четвёртая мировая война шиноби, сдвигались моря и континенты, сгорали звёзды, таяли ледники… Там, блять, поколения сменяли поколения, мир, к которому мы привыкли, уходил в небытие, а я всё лежал и гнил в нескольких метрах от поверхности земли. Я лежал там тысячелетие за тысячелетием и молился. Молился Джашину. Я взывал к нему день за днём, час за часом, минута за минутой. И наконец он услышал меня. Он, блять, меня услышал! И призвал к себе! Поднял вверх указательный палец и замер. Рядом хмыкнул Дэй. — Как призвал? Тело отдельно, голову отдельно? Хидан встрепенулся. — Ты дебил что ли? Он призвал мою бессмертную душу! Душу, блять! А не полусгнивший скелет. И да. Он был прекрасен. Почти как Пейн. Дэй хмыкнул снова. Какузу цыкнул на него, и Хидан продолжил: — Он сидел на куче костей, пил вино из золотой чаши, вокруг мёртвые — мёртвые, блять! — тела — мечта моя и надежда. Люди в чёрных плащах прислуживали ему. Я подошёл и упал перед ним на колени. «Чего тебе, Хидан? — спросил он. — Ты задрал меня своим воем. Я заебался слушать… Какого хуя?» Я сказал, что жизнь моя невыносима. Он покрутил пальцем у виска. «Чего в ней, блять, невыносимого? Ты живой, чего ещё надо? Бессмертие — великая честь! Ты избран и вознаграждён Мною». Я завыл ещё громче, чем в могиле. Не хочу, мол, бессмертия, забери его нахуй, смерти хочу, смерти, смерти! Его аж передёрнуло. «Ёбнулся совсем, — говорит. — А ведь лучшим моим слугой был. Любимым. Эх, Хидан, Хидан… Может, передумаешь?» Но я упёрся. Упёрся и ни в какую. Орал белугой, выл волком, умолял и клянчил: «Ну пожалуйста, пожалуйста!». Короче, надоел ему. «Ладно, — говорит. — Хочешь сдохнуть, подыхай. Отдохну хоть от тебя, может». И щёлкнул пальцами. Больше я ничего не помню. — Прямо вот так взял и щёлкнул? — уточнил Дэй. — Да. Прямо так, — Хидан поднял руку. Щелчок. Следом ещё один. Это Какузу подключился. Конан. Кисаме. Мы сидели вокруг костра и выщёлкивали безумную, но вполне ритмичную мелодию. Огонь лизал догорающие поленья, в отблесках пламени кружили чёрные в красных облаках плащи. Нас не было здесь. Но и там тоже не было. Мы балансировали на границе двух миров, ходили по тонкой-тонкой кромке, танцевали на лезвиях катан — лёгкие, как пыль, несокрушимые, как скалы, и оглушительно живые. Почти бессмертные. Единственным из нас, кто так и не вспомнил ничего, не увидел ни одного сна, ни сделал ни одного рисунка, был Сасори. Он всё чаще и чаще уезжал в город и всё реже и реже возвращался в убежище вечером. Однажды он пропал на трое суток. На четвёртые мы с Дэем завели байк. Байки мы купили сразу после того, как Конан рассказала о своих воспоминаниях. На деньги, отложенные на восстановление офиса и новые рабочие панели. Мы с Дэем — один на двоих, Кисаме и Конан тоже. Какузу заявил, что ни за что на свете не станет личным водителем Хидана, распотрошил свои запасы и купил себе отдельный, собственный мотоцикл. Сасори тоже достал заначку и обзавёлся каким-то супернавороченным скоростным агрегатом. В убежище не было ни сети, ни связи, так что хуй знает — может, он уже уебался на нём куда-нибудь, а мы тут ждём. Мы почти неделю не были в городе. Почти неделю не читали новостей. И первым, что заметили, когда вылетели на Восточное шоссе, стал отряд западной полиции. Их чёрную форму с опущенными на лица забралами сложно было спутать с зелёными куртками местных полицейских. Чем глубже в город, тем больше их становилось. В скверах винтили каких-то подростков, у пивных ларьков жались друг к другу автозаки. Что за дела, блять, тут творятся? Пока мы ехали по встревоженным улицам, я решил, что мне надо обязательно заскочить в офис. Но без Дэя. Поэтому подрулил к дому, дождался, пока он спрыгнет с сиденья и только потом сказал: — Я сейчас в офис, и сразу назад. Хочу забрать кое-что. Дождись меня. Он скривил рот. — В городе хуйня какая-то, видел? Я кивнул. — Это быстро. Туда и обратно. — Ладно, — он кивнул. — Люблю тебя. Я подождал, пока за ним захлопнулась дверь подъезда, и только потом вдавил газ. На самом деле я просто хотел забрать дневник Пейна. Слить его на свою панель. Жалел, что не сделал этого сразу. Скучал по нему. Собственно, только это. Но на ступеньках у входа меня ждали. Четверо парней в одинаковых чёрных худи с надвинутыми на глаза капюшонами. Они сидели на крыльце и пялились в смартфоны. Я припарковал байк на месте, где обычно парковался Пейн, и не спеша подошёл к ним. — Привет. Один из парней поднял голову. Откинул с лица капюшон. Улыбнулся не разжимая губ. Короткий ёжик тёмных волос, острый колючий взгляд. Что-то не так. Не так, как с теми, кто приходил сюда раньше. Нет. Это не люди Пейна. Тогда кто? — Привет, Итачи, — потянулся нехотя, встал на ноги. Повёл широкими плечами. Остальные остались сидеть, в тех же позах, не отрывая глаз от смартфонов. — Тебя хочет видеть совет. Я сглотнул. Этого ещё не хватало. — С чего бы? Я не Пейн. Я не вхожу в совет. — Ты возглавляешь Организацию. — Нет, — я разозлился. — Только свою команду. Организацию по-прежнему возглавляет Пейн. Я даже не знаю всех, кто в ней состоит. — Тем не менее тебя хочет видеть совет. Он замолчал, внимательно изучая моё лицо. — Пейн говорил про тебя. Про то, что если с ним что-то случится, ты займёшь его место. — С ним нихуя не случилось! Просто его нет в городе. — Вот об этом и расскажешь совету. Только подчисти легенду на предмет лжи. Они этого не любят. И не прощают. Сунул руки в карманы и шагнул по ступенькам вниз. Трое его спутников встали как по команде. Пошли следом. Я отступил в сторону. Поравнявшись со мной, он остановился. — Совет завтра. Время и место тебе сообщат. Не отключайся от вирта. Отвернулся было, но вдруг, словно вспомнив о чём-то важном, повернулся снова. — Ты же в курсе, что сегодня после обеда первая прессуха нового президента НАНО? Акихиро? Посмотри обязательно. Твоё мнение спросят. Больше не сказал ничего. Несколько секунд я смотрел ему в спину, а потом окликнул сам. — Эй! Что тут происходит, в городе? Я только сегодня вернулся. Откуда полиция? — Это из-за Люка. Его арестовали вчера. Взяли с поличным. Говорят, у них на него много чего есть. Про прессуху не забудь! Я схватил ртом воздух. Про Люка я читал в дневнике. Да и Пейн его как-то упоминал. Люк отвечал за наркотрафик Ньютауна. Именно Люк начал когда-то большой восточный передел. И он до сих пор был здесь негласным лидером. Его не могли арестовать просто так. Он же не дебил, чтобы подставиться… Прессуха Акихиро сегодня. Совет завтра. Значит, вернуться в убежище мы сможем только через два дня. Два дня, блять. Два дня в городе.