После взрыва

Как сейчас, открывая глаза, Не могу понять, Что случилось со мной. Так тогда было не разобрать, Закрывая глаза, То ли шок, то ли боль. Тратить время на злость и на месть, Подстилать солому, Чтобы в лужу сесть, Растерзать, разметать высь, Чтоб услышать у края: «Остановись». Стой, ты мне больше не враг, Любовью нарекаю тебя за это. Стой, погоди, не стреляй, Твой голос отобьёт от меня рикошетом. Ясвена.

Мы провалились в «Лурк» с головой. Внешний мир — последний месяц осени, холодный прибой, новости из Ньютауна — всё отошло на второй план. Мы писали программу, аналогов которой ещё не было в мире. Вирус, который должен был стать чем-то большим, чем обычный вирус. Мы хотели сделать его живым, способным самостоятельно принимать решения, просчитывать алгоритмы чужой системы, двигаться по виртуальным звёздам и открывать двери, которые невозможно открыть. Он должен был проникнуть в самое сердце НАНО, а этого ещё никто никогда не делал. Не пробовал даже сделать. Вечерами я приходил домой, падал в кровать и вырубался. Утром возвращался в центр и на весь день отключался от реальности. Единственное, что меня в неё возвращало, — красная точка в левом углу панели. Она, эта точка, больше не зависала на территории отеля. Порой неспешно двигалась по улицам Посёлка, но, где бы ни перемещалась, всегда останавливалась в кафе Теучи. Спустя пару дней после выступления Акихиро я туда заглянул. Спросил, зачем он приходит. И что делает в кафе. Теучи сказал — просто сидит. Сидит за столиком и смотрит в окно. Ничего больше. Тогда я предложил подключить его к делу. Хотя бы здесь занять чем-то. Научить готовить рамен, например. И варить крабов. Думал, Теучи откажется, но тот внезапно согласился. Признался, что на суде голосовал за его смерть, а потом, когда Гай вдруг переобулся и начал задвигать всем вокруг, что ошибся, а мы с Асумой и Цунаде были правы, раскаялся. Включил, мол, мозги, всё обдумал и понял, что доказательств против него действительно нет. А значит, мы на самом деле могли убить невиновного. «Хочу искупить это, — заявил, насупив брови. — Так что с радостью возьму его под свою защиту». Ок. Я выдохнул. «Лурк» не давал мне о нём думать. И если честно, меня это устраивало. Руки по-прежнему помнили жар его кожи, стук его сердца, линии и изгибы его тела… но память больше не скручивала меня в узлы. Пока я был занят «Лурком» — не скручивала. Тем более что мы вот уже десять дней топтались на месте. Задача не решалась, алгоритм не выстраивался. Программа словно издевалась над нами. Мы хотели дать ей жизнь. Она предпочитала оставаться мёртвой. Мёртвый вирус, работающий по стандартным схемам, был обречён на неудачу. Мы знали, что он не продвинется дальше панели, в которую попадёт. Я пытался понять, где мы косячим. До рези в глазах перечитывал программный лог, снова и снова просматривал структуру данных, и не находил ничего. Мы что-то явно делали не так. Но что именно? Я откинулся на спинку кресла, перевёл взгляд в угол панели и вдруг заметил, что красная точка движется в мою сторону. Мне показалось, что это ещё один глюк. Я развернул карту. Нет. Всё так. Он шёл не к Теучи. Он подходил к центру. Пейн, ты серьёзно? Сдался всё-таки? Я вскочил с кресла и прошёлся по кабинету. Дыхание сбилось. Я не видел его десять дней. Это что, правда? Я на самом деле не видел его десять дней? Я вообще смогу сейчас просто стоять, сидеть, слушать, что он говорит, или меня вынесет нафиг от одного его вида? Я метнулся к панели и замер перед ней. Он больше не двигался. Красная точка мигала в лаборатории Цунаде. Значит, не к нам. Он пришёл не к нам. Не ко мне. Цунаде… Если он у Цунаде… Что с ним? — Сэмпай, — дверь приоткрылась без стука. Шикамару. — У нас тут новости из Ньютауна. Срочные. Восток потерял ещё одного члена совета. — Кого? — я вскинулся от панели. — Дэйчи. После провала в доках они больше не собирались вместе. Так что… Запад, видимо, решил брать их по одиночке. Шикамару прислонился к стене. — Нам по сути пофиг на них. Но… понимаешь же, у всего есть последствия. Когда Запад покончит с Востоком, Ньютаун возьмётся за Побережье. Мы не знаем, сколько времени у нас осталось. Может, нам уже пора валить на острова. Южный архипелаг готов принять нас всех. Я говорил с Гаарой. Я задумался. — НАНО знает о нас. О том, что мы существуем, знает точно. Нас будут искать в первую очередь. Я не хочу ставить под удар тех, кто поддерживает нас с момента основания группировки. — НАНО знает и про архипелаги. Знает, чем они живут и как. Они под таким же ударом, как и мы. Так не лучше ли держаться вместе? К тому же у Гаары мощная армия. И он дружит с Киллером Би. На днях архипелаг получил от него новую партию оружия. Что-то очень современное. Навороченное. Я изучаю его лицо. Делаю круг по кабинету. Он стоит на месте, не двигаясь, сложив на груди руки. Сверлит меня упрямым взглядом. Я возвращаюсь к столу. — У нас с Би нет таких связей, — продолжает. — Мы безоружны по сути. Не владеем ничем, кроме собственных тел. — Я отправлю к Би Гая, — говорю. — Они давно симпатизируют друг другу. Гай договорится. Оружие у нас будет. — А смысл? Если мы объединимся с Гаарой, переговоры с Би нам не понадобятся. — Нет, — говорю. — Мы не сорвёмся с места сейчас. Восток будет бороться. И я хочу поддержать их. Как архипелаги поддерживают нас. Шикамару распахивает глаза. — Ты серьёзно? У нас же война с Организацией. С чего нам… — Нет у нас никакой войны, — обрываю резко. — Пейн здесь. Ещё чуть-чуть и он будет на нашей стороне. Какая война, Шикамару? — Ок, — он кивает. — Тебе, конечно, виднее. Про Пейна. Только сдаётся мне, что ты хочешь поддержать не Восток, а его лично. Его и его людей. В ущерб нашим интересам и нашей безопасности. Впрочем, я тебя предупредил. Ты ещё можешь всё переиграть. Разворачивается и, не говоря больше ни слова, закрывает за собой дверь. Не согласен. Он со мной не согласен. Ладно. Это мы уладим потом. Что там Пейн? Я перевожу взгляд на панель и чувствую, как сердце с грохотом падает куда-то под ноги. Падает и разлетается в дребезги. Красная точка подмигивает мне почти на краю Посёлка. Почти на пляже. Кто из нас свихнулся — я, забивший на него на целых десять дней, или он, снова решивший забить на свою жизнь? Дверь, коридор, крыльцо, тротуар, улица… Нет, так не успею. Я оборачиваюсь к окну, рывком перемахиваю через подоконник. Приземляюсь на ноги. Самый короткий путь к пляжу — в обход центральных улиц. Через переулки. Если я буду бежать в три раза быстрее, чем бегаю обычно — я смогу его остановить. Пятки отрываются от земли, я врезаюсь в воздух, и воздух подхватывает меня. Мир словно проваливается в хаос и выворачивается на изнанку. Над головой кровавым огнём полыхает небо. Четвёртая мировая война шиноби сносит стены самых укреплённых городов. Армия тех, с кем нам ещё никогда не доводилось сражаться, продирается вглубь материка. Я веду ей навстречу отряд лучших ниндзя, вставших на защиту своих стран. От нашего броска сегодня зависит выживем ли мы завтра. Увидим ли восход солнца на востоке и закат — на западе. И потому мы несёмся над землёй, почти не касаясь травы ногами. Быстрые, как молния. Лёгкие, как тополиный пух. Кто такие шиноби? Я что, думаю? Мне нельзя думать. Мысли замедляют. Мысли лишают скорости. Если я буду думать, я не успею. И я не думаю. Я рассекаю воздух, подобно катане. Рассекаю воздух и молнией врываюсь на пляж. Отчётливо, на выкрученной до упора резкости, вижу его спину. Рыжие волосы развеваются на ветру. Рукав растянутой футболки сползает с плеча. Солнечный зайчик танцует на загорелой шее. Он делает очередной шаг. Медленно-медленно поднимает ногу. Медленно-медленно ставит её на песок. Словно вокруг него не воздух, а густой мёд. Словно он тонет в его вязкой обволакивающей массе. Отсюда, из моей бешеной скорости времён четвёртой мировой войны, кажется, что он не двигается совсем. Он не двигается, но беда в том, что он уже… почти… в шаге от границы. Я что, считаю? Я опять думаю? Мне нельзя думать. И я не думаю. Я вспарываю пространство собственным телом — и скрещиваю руки на его груди. Скрещиваю руки и отрываю его от земли прямо над линией взрыва. Падаю на спину. Упираюсь пятками в песок и отталкиваюсь от него. Снова упираюсь и снова отталкиваюсь. Он брыкается в моих руках, пытается вырваться, но я всё ещё где-то не здесь и всё ещё обладаю невероятной по здешним меркам скоростью, лёгкостью и силой. Поэтому могу удерживать его вес и одновременно отползать от смертельной полосы. Метр. Два. Три. Четыре. Пять. Хватит. Руки по-прежнему замыкают его в кольцо. Я наконец замедляюсь. — Блять, сэмпай, — слышу сквозь вату в ушах. — Блять, Пейн, — отзываюсь пересохшим ртом и роняю голову на песок. Он припадает затылком к моему плечу. Высоко надо мной стоит осеннее солнце. По сравнению с его горячим телом, оно — кусок льда. Я всматриваюсь в холодный жёлтый круг над головой и кожей вслушиваюсь в пульсацию его крови, кожей считываю напряжение его мышц, держу крепко и, наверное, больно. Держу до тех пор, пока он не сдаётся. Пока не начинает расслабляться в моих руках. Тогда и я ослабляю хватку. Ослабляю хватку, но не убираю рук. Продолжаю обнимать. Мягче уже. Легче. Но всё равно удерживая. Так, чтобы, если дёрнется, успеть сомкнуть руки в замок. Как давно я прикасался к нему в последний раз? И как жил всё это время? Рядом с ним, но вне его… Словно лёгкие есть, а дышать нечем. Сука, Пейн. Ты вообще в курсе, что перекрываешь мне кислород? Что ты и есть мой кислород. Мой грёбаный кислород. Ладонью левой руки я чувствую под тонкой тканью футболки бугорок его соска. Вспоминаю, как когда-то достал оттуда изогнутую от удара ботинком штангу. Замираю на этом воспоминании. Осторожно касаюсь большим пальцем. Он вздрагивает, но не вырывается. Значит, можно. Можно трогать сейчас. Придавливать. Поглаживать. Ласкать. И я ласкаю. Пальцем обвожу твёрдые припухлости сосков, накрываю их ладонью, прижимаю слегка, обхватываю, сминаю футболку. Чувствую, как отзывается его тело. Как он сжимает зубы, чтобы не застонать, и вздрагивает под моей рукой. Запоминаю его трепет. Отмечаю, где ему совсем хорошо и касаюсь там снова. Так. Значит, тебе нравится, когда так… Он слегка поворачивает голову, и его горячее прерывистое дыхание обжигает мне кожу. Я поднимаю правую руку и опускаю ладонь ему на шею. Он поворачивается ещё, открывая моим пальцам чуть больше доступа. Указательным я чувствую, как бьётся его пульс, средним ощущаю припухшую полоску шрама от ошейника. Одну из двух, всё ещё опоясывающих его шею. Скольжу по ней, словно хочу стереть. Хотя и знаю, что не смогу. Даже если буду совсем нежно. Так нежно, как ни к кому никогда не прикасался. Так нежно, как хочу прикасаться только к нему. Он шевелится, всхлипывает, закидывает руку за голову, и я прижимаюсь лбом к его предплечью, вдыхаю запах его кожи — горького кофе, горячего асфальта, скошенной травы… Что я без тебя? Существую ли вне твоего тела? Существовал ли раньше? Откуда это жгучее чувство — что нет? Что пока не было тебя — меня не было тоже? Словно ты убил меня однажды, а потом вернул на Землю другим человеком. Настоящим. Живым. Таким, каким я и должен быть… Время застывает вокруг нас тёплым янтарём и растворяется в солнечной дымке. И кроме этого пляжа, неба и его тела поверх моего в нём не остаётся ничего. Мизинцем я ищу ямочку на его щеке, но упираюсь в уголок приоткрытого рта. Веду до середины нижней губы и замираю, когда он касается подушечки языком. Обхватывает сухими губами и замирает тоже. Времени нет, и я не знаю сколько это длится. Может, мгновение, может быть, целую вечность. Время возвращается только когда он встряхивает головой и спрашивает не своим, мягким каким-то голосом: — И долго мы так будем лежать, сэмпай? Может, отпустишь уже? Я отрываю лоб от его руки. — Отпущу, если пообещаешь не бросаться сломя голову вниз по пляжу. — Да понял уже, — отзывается всё так же мягко. — Бомба настоящая. — Так обещаешь? — Да. Я раскидываю руки в стороны, и он скатывается с меня. Садится. Обхватывает колени, упирается в них подбородком. Смотрит в сторону океана. Я сажусь тоже. — Что на тебя нашло? — спрашиваю тихо. Он пожимает плечами. — Искупаться захотелось. Я же говорил, что никогда не был на берегу океана. Ну и вот… — Последний месяц осени. Вода холодная, — замечаю я. — Это не важно, — он на секунду прикрывает глаза. — Я всё равно хочу. — А к Цунаде зачем ходил? Молчит. — Пейн! Просто скажи. Знаешь же, не отстану. Он выпрямляется. Поворачивается ко мне лицом. Смотрит в глаза. — Сны. Мне снятся кошмары. Но не просто кошмары. Я знаю, что это что-то другое, что-то опасное, блять. И потому не сплю. Я не сплю, и у меня едет крыша. — Ты просил у Цунаде «морф», — догадываюсь я. Он кивает. — И она послала тебя нафиг. Он снова кивает. Я думаю про четвёртую мировую войну шиноби. Что это было? Галлюцинация? Бред? Сон? Я не смог бы взять такую скорость сам. Ни при каких обстоятельствах бы не смог. — Я схожу к Цунаде, — говорю. — Будет у тебя «морф». Уже сегодня. В его глазах мелькает надежда. — Я что-то буду должен тебе за это? Я сглатываю и качаю головой. — Нет. Ничего. Он опускает глаза. — То, что было между нами сейчас, — говорит, глядя в песок, — я, может быть, тоже хочу этого. Может быть, я хочу этого не меньше тебя. Может быть, даже больше. Но… не так. Я хочу быть свободным, чтобы… Блять, сэмпай! — вскидывает голову. — Не смотри на меня! Это невыносимо, — натягивает съехавшую футболку на плечо и отворачивается к океану. — Дай ногу, — говорю тихо. Он вздрагивает. — Что? Я наклоняюсь. Приподнимаю край штанины над его щиколоткой и прикладываю палец к светящемуся зелёным диску. Надавливаю до упора и отпускаю. Спираль гаснет. — Всё, иди. Он хлопает глазами. Никогда ещё не видел его таким удивлённым. Одно это выражение лица — зрачки по пять копеек и приоткрытый рот — уже того стоило. — Иди купайся, — улыбаюсь. — Хотел же. Он вскакивает. Подпрыгивая, скидывает с ног кроссовки и босиком срывается с места. Я тоже встаю, тоже снимаю кроссовки. Смотрю, как он несётся по пляжу. Любуюсь слаженными движениями его тела, игрой его мышц, лёгкостью, с которой он взлетает над землёй. Не так быстро, как я недавно, но тоже хорошо. В нём в принципе всё хорошо. Так хорошо, что… Ноющая боль в кончиках пальцев напоминает, что я уже его не касаюсь. Что он снова где-то там, отдельно от меня. Ладно. Что он там говорил про свободу? Точнее про нас с ним? Всё ещё может быть. Всё может. Я невольно улыбаюсь и иду следом. Вижу, как он стаскивает футболку, бросает её на песок, туда же кидает штаны и врывается в холодные волны, поднимая вокруг себя фонтан брызг. Псих. Я одержим психом. Влюблён в сумасшедшего. Докатился. Когда я подхожу к полосе прибоя, он почти исчезает из вида. Трогаю ногой воду. Ёжусь. Холодная — это ещё мягко сказано. Она ледяная. Как бы не пришлось спасать его второй раз за день. Я напряжённо всматриваюсь в океан. Мурашки ползут по спине. Если он сейчас начнёт тонуть там… я успею или нет? Плыть — это не бежать. Даже если я хорошо плаваю. — Пейн! — ору. — Пейн! Давай назад! Пейн! Нервничаю. Начинаю расстёгивать рубашку и, наконец, замечаю его голову над водой. Возвращается. Он возвращается. Ну всё. Я наконец опускаю руки. Поднимаю футболку с песка и понимаю вдруг, что это та самая футболка, которую я надел на него ещё в камере, когда он валялся без сознания, и ни я, ни Цунаде не знали, выживет ли. Ну какой же я всё-таки идиот. Сегодня же надо найти ему нормальных вещей. Хотя… сначала — Цунаде. Сначала Цунаде и «морф». Потом — вещи. Он уже подплывает к пляжу. В прибрежных волнах встаёт на ноги, и идёт ко мне, улыбаясь. На плечах мелким серебряным бисером дрожат солёные капли. Я так и стою с футболкой в руках, пока он не подходит почти вплотную и не останавливается в двух шагах от меня. Усмешка в уголке рта. Ямочка на щеке. — Испугался? — спрашивает насмешливо. — Вода ледяная, — говорю. — Кто угодно испугался бы. — Ну и скучный же ты тип, сэмпай. Кошмар. Стоит, покачивается на пятках. Вот этому точно у меня научился — стоять так. Встряхивает мокрой головой. Заводит. Как же дико он меня заводит! Знает же. И делает. Я бросаю ему футболку. — Одевайся. — Зачем? Не хочешь больше на меня смотреть? — Наоборот. Слишком сильно хочу. И не только смотреть. Одевайся. Он прищуривается. Так. Сейчас плеснёт в лицо ядом. Ну давай. Давай уже. Не тяни. — А если я снова скажу, — начинает, — чтобы ты никогда, никогда больше, ни при каких обстоятельствах ко мне не прикасался, чтобы вообще меня не трогал, даже если… — Не скажешь, — перебиваю резко. — Ничего такого ты больше не скажешь. Он усмехается. Поднимает штаны, натягивает, подпрыгивает в них. Закидывает футболку на плечо. — Так пойду, — цедит сквозь зубы. — Ок, — соглашаюсь. Подстраиваюсь под его шаг. До линии взрыва мы идём молча. Молча пересекаем её. Ветер уже успел прогуляться по пляжу. Стёр отпечаток наших тел. Присыпал брошенные кроссовки песком. Мы вытряхиваем его, обуваемся тоже молча. — Ногу, — наконец говорю я, опускаясь на колено. Он смотрит сверху вниз. И вдруг улыбается. Легко и беспечно. Задирает штанину. — Это не навсегда, — говорю, глядя ему в глаза, и прикладываю палец к диску. Жду, пока он загорится зелёным светом. Всё. Встаю, и не отводя взгляда, прижимаю ладонь к его щеке. Касаюсь пальцами рта, соскальзываю на шею, поглаживаю алые линии. — Всё будет хорошо. — Знаю, — отзывается он, и я убираю руку. — Ты ещё ждёшь меня в центре? Замираю на мгновение. И тут же киваю в ответ. — И буду ждать. До тех пор, пока ты не придёшь. Он запрокидывает голову. Смотрит куда-то в небо. Потом опускает глаза. — Я приду завтра. После того, как высплюсь, если достанешь «морф». И если не достанешь, тоже приду. Не из-за таблеток. Просто потому что хочу прийти. Я всматриваюсь в синие тени под его глазами. В голове снова начинает стучать навязчивая мысль: десять дней, ты оставил его на десять дней, смотри теперь, что с ним стало. — Пейн, — почти шепчу. — Прости меня. Он приподнимает бровь. — За что? — За эти десять дней. — Аааа, — тянет насмешливо, — ну если только за это, то ладно. Прощаю. За остальное пока нет. Пойдём. Я хочу тебе кое-что рассказать. И мне надо, чтобы ты поверил. Прямо сейчас, здесь, поверил каждому моему слову. И пока мы идём по пляжу к Посёлку, он рассказывает о том, как в руки Итачи случайно попала панель его бывшего соседа по общаге, ставшего сотрудником секретного отдела НАНО. Он говорит быстро, словно боится не успеть. И каждый раз, когда с его губ срывается имя Итачи, я сглатываю нервно и сжимаю кулаки. Физически его ревную. Всем телом. Хотя речь не об Итачи. Речь о программе, наброски которой он нашёл. Нечто, что в НАНО называют Ангелом. Нечто, что должно стать таким же живым, как «Лурк». Нет. Не таким. Более живым, чем «Лурк». И в тысячу раз более опасным. — Я видел его во сне. Сегодня ночью, когда вырубился случайно. Я видел его, сэмпай. И знаю, что он со мной связан. У него мои глаза, и он ищет меня. Может, уже нашёл. Может, уже понял, где я. И, если это так, Посёлку пиздец. Я, блять, не могу объяснить почему, просто хочу, чтобы ты поверил. Поверил, что я не псих. Что это — по-настоящему. Останавливается резко. Щёки горят алыми пятнами. На их фоне тени под глазами кажутся почти чёрными. — Ты — веришь? Я киваю. Киваю и чувствую, как тихо и тревожно становится вокруг. Слышу, как поскрипывает песком ветер, как где-то над водой кричит заблудившаяся чайка, как глухо и рвано бьётся его сердце. — С тобой ничего не случится, — говорю. — Здесь с тобой ничего не случится. Он выдыхает. — Я не этого боюсь. Не за себя. Жаль, что ты не понимаешь. Поворачивается спиной и ускоряет шаг. — Зайду к Теучи, — бросает через плечо, когда мы выходим на центральную улицу. — Он меня с утра ждёт. — Ок, — отзываюсь я. — Только не задерживайся там. Я к Цунаде. И потом в отель. Тебе надо выспаться. *** Цунаде в лаборатории. Сидит кресле, закинув ногу на ногу, с чашкой чая в руках. Перед ней, на полу, в позе лотоса одна из её учениц — Ина. Я вхожу без стука. Взмахом руки показываю девчонке на дверь. Она вскакивает и летучей мышью проносится мимо. Я встаю напротив Цунаде. — Пейн был здесь. Какого хера, Цунаде? Она лениво отпивает из чашки. Я не отвожу от неё глаз. Жду. — Он просил «морф», — говорит наконец. — Ты же понимаешь, что я не могу его дать. — Он был под «морфом», пока восстанавливался. Почему нет? — Он восстановился! — она подаётся вперёд. Сжимает чашку в руках. Секунда — и плеснёт мне в лицо. — Мы ничего не знаем про сны, — говорю, ударяя в каждое слово. — Совсем. Ничего. — Я дала ему таблетки от головной боли. И посоветовала заняться делом, — её взгляд жесток и упрям. — Это всё, сэмпай. — Он и займётся. Завтра. Вот только мне надо, чтобы он мыслил чисто и ясно. А не вырубался за панелью от недосыпа. Мне нужны быстрые реакции, свежий взгляд и незамутнённый кошмарами разум. Ты понимаешь, о чём я? Ты же его сегодня видела. В таком состоянии он не то что код… он простое уравнение решить не сможет. «Морф», Цунаде! Я не уйду без него. Она встаёт. Подходит к встроенному в стену металлическому шкафу. Вводит код на едва заметной панели в углу. Перебирает тюбики и коробки внутри открывшегося стеллажа. Наконец поворачивается и бросает мне тяжёлый флакон из мутного стекла. Я ловлю его на лету. — Спасибо. У двери она вдруг окликает меня. — Сэмпай! Я останавливаюсь. — Любишь его? — спрашивает тихо. Горло перехватывает. Я разжимаю зубы и, глядя на дверную ручку, говорю: «Да. Люблю». Говорю и не узнаю своего голоса. Впервые в жизни я говорю, что люблю кого-то, и понимаю, что значат эти слова. Озноб вдоль спины. Иглы в позвоночнике. Ноющая боль в пальцах. Да. Я люблю его. И да, до него я никого не любил. Оказывается, не любил. Только думал, что люблю. Потому что не знал, как это на самом деле. Теперь — знаю. — Мне жаль, — шепчет Цунаде. — Мне так жаль, сэмпай… Но я уже не слышу её. Я сжимаю в руке тяжёлый флакон с синими капсулами внутри, пересекаю коридор и распахиваю дверь во двор. Подставляю лицо осеннему солнцу. Вдыхаю солёный воздух с пляжа. Тонкая ткань футболки под моей ладонью. Твёрдый бугорок соска. Трепет его тела в ответ на мою нежность. Вещи. Рубашки. Майки. Брюки из чистого льна… Я сбегаю по ступенькам крыльца и направляюсь к дому. *** К отелю я подхожу с рюкзаком через плечо. Боюсь, что он ещё у Теучи. Боюсь, что не увижу его сейчас. Но дверь в его комнату приоткрыта. Он уже здесь. Сидит на подоконнике. Блокнот на коленях. Ручка во рту. Поворачивает голову, когда я вхожу, прикусывает колпачок зубами, приподнимает бровь. Я засовываю руку в карман и достаю «морф». Он роняет блокнот, выпускает ручку изо рта и вихрем слетает с подоконника. — Ты… — выдыхает, — ты… — Что? — спрашиваю, протягивая ему флакон. — Чертовски красивый сегодня, — встряхивает флакон и падает на кровать. — Серьёзно, красивый. Я улыбаюсь. — Ладно. Допустим. Нравлюсь тебе? Он смеётся. — Я просто констатирую факт. Не делай далеко идущих выводов, сэмпай. — Ясно, — стаскиваю рюкзак с плеча. — Тут ещё кое-что. Он садится. Смотрит на меня с нескрываемым любопытством. Я вытаскиваю из рюкзака сразу несколько маек и бросаю на спинку кровати. — Майки, — говорю. — Мои. Но тебе тоже подойдут. Брюки. Джинсы. Тонкие. Жарко не будет. Футболки. Рубашки. Кеды. Новые. Я ещё не носил. Куртка. Здесь тоже бывает дождь. Он вскакивает на ноги. Одним лёгким движением сбрасывает футболку. — А ну дай вон ту, зелёную, — показывает пальцем на одну из моих любимых рубашек с коротким рукавом. Я кидаю её ему. Он просовывает руки в рукава, застёгивает пуговицы. — Норм? Я киваю. Он прищуривается и расстёгивает верхнюю. Потом, не спеша, ещё одну. И ещё. Поводит плечом, чтобы ткань слегка сползла вниз. Я цепляю взглядом тонкое крыло его ключицы. — А так? — спрашивает. Я молчу. Он слегка наклоняет голову. — Заводит? Ну давай, скажи. Так. Тебя. Заводит? Я разжимаю губы. — Ты знаешь, что да. — Отлично! — откидывает голову назад. — Значит, так и буду ходить. — Пейн! — Что? — Присаживается на край стола. — Я хочу, чтобы ты меня хотел. Ясно? Постоянно. Каждый день. С утра и до вечера. Считай, что это такая тонкая, изощрённая месть. Я усмехаюсь. — Считал бы. Если бы не знал, что ты тоже хочешь меня. Может быть, не меньше. Может быть, даже больше. Он выпрямляется. И внезапно становится серьёзным. — Знаешь, чего я хочу на самом деле? Я качаю головой. — Хочу научиться выдерживать себя так, как ты меня выдерживаешь. Я бы на твоём месте мне уже врезал. Блять, так врезал бы… — Я и врезал… однажды. И не раз. Больше никогда, — говорю. Он замирает, словно обдумывает мои слова, и мне кажется, что его глаза затягиваются фиолетовой дымкой, зрачки сужаются в точку, и она, эта дымка, закручивается вокруг них тонкими спиралями. — Знаешь, что будет потом? — спрашивает вдруг. — Потом, когда-нибудь, не скоро, но точно будет. Знаешь? Я молчу, но он и не ждёт ответа. Смотрит сквозь меня и говорит совсем тихо: — Я откажусь от чего-то, что буду считать самым важным, самым главным, самым ценным в своей жизни… Я поклянусь себе никогда от этого не отказываться, но всё равно откажусь. Откажусь и возьму то, что пообещаю не брать… ни за что… ни при каком, самом дерьмовом из всех дерьмовейших раскладов. Я поступлю так, потому что в этом ёбаном мире не останется ничего, кроме тебя. Потому что весь этот мир станет тобой. Потому что только ты и будешь в нём что-то значить… Кровь отливает от моих щёк. На лбу выступает холодный пот. — Пейн! Я делаю шаг к нему, кладу руки на плечи, и чувствую, что они холодные, словно лёд. Я касаюсь его, но не ощущаю. Ни тепла его тела, ни его тела вообще. Как будто его нет здесь. Как будто мои ладони лежат на чьих-то чужих плечах. Чёрный, как ночь, ужас охватывает меня. Я сжимаю пальцы и с силой встряхиваю его. — Пейн! Очнись! Он вздрагивает и разом становится горячим. Тонкая струйка крови медленно тянется из носа. Он вытирает её тыльной стороной ладони. — Какого хуя ты делаешь? — спрашивает растерянно. Я отступаю на шаг. — Тебе надо поспать, — говорю, всматриваясь в осеннее небо его распахнутых глаз. — Ты… — замолкаю, не зная, что сказать, не зная, надо ли сейчас что-то говорить. Но он кивает. — Да. Меня, кажется, опять отрубило… Отбросило хуй знает куда. — Что там? — спрашиваю осторожно. — В твоих кошмарах? — Пещеры. Чёрные плащи в красных облаках. Итачи. Лёд. И кто-то ещё. Кто-то, кто хочет стать мной. Кто-то, о ком я не хочу знать. Он откручивает крышку флакона, вытряхивает на ладонь синюю капсулу. — Ты… иди тогда. Завтра увидимся. — Ты уверен, что… — Да, — он нетерпеливо дёргает плечом. — Со мной такое уже десять дней. Всё в порядке. Я осторожно выхожу из комнаты. Не хочется оставлять его одного, пока не заснёт. Тем более, когда я не имею ни малейшего представления о том, что с ним происходит, о том, что я только что видел собственными глазами. Можно постоять на улице и вернуться. Проверить, спит ли он и как спит. С этой мыслью я толкаю дверь на крыльцо и на выходе врезаюсь в Наруто. Он вскрикивает и отскакивает в сторону. — Наруто? Ты что здесь делаешь? Он наклоняет голову. Возит носком ботинка по гладким доскам крыльца. — Я… ну… это… хотел зайти, на минуточку… Я рассматриваю его встревоженное лицо и вдруг всё понимаю. — И давно ты с ним… дружишь? Наруто вздыхает. — С первого дня. Как только он поселился в отеле. С того вечера. Прости. Я запускаю руку ему в волосы. Треплю их. — Всё нормально. Я рад, что всё это время он был не один. Правда. Я не злюсь. Иди. Только он сейчас заснёт. Не мешай, просто побудь рядом. Посиди с ним. И позвони мне, если что-то пойдёт не так. Ок? Он послушно кивает и я, наконец успокоившись, спускаюсь с крыльца. *** Утром я первым делом разыскал Наруто. Выяснил у него, что вчера они с Пейном почти не разговаривали. Когда Наруто пришёл, Пейн уже засыпал. Мальчишка, как я и просил, не ушёл сразу. Весь вечер сидел рядом с ним в кресле и читал. Пейн спал. По словам Наруто, спал спокойно. Я надеялся, что так и было. Что никакие кошмары ему не снились. И ещё я надеялся, что сегодня он точно придёт. Надеялся и ни на чём не мог сосредоточиться. Открывал новостные каналы и тут же закрывал. Пытался думать о «Лурке», но то и дело поглядывал на красную точку в углу панели. Хотел было уже сам пойти к нему — разбудить, но тут он сдвинулся с места. Красная точка выскользнула из отеля. Куда теперь? К Теучи или ко мне? Я напряжённо следил за его движением и расслабился только когда увидел, что он определённо направляется в центр. Тогда я встал и сварил кофе. Себе и ему. Поставил на стол большую чашку. Со своей устроился на подоконнике. В дверь он постучал осторожно. Почти робко. Едва слышно. — Входи, — отозвался я. Он вошёл. В той самой зелёной рубашке, что примерял вчера, расстёгнутой на три пуговицы. В моих джинсах. В моих кедах. Я заметил всё ещё синие тени под глазами. Но сегодня они были как будто светлее. Чуть-чуть светлее, чем накануне. Он окинул кабинет внимательным взглядом. Улыбнулся. — Неплохо. У меня обычно тот ещё бардак на рабочем месте. Я показал на стол. — Кофе. Как спал? Он взял кружку. Обнял её двумя ладонями. Подержал так чуть-чуть. Сделал глоток. Поморщился. — Ты в курсе, что кофе у тебя — дерьмо? Нихуя не умеешь, сэмпай. Спал нормально. Без снов. Я снова улыбнулся. — Могу перепоручить тебе это. Будешь варить мне кофе сам. Он хмыкнул, поставил кружку на стол. — Ну уж нет. Пусть Ирука тебе варит. Надо же. Думает об Ируке. Ревнует? Я спрыгиваю с подоконника. — Ладно. Забудь про кофе. Пойдём. Покажу тебе, что тут у нас и где. Мы выходим в коридор. Я показываю на дверь компьютерного центра. — За этой дверью — рабочая зона. Собственно, отсюда мы вас и взломали тогда. Сейчас там никого, — бросаю взгляд на экран смартфона, — парни соберутся не раньше, чем через полчаса, у них занятия. Так что мы как раз успеем прогуляться. Показываю ему подсобные помещения, серверную, веду на улицу. Провожу по тропинке вокруг школы на полигон. Там как раз Гай тренирует кого-то из ребят. За натянутыми канатами — шум, крик, хохот. Гай — лучший тренер в школе. С его занятий уходят бойцами. Жёсткими и отчаянными. Я мягче. И больше про защиту, чем нападение. Хотя и нападение тоже могу. Мы останавливаемся. Пейн слегка опирается на канаты, глаза блестят. Гай оборачивается и замечает нас. Машет рукой. Что-то быстро говорит Кибе и бежит к нам. Хлопает меня по плечу. — Вау! Какие люди! Пейн, ты бросил Теучи? С чего вдруг? — Да знаешь, — Пейн слегка поводит плечом, рубашка сползает, обнажая ключицу. — Я думал… Думал, блять, о тебе, Гай. Ты как заноза в моём больном мозгу. Не вытащить. А к Теучи не заходишь почти. Вот я и решил, что здесь хоть изредка смогу тебя видеть. А то невыносимо совсем. Без тебя, Гай, хоть на стену лезь. Хоть на стену, блять. Гай хохочет. — Это, — говорит, — легко исправить. Хочешь видеть меня каждый день — давай ко мне на тренировки. Заодно и форму подправишь. Не, ты, конечно, и так огонь, но новые боевые навыки отточить не помешает. Давай. Я серьёзно. Пейн щурится. Смотрит на него сквозь этот свой прищур, словно оценивает. А потом вдруг мотает головой. — Нет, Гай. Нихуя не выйдет. Разворачивается и идёт к выходу с полигона. Гай вздыхает. — Он меня не любит, — говорит. — Он по тебе прётся. Я показываю Гаю средний палец и догоняю Пейна. — На самом деле, идея хорошая, — говорю. Он останавливается, и я поправляю рубашку на его плече. Успеваю скользнуть пальцем по тонкому шраму на шее, почувствовать едва заметный трепет его кожи, лёгкое подрагивание ресниц… — Ты правда не хочешь потренироваться? Он прячет улыбку в уголках рта. — Ещё как хочу. Но не с ним. С тобой. Я вздрагиваю. — Но… это значит… — Ага, — кивает он. — Ты наконец-то сможешь прикасаться ко мне на самых законных основаниях. Ронять меня на татами. Падать сверху. Прижимать лопатками к земле. Ну, если справишься со мной, конечно. Когда начнём? — Смотря как сильно ты этого хочешь. — До ужаса, — усмехается он. — Тогда завтра. Сегодня у парней командная игра вечером. Можешь, кстати, прийти посмотреть. — Я подумаю. Куда теперь? — Пройдёмся ещё. Мне надо кое-что тебе рассказать. Не очень приятное. И предложить. — Что? — он заметно напрягается. Я осторожно подбираю слова. — Вчера в Ньютауне арестовали ещё одного члена вашего совета. Дэйчи. Он сжимает кулаки. — Блять. Дальше. — Дальше будут новые аресты. Они больше не собираются вместе. Запад будет брать их по одному. — Итачи? — спрашивает он. — Он с ними? Ты что-нибудь знаешь об этом? Теперь кулаки сжимаю я. Но всё-таки умудряюсь остаться спокойным. — В доках он был с ними. Больше я про него ничего не слышал. В городе его видели пару дней назад, и, как ни странно, на Западе. Подробностей у меня нет. — Предложение? Ты что-то хотел предложить. — Да. Мы вам не враги. Я хочу поддержать Восток. Тебя. Организацию. Твоих людей. Я пока не могу объяснить тебе как, ты сам это скоро поймёшь, — но у нас есть все возможности, чтобы быть на два шага впереди полиции. Если мы наладим связь с оставшимися на свободе членами совета, они тоже будут на два шага впереди. Если ты нам в этом поможешь. Если откроешь каналы. Он быстро кивает головой. — Я готов. Уже. — Хорошо, — я улыбаюсь. — У тебя с сегодняшнего дня будет доступ в сеть. Но… если ты в тайне от меня свяжешься со своими, выйдешь с ними на связь… — Нет, — твёрдо обрывает он. — Я не сделаю этого. Всё, что я буду делать, я буду согласовывать с тобой. Любое своё действие. Каждый свой шаг. Сначала — с тобой. Я смотрю ему в глаза. Он — смотрит в глаза мне. — Так тебе нравится? — спрашивает холодно. — Нравится, сэмпай? Устраивает тебя такая покорность? Возбуждает? — Пейн… — я тщетно ищу слова, а он продолжает: — Я практически ложусь под тебя. Уже лёг, — пальцы быстро расстёгивают пуговицы рубашки, он спускает её с плеч, стоит так, сжав зубы. — Это тот же секс, сэмпай. Только трахаешь ты не моё тело, а душу. Ты же вроде умный. Странно, что до сих пор не догадался. Я опускаю голову. — Застегнись, — прошу негромко. Слышу злой смешок в ответ. — Ты вообще понимаешь, сука, что ломаешь меня? Каждый ёбаный день ты, блять, ломаешь меня. Это больно, сэмпай. Я поднимаю глаза. — Иногда так приходится делать. Ломать. Чтобы потом срослось правильно. Он всхлипывает, размахивается и со всей силы, наотмашь, херачит меня по лицу. Я отшатываюсь в сторону. — Завтра отомстишь, — бросает сквозь зубы. — На татами. Застёгивает пуговицы. Все. До верху. Встряхивает рукой. — Пойдём. Покажешь мне моё рабочее место.