После взрыва

Я там, Где солнце и пустота, Но дай мне один из ста - И я вернусь за тобой. "Немного Нервно"

В ночь перед тем, как мы с Дэем поехали на Запад, мне снился секс. Хотя... вряд ли это был секс в том смысле, как мы его понимаем. И в том смысле, как мы им занимаемся. То что мне снилось, было не похоже на это. Да и вообще ни на что не похоже. Мне снился безмолвный мёртвый океан. Неподвижный, застывший подобно выплеснувшейся на землю вулканической лаве. Я знал, что на дне этого океана не лежат кораллы, не спят затонувшие корабли, знал, что в его глубинах не поют киты и не плачут дельфины. Он был необитаем, как и весь мир вокруг. Живыми в этой немой пустыне оставались лишь мы. И всё, что я мог здесь чувствовать, было сосредоточено в его теле. В слабом, едва ощутимом тепле его кожи, в лёгком, почти незаметном биении сердца. Я входил в него медленно, долгими глубокими движениями, словно раскачивался на невидимых качелях, чей разбег начинался в одной Вселенной, а заканчивался в другой. Да, это было наслаждение, но наслаждение мучительное, как может быть мучительна несмолкающая зубная боль. Оно длилось и длилось вопреки моему желанию, логике, элементарным физическим законам. Оно терзало. Выматывало. И чем больше выматывало и терзало, тем сильнее я упивался его телом. Мне казалось, я погружался в него целиком, каждым своим атомом растворялся в его густой тягучей крови, растекался по его венам, прорастал в стенки его сосудов, ослепленный, потерянный, попавший в ловушку. Чьи-то руки пытались оторвать меня от холодного песчаного пляжа, я сопротивлялся и старался удержаться внутри него, снова и снова склоняясь над его спиной, снова и снова касаясь губами его шеи, прикусывая то кожу, то мягкие пряди непослушных рыжих волосы. Раз за разом. На стоне, тающем на кончике языка, на вдохе, взлетающем в неподвижное серое небо и на выдохе, уходящем в недра бесплодной земли. Не в силах отпустить его. Не в силах не брать. Не в силах остановиться. Я очнулся в каком-то первобытном ужасе, мокрый, растерзанный и абсолютно пустой. Словно лишенный самого себя. Рядом, повернувшись спиной, спал Дэй. Кажется, я даже не сразу узнал его. Не сразу вспомнил, кто он и что делает в моей постели. А когда вспомнил, испугался ещё сильнее. Обхватил руками, прижал к себе, уткнулся носом в его теплый затылок. Он недовольно застонал, завозился, подстраиваясь под изгибы моего тела, но не проснулся. Затих. Я лежал, обнимая его, и клялся богам всех существующих и не существующих миров, что никогда, никогда, блять, не сделаю ничего подобного. Клялся и одновременно умолял их, не испытывать меня так, не вносить в нашу и без того искаженную реальность ещё больших искажений. Да блять! И не посылать мне настолько ебучих снов! Я почти горевал по тем временам, когда, закрывая глаза, проваливался в кромешную темноту и ничего в ней не видел. Уж лучше не видеть совсем, чем видеть такое. Лучше не видеть. И все же, даже проснувшись, я ощущал на губах солоноватый вкус его кожи, слегка приправленный дымом костра и запахом бензина. Слышал стук его сердца где-то внутри своей груди и кончиком языка помнил два тонких, как ниточки, шрама, опоясывающих его шею. Если это всё-таки сделал Какаши... если он всё-таки это сделал... по-настоящему... на самом деле, я убью его. Я точно его убью. Но сначала, сначала вырву ему руки. С костями, блять, по самые, сука, плечи. Ярость жгучей волной захлестнула меня. Я ощущал ее весь вчерашний день. На скамейке у подъезда Сасори, на аллее бульвара, на встрече с членами совета. И после. Вечером. Когда мы с Дэем думали, как вытащить Сасори из тюрьмы. Только сейчас я понял, что было ее причиной. Помехи. Барьеры. Подножки, которые мир, словно издеваясь, ставил мне. Всё, что удерживало меня здесь, в городе. Всё, что не давало рвануть на Побережье. И Сасори в первую очередь. Я читал его досье днём. Сукин сын оказал сопротивление полиции. Швырнул в полицейского бутылкой виски, умудрился повредить забрало его шлема. Кусался и визжал, пока его тащили в автозак. Эти ублюдки так и написали – кусался и визжал. Сволочи. Я ещё сильнее вжался в Дэя. Ещё крепче обхватил его руками. Конечно, я переписал досье. С тем, каким оно было, нам не светило нихуя. Я написал, что Сасори был задержан вместе с другими прохожими, оказавшимися в зоне скопления протестующих и оставлен под стражей до рассмотрения его дела. Написал, что при транспортировке в участок он сидел тихо. В разговоры с другими задержанными не вступал и выглядел напуганным. Если кто-то из копов и помнит, что было в первоначальном варианте, пусть ломает голову, куда оно делось. Я сработал чисто и аккуратно. Никаких следов взлома. Ничего, что могло бы вызвать подозрения. Конечно, дал прочитать Дэю, прежде чем загрузить в базу обновлённый вариант. Убедился, что не переборщил со стилистикой и мой текст выглядит вполне себе коповской официальщиной. И только после этого заказал такси до старых доков. Не на байке же мне было туда ехать. Тем более что в душе я был на сто процентов согласен с Дэем: затея с советом – так себе затея. Особенно, когда портреты его членов развешаны по всему Востоку, на всех, блять, столбах и мусорных баках. Таксист притормозил у полуразрушенного здания речного вокзала с чёрными дырами на месте выбитых окон, я вышел и огляделся по сторонам. Мы с Пейном как-то были здесь (боги, где только мы с ним ни были!), поэтому я примерно представлял, что тут ещё более-менее пригодно, чтобы провести встречу. Обогнул вокзал и собрался уже двинуть вдоль набережной к заброшенному пирсу, как вдруг, прямо передо мной нарисовалась фигура в толстовке с надвинутым на лицо капюшоном. Кажется, он вынырнул из-за раскидистого клёна, что рос с задней стороны вокзала. А может, и нет. Эти типы умеют подбираться бесшумно и появляться внезапно. Какого хера я не пользуюсь своими способностями видеть пространство насквозь, подумал вдруг и тут же подкрутил внутри силу шарингана, выровнял его энергию, направил сразу и вокруг себя. Парень между тем чуть приподнял капюшон, окинул меня холодным взглядом и бросил почти равнодушно: «За мной иди». Я выдохнул. Значит, они на самом деле здесь. И ждут меня. Как я и предполагал, мы спустились к воде, прошлись вдоль набережной и свернули к ангару, построенному с левой стороны причала. Пейн говорил, что, несмотря на якобы перекрытые речные пути, это вполне себе живое место, здесь часто проводятся сходки представителей разных группировок, а сам пирс служит для швартовки моторок и катеров местного населения – и обычного, и всякого такого, типа сегодняшнего. Я поморщился. Если на Востоке про это каждый знает, почему бы, блять, об этом не знать на Западе? Или члены совета по-прежнему верят в свою неприкосновенность, психи конченные? Парень в толстовке несколько раз стукнул костяшками пальцев в металлическую дверь, и она приоткрылась, ровно на столько, чтобы мы могли боком протиснуться внутрь. В помещении стоял полумрак, под потолком светилась одна тускло-желтая лампа, но мне это ничуть не мешало. Я отлично разглядел пятерых парней всё в тех же толстовках и капюшонах, сидящих на сложенном из пустых деревянных ящиков помосте, и несколько автоматических винтовок рядом с ними, и ещё троих амбалов у двери слева от входа. Мой то ли проводник, то ли надзиратель пихнул меня в спину. Прямо к этой двери. Один из амбалов толкнул её внутрь и отступил в сторону. Мне ничего не оставалось, как переступить порог. Здесь было светлее, но не намного. Совсем небольшое пространство размером с комнату в нашей с Кисаме квартире. Стеллаж с каким-то железным мусором вдоль стены, затянутое чёрной тканью окно, обычный стол посредине и трое парней за ним. На столе пусто, хотя у одного из троих в руках стакан с виски. Бутылки я нигде не заметил. Зато на обилие пирсинга на лицах сразу обратил внимание. Проколотые брови, губы, крылья носов, уши, любая неровность на коже, в которую можно вставить штангу или закрутить лабрет, и даже вытатуированный чёрный паук на щеке одного из них. Понятно, откуда у Пейна всё это. Принадлежность к касте долбоёбов, не иначе. На ориентировке, что мы с Дэем видели сегодня днём, их лица были чистыми. Значит, у полиции нет новых фоток. И значит, тот, кто их сливает, всё же утаивает некоторые детали. – Итачи, – голос парня со стаканом в руке вломился в мои мысли и вытолкнул меня в реальность. Я бросил на него быстрый взгляд. Кожаная куртка, короткая стрижка, колючие голубые глаза. Кастет на правой. Чёрная перчатка на левой. Знакомая игра в крутизну. Ну ок. – Привет, – я зацепил его глазами, на мгновение связал с собой, словно ощупывая и границы, и защиты одновременно. Мне надо, чтобы ты мне верил. Ты и остальные. Все. – Мы тебя ждали, – он улыбнулся, отхлебнул виски и слегка развел руками. – Ты чего такой напряжённый? Боишься нас? Ещё чего, блять. Я пытаюсь поймать вас в свои сети, идиоты с проколотыми губами. Вы должны мне верить. Вы все, блять. Должны. Мне. Верить. – Знаешь, для чего мы тебя позвали? – это уже другой голос. Я перевёл взгляд на его владельца. В жизни бы не подумал, что вот это – член тайного совета Востока. Хотя за городского психа он бы сошёл легко. Одних розовых прядей в спутанных зелёных волосах хватило бы. И паука этого на щеке. Вместе с тремя кольцами в носу. Про остальное можно и не говорить. Он слегка хихикнул, протянул руку через стол. Парень с кастетом передал ему стакан. Понятно. Они тут все с одного заливают. Я концентрируюсь на пауке. Ты должен верить каждому моему слову, отморозок. И ты тоже. Теперь я смотрю на его соседа, наблюдаю всё те же штанги в бровях, твистеры в нижней губе, длинные белые – седые что ли? – волосы вдоль заострённых скул. Эльфа бы с тебя рисовать, 25-го. Будет у нас 25-й эльф или всё уже, хана? Ты должен верить каждому моему слову, понял? Мне кажется, он кивает. Он кивает и я принимаю это как право начать. – Знаю, – говорю тихо, так, чтобы заставить их напрячься, прислушаться, настроиться на волну моего голоса, подхватить мою энергию, окунуться в неё. – Вы хотите спросить о Пейне. Думаете, он свалил из города из-за того, что здесь началось. Только он свалил раньше, ещё до всего. Что, впрочем, вам тоже известно, только вы почему-то не считаете этот факт за факт, списываете его со счетов, хотя это и не отменяет реального положения дел. Пейн на Побережье. Он поехал туда, чтобы разобраться с парнями, которые меньше чем за год взломали всё, что можно было взломать в округе, подкупили кучу людей на Востоке, влезли в системы нескольких банков НАНО и закончили тем, что вдребезги разнесли офис Организации, не оставив ни одной панели и ни одного стола. Как он должен был поступить? Проглотить этот леденец с дерьмом и похвалить начинку? Вы так считаете? Серьёзно? Он на Побережье. Прямо сейчас. У него там дела. Но он в курсе всего, что творится в Ньютауне. Он знает об аресте Люка, знает о протестах, знает, что Запад зачищает Восток, знает, что вы хотите его видеть. И он уже заканчивает там. Он заканчивает там, а значит, скоро будет здесь. Он не скрывается. Не прячется. Не в бегах. Не за океаном. Он на материке. Можно, блять, подождать ещё несколько дней, неделю максимум? На последних словах я повышаю голос, и он эхом разносится в мёртвой тишине, повисшей в комнате. – Можно то можно, – наконец отвечает парень с кастетом, – вот только... Почему бы ему не связаться с нами и не сказать то, что сказал ты, только самому? Я открываю рот, но ответить не успеваю. Дверь за моей спиной распахивается и в комнату врывается один из парней в толстовке. В руках у него панель с загруженной картой, на которой я сразу замечаю штук десять, если не больше зелёных точек, движущихся к синей ленте реки. – Копы, – говорит парень, разворачивая панель к членам совета. – Много. Со всех сторон. – Реку проверил? – спрашивает тот, что с пауком на щеке. Парень кивает. – Чистая. – Тогда погнали! Стакан с недопитым виски летит куда-то в стену. Они вскакивают с мест, пригрезившийся мне 25-й эльф перемахивает прямо через стол и на бегу цепляет меня за рукав рубашки: – Итачи, блять! Не тормози! Мы ветром проносимся через ангар и вылетам на улицу. Они несутся к причалу, я лечу следом. Старые доски скрипят под ногами, я замечаю повисший над водой туман и три моторных лодки, пришвартованных к пирсу. Они запрыгивают в них, ни разу не столкнувшись друг с другом, выверенными и как будто заранее рассчитанными движениями, отматывают тросы. – Итачи! – парень с кастетом машет мне рукой. – Давай к нам! Живо! Меня не надо приглашать дважды. Я прыгаю в лодку, приземляюсь на дно, хватаюсь рукой за борт. Моторка почти бесшумно отталкивается от пирса. Последние модели, думаю с восхищением, их ведь даже не слышно совсем, а в этой сгустившейся над водой пелене ещё и не видно. Озираюсь вокруг. – А остальные где? – спрашиваю. Парень пожимает плечами. – Не знаю. Мы же в разные стороны все. На всякий случай. Кстати, я Дэйчи, – добавляет вдруг. – Очень приятно, – отзываюсь, всё ещё вглядываясь в туман, в надежде понять, в какую сторону мы направляемся. – Парень с пауком – Терри. Тот, что по центру сидел – Майки. – Ага, – киваю я. – Эльф. Дэйчи пялится на меня как на идиота. – Какой эльф? – Несуществующий пока, – вздыхаю. – 25-й. – Шеф, – окликает Дейчи кто-то с кормы лодки, – тут новости пошли про облаву. – Панель в руках парня светится тусклым светом. – Пишут, что ищут членов совета. Нас опять слили. Что за крыса, блять? Никто же не знал! Дейчи пристально всматривается в моё лицо. – Мне-то это зачем? – спрашиваю. Он кивает. – Ну да. Вроде не за чем. ­– Вроде! – уже в открытую злюсь я. – Вы нормальные, блять, люди, собираться сейчас вот так, в одном месте? Ваши лица на всех столбах, во всех новостях, на всех каналах, а вы собрания устраиваете! Ёбнутые совсем? – Это из-за Пейна только, – как-то вдруг устало произносит он. – У нас с ним, у совета то есть, не всё хорошо было в последнее время. Мы ему чуть ли не ультиматум выкатили. Либо он выясняет, куда люди, которые по сути под ним ходят, деваются, либо... Короче, там жёсткий замес был. А потом он исчез. Ни слуху ни духу. Ни разу за всё это время ни с кем не связался. Ничего не объяснил. Что нам ещё думать, кроме того, что он нас кинул? В общем... надо было уже наконец прояснить ситуацию. Он замолкает. Рассматривает меня. – А ты клёвый, – говорит. – Так что я его даже понимаю. Какие нахуй люди, какие дела, когда рядом с тобой каждый день такое, а трахнуть нельзя. Не трахал же он тебя? Я чувствую, как в висках начинают постукивать тонкие молоточки. Как бы так удержаться сейчас и не вышвырнуть его за борт одним взглядом? А может... может и стоит вышвырнуть... – Да не трахал, ясно же, – между тем продолжает он. – Ты сам кого угодно трахнешь. Пейн дебил просто. Как он, блять, сразу не понял? Видно же. Да и ты тоже. Хуёво его знаешь. Знал бы получше, давно бы нагнул. Серьёзно. Плёвое дело, ваще-то. Он только с виду альфа-самец – на танке не подкатишь. На деле же – бери и еби, куда и как нравится. Я всё-таки добираюсь до него и резким движением вкручиваю в лоб невидимый болт. С наслаждением наблюдаю, как он морщится, как плывёт куда-то в сторону его лицо. – Ссука, – шипит, – голова разболелась. Некстати. Я усмехаюсь. –Бери и еби, говоришь? – спрашиваю тихо, чувствуя как злость серной кислотой растекается по венам, прожигает их насквозь, просачивается сквозь поры на коже, смешивается с капельками тумана, растворяется в нём, и сам воздух вокруг нас становится ядовитым. – Кто-то из вас пробовал, что ли? Может, расскажешь – кто? Он ёжится, обхватывает себя за плечи, растирает их ладонями. – Ты отбитый что ли? – пытается смотреть на меня и не может. Я крепко его держу. Не одним уже болтом, тремя, в виски тоже. – То, что мы знаем, какой он, не значит, что мы его... Мы Восток вместе кроили, блять, – шепчет. – Они с Люком вдвоём... такие дела тут... проворачивали... Никто из нас не посмел бы... Люк, может быть. Не знаю, что между ними было на самом деле, но даже если и было что, то без насилия... Больше никто, точно. Я сглатываю и отпускаю. Его отпускаю, парней в лодке, повисший над лодкой сумрак, себя наконец. Встряхиваю кистями рук. Как легко и быстро он довёл меня до исступления, дебил хренов. И как близко от смерти был сейчас. Потому что, скажи он что-нибудь другое, только скажи – и я бы вкрутил эти ебучие болты до основания. Просто разнёс бы его черепную коробку вдребезги. И не пожалел бы ни разу. Я думаю об этом и представляю лицо Какаши. Ты хоть понимаешь, тварь, с кем связался? Если ты хоть что-то... хоть что-то с ним сделал, если даже не сделал, но попытался, тварь... я придушу тебя на месте. Просто придушу, сука. – Итачи... – Дэйчи трясущимися руками вытирает мокрый лоб. – Я это тебе сказал, только потому, что ты с ним. Никому другому не сказал бы. Чо так дерьмово-то стало вдруг? Как будто... не знаю... по голове ёбнули. Ты как вообще? – В порядке, – говорю. – Я в порядке. День тяжелый был. Перенервничали все. Накрыло. Это нормально. Скоро пройдёт. Он кивает. – На месте! – раздаётся голос одного из парней. – Здесь причал. – Он поворачивается ко мне. – От него по прямой метров триста и переулок. Через него выйдешь к дороге. Это северо-восток, там автострада пойдёт справа, тебе влево значит. Такси не вызывай сюда, не светись. Останови кого-нибудь, кто в город едет. А там уже как умеешь, когда из пригорода выберешься. Я выпрыгиваю из лодки на какие-то хлюпающие по воде доски, зачерпываю воду кроссовками. Блять. Они называют это причалом. – Эй, Итачи... – всё ещё слабым голосом окликает меня Дэйчи. Здорово я его. Не скоро в себя придёт. – Когда Пейн с тобой свяжется, скажи ему, чтобы поторопился там. Реально. Он здесь нужен. – Хорошо, – выдыхаю я. – Скажу. Поверили. Значит, они мне поверили. Я не особо помню, как добрался до дома. Всю дорогу обратно мои мысли были заняты анализом того, что и как я сделал. В конце концов, это был первый раз, когда я по-настоящему испытал то, чем владел, на живых людях. Ну не на своих же мне было тренироваться. Про Дэя я старался не думать. Я не хотел с ним ничего такого. То, что я сделал накануне, я сделал случайно. И больше не собирался повторять. Но совет... Дэйчи... совсем другая история. Будоражащая. Захватывающая. Драйвовая. Не увлечься бы только. Дэй вылетел из комнаты, как только я переступил порог квартиры. Повис на мне, обхватил ногами и руками разом. – Я чуть с ума не сошёл! – обжёг горячим дыханием. – Все каналы пишут про облаву в доках. Я уж думал, придётся не только Сасори вытаскивать. – Если бы они нас взяли, вытащить бы не удалось, – держу его одной рукой, скидываю с ног мокрые кроссовки, несу в комнату. Бережно опускаю на кровать. Растягиваюсь рядом. – Что будем делать завтра? – спрашиваю. Хотя знаю уже, что. Чтобы вытащить Сасосри, нам нужно довести его дело до суда. И чтобы после суда он не в тюрьму поехал, а на Восток, домой. Для этого необходим адвокат. Никто с Востока на эту роль не подойдёт. Наших туда и на дюйм не подпустят, будь они хоть стопятьсот раз дипломированы, сертифицированы, проверены, успешны, удачны, что там ещё – всё равно нет. Нам нужен адвокат с Запада. С безупречной репутацией, со связями в полиции и прокуратуре, возможно, даже со связями в НАНО. И найти такого человека можно только одним способом. Значит, придётся заглянуть домой. Мне – домой. – Ты ведь составишь компанию? – спрашиваю Дэя, перебирая его длинные волосы. Прихватываю одну из прядок губами. Держу кончик во рту. Он задумчиво смотрит в потолок. – Хочешь познакомить меня с дядей? Думаешь, я ему понравлюсь? – Его мнение меня не особо интересует, – говорю. – Но познакомить хочу. – Значит, всё-таки интересует. С Пейном тоже его познакомишь? Я сгребаю его волосы в горсть, притягиваю голову к своему плечу, целую в висок. – Таких планов у меня нет. Смотрю ему в глаза. – Когда мы вытащим Сасори, – начинаю тихо, – он останется здесь, в Ньютауне. Мы больше не будем ждать. И возиться с ним не будем. Мы и так потеряли время. Дофига времени. Чувствую, как Дэй дёргает плечом. – Так нельзя! – выдаёт возмущенно. – Да и потом... Мы же чувствуем Пейна. Мы все его чувствуем и знаем, что он жив и в порядке. Разве нет? Я морщусь. – Как сказать, – говорю совсем тихо. – Иногда я пытаюсь настроиться на него – и не могу. Словно его нет в этом мире. Словно и не было никогда. Не знаю, как объяснить. Мы считываем его энергию. Его присутствие здесь. И форму его присутствия. Я же порой не считываю ничего. Дэй хмурится. – Я, конечно, не настраиваюсь на него так, как ты, каждые пять минут то есть, – начинает язвительно, – максимум раз в два дня. Но ни разу, клянусь тебе, ни разу не заметил ничего подобного. Всё с ним ок, с твоим бесценным Лидером. Причём давно уже – ок. Сейчас он точно не при смерти. Не, ну серьёзно. Я чувствую здоровую энергию. Без косяков. Спроси у ребят. Они тоже. Я молчу. Может, меня на самом деле глючит. Мы теперь связаны все. Друг с другом и с Пейном через друг друга. Можем чувствовать на расстоянии. Можем считывать состояния – узнавать чужую радость, удовольствие, страх, боль. И если они спокойны за его жизнь – откуда во мне моё беспокойство? Что не так? Я не знаю. Мы заснули, как обычно, сплетаясь руками и ногами. На узкой кровати, в никогда не засыпающем городе. А потом мне приснился секс. И шрамы на шее Пейна. И теперь я лежал в темноте, обнимал Дэя, прислушивался к пространству, что простиралось между Пейном и мной, пытался услышать стук его сердца, поймать пульсирующую ниточку его энергии – и не мог. Как будто его действительно не было в этом мире. Да блять, я мог поклясться, что его и нет. Как и в том, что не засну снова. Утром мы с Дэем впервые за долгое время спустились в метро. Я почти забыл, как это – передвигаться не за рулём мотоцикла. Ждать на перроне, толкаться в тисках переполненного вагона, целоваться на летящем вверх эскалаторе. Хоть что-то хорошее, блять. Что-то хорошее накрыло меня и на крыльце дядиного дома. Я потянулся к дверному звонку и вспомнил вдруг, как возвращался из школы с пятерками по поведению. Пятёрки означали, что меня ждёт горячий ужин вместе с ним, за одним столом, долгий разговор о чём-нибудь интересном в креслах у потрескивающего камина, взгляд серых глазах, полных гордости. Пятёрки означали, что я точно не получу по зубам, не буду размазывать кровь по подбородку и весь вечер драить полы – комната за комнатой, этаж за этажом. Благо, их было всего два, этажей. Благо, я тогда умел не обижаться. И верить, что он всё равно меня любит. Прямо как сейчас, перед его дверью, пока стою и давлю на кнопку звонка. Без пятёрок, зато с Дэем. С кучей вопросов и с одной почти не выполнимой просьбой. Я верю, что он меня всё-таки любит. Чуть-чуть. – Здравствуй, дядя. – Итачи? – он немного сутулится в дверном проёме, смотрит недоверчиво и растерянно, трёт переносицу под дужкой круглых очков указательным пальцем. Я улыбаюсь широко, со всей беспечностью, что могу сейчас изобразить. – Ты как будто не рад мне, – говорю. Он наконец приходит в себя и распахивает дверь. Сгребает меня в объятиях, всё ещё крепких, таких, что перехватывает дыхание. – Мальчик мой! А я-то думал, ты выпилил меня из френдзоны на веки вечные! Я ж тебе каждый день звонил, как только узнал о скандале в НАНО. Я ж искал тебя! – Я боялся, что ты вышибешь из меня душу, – смеюсь в ответ, высвобождаясь из его рук. – Да с чего бы? – искренне удивляется он. – Наоборот, я обрадовался, когда ты бросил это осиное гнездо. Жаль, не смог сказать тебе об этом. Ты ж туда не вернулся? – смотрит тревожно. – Нет, – мотаю головой и подтягиваю к себе Дэя. – Вот. Познакомить тебя хочу. С парнем, – голос внезапно срывается и садится, я сглатываю вставший в горле комок. – С моим парнем, – добавляю совсем тихо. – Это Дэй. – Дэй, говоришь? – он окидывает Дэя оценивающим взглядом. Прищуривается. – Тсукури Дейдара, значит, – твой парень? Ну ты даёшь, мальчик. Хотя чему я удивляюсь? Обито, вон, был твоим соседом по комнате. Значит, свёл вас всё-таки, тварь такая. Мы с Дэем переглядываемся, а он хмурится, и я вижу, как радушие потихоньку сходит с его лица. Отваливается сухим пеплом, сменяясь знакомым до тошноты выражением отстранённости и равнодушия. – Извини, Итачи. Вы немного не вовремя, – говорит холодно. – У меня срочные дела сегодня. Загляни в другой раз. Как-нибудь. Я едва успеваю ухватиться за ручку двери, секундой позже он бы захлопнул её прямо у меня перед носом. И я бы не вошел уже. Ни сегодня. Ни когда-нибудь. Уж я-то его знаю. Поэтому и держу дверь чуть крепче, чем должен держать обычный человек, смотрю на него в упор и спрашиваю, с таким же, как у него, холодом в голосе: – Откуда ты знаешь Дэя? Он ещё не осознал, что теперь я сильнее, поэтому продолжает упираться и тянуть дверь на себя. – Откуда? Дядя! Он наконец понимает, что захлопнуть не получится. – Да уж знаю, – бросает сквозь зубы. – И вот что скажу: хочешь трахаться – найди кого-то другого. В городе тысячи симпатичных парней. Тебе с твоей внешностью любой даст. Только сам. Сам, Итачи! Этого, – он машет рукой в сторону Дэя, – под тебя подложили, как резиновую куклу. Ему и семи не было, как его уже начали... подкладывать... Я не даю ему договорить. Откидываю дверь в сторону, а следом швыряю его – через весь коридор, спиной об косяк у входа в гостиную. Вижу, как он со стоном съезжает на пол. Рывком оказываюсь рядом. – Кто тебе сказал? – ору. – Кто тебе сказал эту хуйню? Кто, блять?! Он съёживается, трясущейся рукой шарит вокруг себя в поисках свалившихся очков. Я отталкиваю их в сторону носком кроссовки. Цепляю взглядом его макушку. Отпускаю ярость и начинаю было тянуть между нами тонкую невидимую нить, как вдруг он вскидывает голову и произносит еле слышно: – Я ведь не хочу тебе зла, мальчик. Наоборот. Я замираю и отпускаю его. Возможно, мы еще сможем обойтись без насилия. И без боли. Присаживаюсь на корточки. Смотрю ему в лицо. – Мы познакомились давно. Сами. Обито тут не при чем, – говорю твердо. Он смотрит растерянно. – Обито? – переспрашивает. – Нет, я не его имел в виду. Я говорил про Акихиро. Мы выдыхаем одновременно, и я протягиваю ему очки. – А вот отсюда желательно по порядку. – И хорошо бы за чашкой чая, – добавляет Дэй откуда-то из-за моей спины. И в голосе его – смех и любопытство. Пока закипает чайник, а Дэй ёрзает, пытаясь устроиться в старом потёртом кресле в гостиной, я извиняюсь перед дядей. Клянусь, что не собирался поднимать на него руку... и никогда бы в жизни не поднял... если бы он не задел Дэя. Если бы не коснулся его там, где к нему нельзя прикасаться. Даже мне, блять, нельзя. Ты понимаешь? Ну извини меня, правда, я виноват... Дядя разливает чай и усмехается. Потирает ладонью затылок, которым впечатался в стену. – Уймись ты уже, – отзывается беззлобно. – Моя же школа. Вспомни, как я из тебя дурь выколачивал. Чуть что – сразу кулаки в ход. Ты ж постоянно в синяках ходил. Меня даже в школу твою из-за этого вызывали. Я стоял там перед твоими учителями и огрызался. Мол, несносный мальчишка, свалился на мою голову. Он ставит чашки на журнальный столик, подтягивает кресло и садится напротив нас. – Ты ведь на самом деле свалился. Думаешь, я хотел ребёнка? Тебе было около шести, когда мне тебя передали. Тебе, наверное, кажется, что меньше. Но... нет. Что-то случилось тогда с твоей семьей, Итачи, что-то очень плохое. Настолько, что ты не смог этого запомнить. Поэтому твои детские воспоминания и связаны лишь с этим домом... и со мной. – Подожди, – перебиваю я. – Почему «с моей семьей»? Моя мать – разве не твоя сестра? За что ты так с ней? Дядя качает головой. – Сестра, – тянет он задумчиво. – Нет. У меня никогда не было сестры. И твою мать я не видел ни разу в жизни. Отца, впрочем, тоже. Мы даже не родственники, мальчик. Я хватаюсь за голову. Словно пытаюсь удержать разом поехавшую крышу. Мало мне истории про акацуки, оказывается, и в этом мире всё не то, чем казалось. – Прости, – тихо произносит дядя. – Прости, Итачи. Я тогда был молод, амбициозен и не сдержан. У меня был острый ум, архитектурный талант, куча баб и куча долгов в местных казино. На меня делали ставки серьёзные люди в правительстве, а я проматывал отцовское состояние и закидывался всем, чем мог закидываться... пока однажды... В общем, пока я не встрял так, что сам бы уже не выбрался. Там не о долгах даже шла речь, о свободе. О моей грёбанной свободе, Итачи! И Акихиро купил мне её. А платой стал ты. Он отхлёбывает из чашки, обжигается, морщится. – В общем, однажды вечером он позвонил в мою дверь. С тобой на руках. Ты спал так крепко, как спят разве что младенцы. Подозреваю, он дал тебе что-то, чтобы ты не просыпался. Свалил тебя вон на тот диван в углу и сказал, что ты – моя расплата за дарованную мне свободу и место в городском правительстве. Что отныне и до момента, пока ты не перейдёшь на полное обеспечение НАНО, тебя должен обеспечивать и воспитывать я. Развивать твой ум, готовить к работе в корпорации. Добавил, что это не обсуждается. Что если я откажусь, он даст ход моему делу и я сяду. Конечно, я не хотел в тюрьму. Но и тебя не хотел тоже. Помню, сказал тогда: «Блять, да ему же лет шесть! Он же спросит, где его мама и папа!» Он ответил: «Придумай что-нибудь. Мальчишка поверит. Потому что ничего о них не вспомнит». Вот я и придумал... Всю эту историю про несчастную погибшую сестру. А ты и на самом деле... не вспомнил. Ты не вспомнил даже, что ещё вчера тебя не было в моём доме. Странный ты был. Как будто нездешний. Он замолкает. Смотрит в лицо Дэю. Улыбается ему, совсем слегка, но всё-таки – улыбается. – А потом я узнал про других, – говорит. – Про других мальчиков. Про тебя, переданного под опекунство Берга и Энди, и про Обито... Дэй присвистывает. Крутит в руках чашку. Ёрзает в неудобном кресле. – Я был у них однажды, – продолжает дядя, глядя ему в глаза. – У твоих опекунов. Я видел, во что они пытались тебя превратить. Дэй бледнеет, и я сжимаю его запястье. – Один раз, Дейдара. Я был там всего один раз, клянусь. У меня тогда уже был мой мальчик, – он переводит взгляд на меня. – У него были проблемы с дисциплиной в школе. И это единственные проблемы, которые я хотел решать. Лично себе я проблем не хотел. Энди и Берг затащили меня на свою вечеринку по старой памяти. Но меня уже тошнило от таких мероприятий. Больше я у них не был. Никогда. Про Обито, кстати, мне куда больше известно. С его мнимым отцом мы часто пересекались по работе. Дэй подаётся вперёд, почти сползает с кресла. – Но, – говорит, – Обито никогда не жаловался на родителей, мне бы и в голову не пришло... – Обито до четырёх лет рос в приюте. И ты прав, он не жаловался, потому что ему повезло. Обито не попал в руки опекунов-извращенцев, ему не пришлось жить с мудаком типа меня... Его приёмный отец – один из самых преданных Акихиро людей. До сих пор преданный. Жена, правда, была бесплодной. А им хотелось ребёнка. Так что Акихиро по сути сделал им подарок. Обито знает, что его усыновили. Просто не говорит об этом. Не хочет. И его путь в НАНО был прямым и ровным как заасфальтированное шоссе, выстеленное сверху ковровой дорожкой. В отличие от твоего, Итачи. Впрочем, меня очень даже устраивало, что ты мотаешься по мелким компьютерным шарагам и всячески избегаешь корпорации. Но... я знал, что это бесполезно. Думаешь, почему ты нигде не мог задержаться? Ты! Юный компьютерный гений! Думаешь они увольняли тебя из-за твоих косяков? Да не было их, косяков! Или из-за твоего неуживчивого нрава? Нет, нет и ещё раз нет, Итачи. На Западе не существует ни одной IT-компании, которая бы не зависела от НАНО. Так что тебя гнали в шею не за что-то, а по распоряжению того, кому нельзя отказывать. Пока не пригнали куда надо. И не закрыли. На целый год. – Значит вот как, – щурится Дэй. – Итачи и Обито Акихиро хотел вырастить компьютерными гениями и взять под свою опеку, а меня превратить в подстилку для нужных ему людей? По-моему, это обидно. Хуёвый из него тайный покровитель. Я притягиваю его к себе. Касаюсь губами виска. – Ты свалил от опекунов. И не попал в НАНО. А мы с Тоби попали. Кто из нас круче и умнее? А, Дэй? Он пожимает плечами. – И всё равно обидно, – говорит. И вдруг щелкает пальцами. – Вы сказали, – обращается к дяде, – что нас трое. Трое мальчиков. Это точно? Больше никого не было? Дядя хмурится. – Что за вопрос? – У меня должен быть брат, – отвечаю вместо Дэя. – Младший. Пять лет разница. Может, ты что-то про него слышал? Он качает головой. – Я сказал тебе, что твоя мать умерла... Но, знаешь, я ведь и правда так думаю. Думаю, он убил их. Твоих мать и отца. Потому что... я ведь пытался найти хоть что-то. Моё любопытство в этом вопросе было сильнее осторожности. Но, увы, никаких зацепок. Твоих родителей словно и не существовало никогда. Как и настоящих родителей Обито. С Дэем-то другая история. Но с вами – так. Я закрываю глаза. Дышу. Нет. Где-то внутри я знаю, что мой брат жив. Родители – да, вероятно, мертвы. Но Саске – нет. Саске где-то здесь. В этом мире. И, возможно, даже в Ньютауне. Ладно. Это может подождать. Я поднимаю веки. Дядя смотрит куда-то в сторону, молчит, напряжённо думает о чём-то своём. Я тянусь к нему. Касаюсь рукой плеча. – Эй... Он вздрагивает. – Был ещё один, – говорит вдруг, откидываясь на спинку кресла. – Ещё один мальчик. Только мы в него не особо верили. Да и Акихиро его не нашёл. Хотя искал. Искал как одержимый. Всё то время, пока ты был ребёнком и мне приходилось иметь с ним дело, он был помешан на том не существующем мальчишке. Но... это вряд ли твой брат, Итачи. По моим данным, он был старше тебя. И вот что странно... Со всеми своими связями Акихиро так и не вышел на его след. Мы с Дэем переглядываемся. Я вижу, как расширяются его зрачки, чувствую, как собственное сердце подкатывает куда-то к горлу, а дядя продолжает. – Красные волосы, бледная кожа, сиреневые глаза. Так этот мальчишка должен был выглядеть. Мы все знали. Все, кто был тогда в числе его должников. Но где ты, блять, найдёшь мальчишку с сиреневыми глазами? Мы думали Акихиро просто спятил, поехал крышей от своей наркоты или на чём там он тогда сидел. А сидел он плотно. Совсем отлетевший был. Нагато. Так якобы звали мальчика. Я издаю то ли стон, то ли вой. Сам не пойму, что за звук рождается внутри моей груди. Ебаный пиздец! Этого нам всем ещё не хватало! Дэй ловит меня за локоть, встряхивает: – Но Акихиро его не нашёл! А значит, он не в курсе о Пейне! Он не знает! Я смотрю ему в глаза. – А теперь думай, – требую. – Думай, Дэй! Он отпускает мою руку, пару мгновений смотрит в стол расфокусированным взглядом. Потом вскидывает подбородок. – Или же знает. Теперь – знает. И тогда облавы на хакеров и вся эта заварушка на Востоке приобретают совсем другой подтекст. Я киваю. – Почему, – спрашиваю тихо, одними губами, – у Ангела, ебучей демки ИИ, что мы нашли в панели Тоби, фиолетовые глаза? Почему, Дэй? – Я не знаю, – его голос вслед за моим падает до глухого шёпота, – не знаю, Итачи. Но я помню, зачем мы сюда пришли. Не за этим. Мы сейчас не о том думаем. И говорим не о том, о чём надо. Он прав. Конечно же, прав. Мы слишком отошли от темы. Мы даже и не приближались к ней. Я снова поворачиваюсь к дяде. – Всё, что ты рассказал об Акихиро – важно, – начинаю, но дядя перебивает меня. – Я бы и ещё рассказал, просто не знаю, что именно может вас заинтересовать. Но покопаться в памяти и слить пару-тройку грязных секретов Акихиро — это для меня особое удовольствие. Он ведь был здесь, Итачи. Когда ты ушел из корпорации. Он был здесь, злой как сорвавшийся с цепи пёс. Хотел, чтобы я тебя разыскал. Преподал тебе урок. Вернул в НАНО. Только я послал его. На хуй. Сказал, мол, вырастил для вас парня, а вы его потеряли. Вот и ищите теперь сами. Ибо это он упустил тебя. А я больше ничего не был ему должен. Моё дело давно рассыпалось в прах. У него нет никаких рычагов, чтобы давить на меня. Мои помощники каждый день проверяют дом на предмет прослушек и шпионских устройств, мои панели начинены антивирусными системами последних моделей. НАНО ко мне не попасть. Хотя, — он задумывается. — Иногда я замечаю возле дома странных людей. И понимаю, откуда они. Мы слушаем терпеливо. Киваем, когда он замолкает. И я наконец открываю рот. – Мы ещё поговорим об этом, обещаю. Но сегодня... Мы за другим здесь. Ты ведь в курсе про зачистку Востока? Про то, что там сейчас творится. Дядя усмехается. Конечно, он в курсе. – Один наш друг попал под раздачу там. Сейчас в изоляторе. Здесь, на Западе. И нам очень надо его вытащить. Это дело жизни и смерти, дядя. Я нашел в полицейской базе его досье, полностью переписал и заново залил на место. По этой бумаге он вообще не при делах, так, мимо проходил, но помочь ему сами мы не можем. Нам нужен человек с Запада. Хороший человек... Дядя качает головой, снова трет переносицу указательным пальцем, поправляет очки. – Может, и есть такой человек... – говорит задумчиво. – Мой давний друг. Алваро. Вот только, мальчик мой, кто ж добровольно полезет в замес между Западом и Востоком? Тут повод должен быть. Веский повод. – Нет никакого повода, – говорю. – Кроме нас. Мы шайка киберпреступников. Последнее, чем занимались, – пытались взломать защитные системы НАНО. Не взломали пока. А теперь одному из нас грозит то ли смерть, то ли тюрьма, то ли безумие. Какой тут повод? Разве что просто... поддержка тех, кто на одной стороне с тобой. Я замираю. Смотрю на него, а он хлопает в ладоши и смеётся почти по-мальчишески. – Вот это-то я и хотел услышать! Давай, скидывай мне в вирт досье на своего парня. Я загружаю панель. Пальцы слегка дрожат, сердце колотится, но папка с делом Сасори улетает, и я вижу как на дядиной панели зажигается окно с уведомлением о новом сообщении. Он открывает его. – Именно это, – повторяет, – именно это. А то я ведь думал, что все эти годы воспитывал змеёныша, будущего приспешника Акихиро, и для Акихиро. – Поэтому и лупил до потери пульса? – спрашиваю, не могу удержаться. Он смотрит мне в лицо, и я замечаю печаль во взгляде, глубокую тяжёлую тоску, камни, поросшие серым мхом... – Да, сынок. Поэтому. В первую очередь. И ещё потому, что привязывался к тебе с каждым днём всё больше и больше. Вырастить – чтобы что? Передать под полное обеспечение корпорации? Да убить было легче. Казалось, что легче. Опускает глаза, пролистывает документы. Вижу, как отправляет их кому-то. – Ну вот и всё, – говорит. – Сейчас мы ему позвоним, и всё хорошо будет. Открывает канал и в повисшей в комнате тишине мы с Дэем слышим недовольный глухой голос на другом конце сети: – Рейнар, я же просил тебя не звонить мне сегодня, у меня весь день сплошная работа... Дядя улыбается. – И тебе привет, Алваро. Я там папочку скинул. Досье на одного парня. Сидит по Восточному делу, в изоляторе. Вытащить надо. В трубке раздаётся подозрительный треск. – С чего ты взял, что я в это полезу? Мне карьера нужна ещё. – Полезешь, – смеётся дядя. – Ещё как полезешь. Парень хороший. У него те же враги, что и у нас с тобой. К тому же он друг Итачи. Да ты почитай досье. Там всё стерильно аж до тошноты. Тебе и делать-то ничего не придётся. Почитай и перезвони мне. Потом мы допиваем остывший чай, и я рассказываю о том, где был всё это время. Про Восток, про Организацию, про Пейна. Стараюсь коротко и по верхам, чтобы правдиво, но не глубоко, без подводных камней, старательно обходя главное. Он слушает и, кажется, отлично понимает, что именно я делаю. – Ты так честен со мной, Итачи, – замечает насмешливо, – что у меня дико чешется кулак. Правый. Не знаешь, к чему это? Дэй прыскает и тут же прячет смех, смотрит с наигранной серьёзностью: а и правда, к чему? Я жду какой-нибудь хитрый вопрос, на который не смогу ответить, и дядя точно припечатает меня этим своим правым кулаком. Но тут звонит телефон. Алваро говорит, что согласен. И ещё, что очень хочет встретиться со мной. Сегодня. Да вот прямо сейчас, в центре тут, кафе на углу, с зелёной вывеской, подойдёшь – увидишь. Мы начинаем поспешно собираться. Уже на пороге дядя придерживает меня за локоть. – Ты ведь не пропадёшь теперь, мальчик? Снова на пару сезонов? Я мотаю головой. – Не пропаду, обещаю. Ты в курсе таких дел, что ещё не на один разговор хватит, – подмигиваю ему, и он треплет меня по волосам. Мягко, почти нежно. Я и не помню уже, когда так было. На улице Дэй говорит мне: – А я-то думал, тебя тоже типа монстр воспитывал... Я хмурюсь. – Он и был типа монстр. И я очень его любил. Но ещё больше – боялся. С Алваро мы встречаемся в кафе напротив СИ-4. Я замечаю, как Дэй рассматривает в окно дверь забегаловки, в которой мы с ним однажды встретились и в которой он меня по-настоящему вспомнил. Кажется, очень давно уже. Как будто в другой жизни. Я думаю, какими смешными мы были тогда. Какими наивными. И как-то больно вдруг становится думать об этом. Поэтому я отворачиваюсь и рассматриваю Алваро. Рассматриваю и понимаю, что он мне нравится. Вполне. Утончённое, аристократичное лицо, тонкий надломом бровей, гладко выбритый подбородок. Костюм, подогнанный по фигуре, тонкие пальцы в дорогих перстнях. Странно, что я никогда не задумывался о том, с кем мой дядя встречается по ночам. Он ведь часто оставлял меня одного. Мне казалось, хочет от меня отделаться. Ещё бы не хотел. Когда такой тип рядом. Я рассказываю про Сасори. Всё что знаю, всё что прочитал в изначальном досье. Алваро интересуется, не оставил ли я следов в «Сфере». Усмехаюсь ему. Предлагаю поискать. Он барабанит пальцами по столу. «Ладно, Итачи, – говорит. – Поверю на слово. И позвоню. Завтра». На следующий день он на самом деле звонит мне, и я поражаюсь, как быстро и чётко он работает. Уже побывал в участке. Переговорил со следователем. Встретился с Сасори и даже передал его дело в суд. Процесс через два дня. Сасори пойдёт как свидетель. В потоке других свидетелей, так же взятых в общем замесе. Обычно парни после суда отправляются на обязательные работы или, что сейчас происходит намного чаще, возвращаются в изолятор до следующего разбирательства. Но у них нет адвокатов. У Сасори есть, и Сасори поедет домой. Так он говорит, и я изо всех сил стараюсь ему поверить. В этот же день в город по одному возвращаются не дождавшиеся нас ребята. Вечером мы собираемся в нашей квартире. В офис теперь лучше не соваться. Пока Сасори не с нами, будем встречаться так. Когда он будет дома... Мы старательно обходим эту тему. Каждого из нас тянет на Побережье. Никто не хочет больше задерживаться в городе. Никто не хочет ждать. Ну, разве что кроме Дэя. Мы чувствуем друг друга остро и ясно, как никогда раньше не чувствовали. Сосредоточившись, я могу услышать, как бьётся сердце любого из них. Любой из них, сосредоточившись, может услышать, как бьётся моё. Это – ещё одна побочка наших трансформаций. Или награда. Ещё один дар мира, который никогда не был нашим, но в котором мы все когда-то кем-то были. Никто из нас больше не связывает себя с той своей версией, не катается по земле и не вопит о том, что никогда бы не сделал того, что делал там. Мы не связываем себя с ними. Мы просто берём то, что можем взять, и становимся собой чуть больше. Только и всего. И мы по сути всё уже решили. Но убедиться, что Сасори в безопасности мы должны все. Все вместе. При этом нас по-прежнему несёт от новых способностей, и мы не можем не тренироваться. Мы как заведённые механизмы, забывшие, что такое тормоз. Поэтому весь день перед судом проводим на заброшенном аэродроме, который Сасори как-то показал Дэю, во время их первой прогулки по Восточным холмам. Ебашим друг друга крыльями заржавевших самолётов. Разносим там всё в пух и прах. И пока отрываемся, я фантазирую о том, что может ждать Коноху, как бы она сейчас ни называлась, если что-то пойдёт не по плану. Не по нашему плану. Дэй тоже об этом думает. Поздно ночью, перед тем как разойтись, он напоминает всем, что на Побережье мы должны быть предельно сдержанны. Мы придём, чтобы забрать своё, говорит, а не чтобы уничтожать чужое. Парни соглашаются, усмехаясь. Конан делает маленький бумажный самолётик и расшибает им стену заброшенного аэровокзала. Утром, в день суда, мы с Дэем почти не разговариваем. Он рисует что-то в своём блокноте, устроившись на нашей кровати, я открываю вирт, листаю новостные каналы и узнаю об аресте Дэйчи. Вчера вечером. Пока мы сгибали и голыми руками ломали проржавевшее железо. В паре километров от нас. Свидетели пишут, что там было много крови. Бордовые лужи на мостовой. Выбитые зубы. Вырванные с мясом штанги из губ. Мы могли помешать. Мы могли втоптать в землю тех, кто ломал ему кости и защёлкивал на запястьях наручники. Мы. Могли. Я сжимаю зубы и в кои-то веки загружаю рабочие программы. Открываю демо-версию Ангела. Пейн хотел, чтобы я про него выяснил. Узнал как можно больше. Я ни разу не прикоснулся к тому, что скачал тем вечером, когда он меня... Или – я его. Интересно, если бы он захотел снова, сейчас, чтобы я с ним сделал? Надеюсь, не убил бы. Рассматриваю демку Тоби. Кто придумал этот образ? Неужели Акихиро? Фиолетовые глаза, обрамлённые густыми ресницами, острые скулы Нагато, пшенично-рыжие волосы. Не такие рыжие, как у Пейна... Но всё же. Риннеган. Тот, кто владеет Риннеганом, может стать либо богом-создателем, творцом гармонии и равновесия, либо же владыкой Армагеддона, сметающим миры со своего пути. С какой из двух версий имеем дело мы? Не похоже, что с первой. Поворачиваюсь к Дэю. Замечаю улыбку в уголке его рта. Ну уж нет, думаю, мне есть за что драться. И вздрагиваю от телефонного звонка. Хватаю смартфон, вскакиваю на ноги. Алваро. – Здравствуй, Итачи. Можешь нас всех поздравить. С твоим парнем всё в порядке. Я только что накормил его обедом, отвез на станцию и посадил в поезд метро. Вещи ему вернули. Я оплатил его счёт за телефон, так что можешь даже его набрать. НАНО сегодня глушит связь в метро, но вирт работает. У меня внезапно кружится голова. Кажется, до этого момента я всё же не верил, что у нас получится. И уж тем более не верил, что получится так легко. – Алваро, – голос немного дрожит, так что мне приходится вдохнуть поглубже. – Я даже не знаю, как вас благодарить. Если будут какие-то проблемы с сетью, с железом, с доступом, ну, мало ли куда, если надо будет что-то узнать... Смешок на другом конце. – Меня уже отблагодарили. Ты даже не представляешь, как. Хотя, может, и представляешь. Я не прочь получать такие благодарности чаще, так что... если что-то вдруг понадобится – звони. Держу пари, он там подмигивает. Выдыхаю. Поспешно прощаюсь с ним и открываю наш с Сасори канал в вирте. Он отвечает сразу. Слышу, как шмыгает носом. – И... тачи... – Слушай меня, – говорю быстро. – Как будешь на Востоке, сразу ко мне. Домой не заходи. Успеешь ещё. Сначала надо поговорить. – Конечно, конечно, я пулей, – соглашается он, бормочет что-то ещё, нечленораздельно почти, как заведённый, и теряется где-то в стуке колёс. Дэй откладывает блокнот. Не хочется его расстраивать. Но надо же сказать. Я смотрю ему в глаза. – Дэй, мы ведь так и не придумали, как вернуть ему память. Он бросает на меня хитрый взгляд. Улыбается из-под чёлки дерзко и весело. И вдруг выдаёт: – Я думаю, мне надо просто с ним переспать. Я невольно открываю рот, но сказать ничего не успеваю. – В смысле заняться сексом, – поясняет он. Серьёзно так поясняет. – Вспомни, как было с тобой. Одних моих объятий хватило. Очень крепких, правда. Но с ним объятия не прокатывают. Даже крепкие. С ним нужна ударная артиллерия. То есть – секс. Секс, блять? Секс? Я бросаюсь на него и всем телом подминаю под себя. Сжимаю коленями бедра, закидываю руки за голову и прижимаю запястья к подушке. Склоняюсь к самому лицу. Чувствую его тёплое дыхание на своей щеке. – Ты серьёзно? – спрашиваю, касаюсь языком уголка его губ. Придавливаю слегка. Отстраняюсь, чтобы видеть лицо. Он прикрывает глаза. Губы подрагивают в дразнящей улыбке. – Ну а что такого? Это ж ради дела. – Ради дела, блять?! – я как следует встряхиваю его за плечи и снова вдавливаю в кровать. Ложусь на него целиком. Раздвигаю колени ногами, так чтобы пах к паху. Вдыхаю запах его волос, едва ощутимый аромат спелой черешни, сосновой смолы, горячего солнца. Впиваюсь ртом в шею. Схватываю кожу и чуть ли не всасываю в себя, болезненно, медленно, тянуще сладко. Расчерчиваю кровоподтёком. И ещё одним, чуть ниже. И еще, цепочкой до ключицы. И под ней. Медленно, размеренно, не спеша, продолжая удерживать его руки откинутыми на подушку. Слышу сдавленный стон. Своё имя на его губах. На языке. Где-то в глубине его горла. И-та-чи. Почти на всхлипе в конце. И-та-чи. Так не просят уже, так – вымаливают. Боги, я что совсем псих? Чокнутый, блять совсем? Ебанутый? Жгу костры в убежище, трахаюсь с Пейном в своих безумных снах, ношусь по городу, как сумасшедший, швыряюсь железом на аэродроме. Вечером падаю в постель, обхватываю его, как обхватывал плюшевого мишку в шесть лет, и засыпаю как убитый. Я когда с ним в последний раз? Голову ведёт от жгучего острого желания и от нежности, которая не даёт взять его вот так, сразу, заставляя касаться, гладить, трогать, ртом, руками – ласкать. Цепляю пальцами свободной руки края его майки, отпускаю запястья, тяну её через голову. Стягиваю наконец. Отбрасываю в сторону ненужную тряпку. Он дрожит под моей ладонью, дышит сбивчиво, торопливо подставляет острые ключицы, твёрдые, как мелкие камешки, соски, сразу и всего себя. "Не спеши, – шепчу. – Тише, тише, Дэй". Целую, прикусываю, сжимаю. А если так? Если здесь? Стонет, уже не сдерживаясь, всхлипывает моим именем, впивается пальцами в спину, толкает вниз. К поясу джинс, к накрепко защёлкнутой кнопке, к молнии, что не поддаётся сразу, и мне приходится цеплять и дёргать её снова и снова, продолжая целовать, водить языком по линии от пупка к паху, заставляя гнуться сильнее, дышать громче, запускать руки в мои растрепавшиеся волосы, сжимать затылок трясущимися пальцами. Хотеть. Так невозможно, так невыносимо хотеть. Моего рта, губ, языка – там. Стаскиваю, наконец, непослушные джинсы вместе с бельём, освобождаю ноги, развожу колени в стороны. Подталкиваю его, горячего, потного, вздрагивающего от каждого моего прикосновения, чуть выше на подушки, припадаю лицом к животу, соскальзываю вниз, чувствую его жар, трусь лбом, щекой, губами по пульсирующей коже, по выступившим венкам. Мягким и влажным – по сухому и твёрдому. И обхватываю, наконец, жадно, открытым ртом, красными всполохами перед глазами, кружу языком вокруг головки, смачиваю и – нет, не могу удержаться – беру сразу, почти целиком, заполняю себя им, выпускаю и заполняю снова. Облизываю, ещё крепче обхватываю губами, снова облизываю. Специально не глотаю слюну, чтобы стало совсем мокро, скользко, хлюпающе и до одури пошло. Чтобы он тоже это слышал, и отлетал от того, что слышит. Дико хочу, чтобы кончил так, со всем этими звуками, оставаясь у меня во рту, не в силах произнести моё имя, срываясь на первом слоге. Он словно взлетает куда-то вверх, руки, что путаются в моих волосах слабеют, пальцы безвольно скользят вдоль спины. Ещё пытается схватиться за мои плечи – но не может уже. Больше не может. Так и должно быть, успеваю подумать, вот так – остро, стыдно, с вылетающим из груди сердцем, с солёным потом на лбу, с тягучим вкусом яблочных косточек на языке. Сглатываю наконец. Расслабляюсь. Ещё немного удерживаю его во рту и медленно выпускаю. Слизываю с головки последние капли, приподнимаюсь на локтях. Лёгким движением переворачиваю на живот, тёплого, беспомощного, послушного. Приподнимаю бёдра, ставлю на колени, так, как люблю больше всего. Рёбрами ладоней раздвигаю ягодицы. Растягиваю то языком, то пальцами, пока он ещё не до конца пришёл в себя. Приподнимаю еще чуть-чуть, рукой упираюсь в поясницу, чтоб прогнулся сильнее, чтоб совсем легко было, удобно совсем, и вхожу, наконец, короткими рывками. Прихватываю рукой длинные шелковистые пряди, запрокидываю голову, заставляю изогнуться в руках, подняться, прижаться затылком к моему плечу. Держу так, не давая снова опуститься вниз, опереться на ладони. Двигаюсь, оставаясь внутри, вздрагивая от наслаждения, волнами расходящегося по телу... Потом мы лежим с ним на смятых простынях, липкие от пота, пропахшие сексом как 16-летние подростки, горячие, опустошённые, без сил. Лежим и слушаем, как трезвонит дверной звонок, раз за разом взламывая густую, оплетающую нас тишину. – Итачи, – хрипло зовёт Дэй, – Итачи, – возит рукой по моей щеке, – открой ему. Нельзя, чтобы он подумал, будто нас нет. – А хочется, – с трудом подбираю слова, будто заново учусь говорить. – Пиздец как хочется, Дэй. Перекатываюсь на бок. Сажусь. Цепляю на полу джинсы, кое-как попадаю ногами в штанины. – Ты как, сможешь встать? – спрашиваю, поднимаясь. Он стонет, рука безвольно свисает с кровати, хочется поймать за запястье, запустить в рот пальцы, облизывать, целовать. – Смогу, – говорит. – Если ты откроешь ему... Я застёгиваю джинсы, подхватываю майку. – Не спеши, – говорю. – Правда, можешь не торопиться. Одеваюсь на ходу. И на ходу же понимаю, что прихватил не свою вещь. Что это майка Дэя. Что она мне мала и что Сасори сразу поймёт, чем мы тут только что занимались. Можно подумать не понял бы, если бы я был в своей. Усмехаюсь и открываю дверь. Открываю дверь и холодею внутри. И это про него Алваро сказал «всё в порядке»? Стоит втянув голову в плечи, дышит, как затравленная собака, подбородок трясется, руки тоже. – Итачи, – шепчет, испуганно заглядывает мне за плечо. – Ты один? – Нет, блять, – хватаю его за ворот куртки, затаскиваю в коридор. – С ментами и наручниками. Тебя ждём, дебила, чтобы засадить снова. Раздевайся, блять. Стягиваю с него куртку, бросаю на вешалку – Сасори! Привет! – Дэй вываливается из комнаты. В моей футболке, свободно болтающейся на нём. Прислоняется плечом к стене. Всё ещё потный, горячий, до донышка пропахший мной. – Ну наконец-то! В глазах Сасори мелькает что-то отдалённо похожее на любопытство. Он переводит взгляд то на меня, то на него, дёргает уголком рта. – Вы трахались, что ли? – спрашивает бесцветным голосом и приваливается спиной к стене. Медленно съезжает по ней на пол. – Трахались тут, пока я там, пока меня там, – бормочет невнятно, моргает ресницами, размазывает слёзы по щекам. Я откидываю со лба растрепанные волосы, толкаю его в бедро ногой. – И вот с этим, – говорю Дэю, – ты собирался заняться сексом? Вот с этим, да? Надеюсь, мои слова приведут Сасори в чувство, но он только всхлипывает и кивает головой. Словно соглашается: вот с этим точно нельзя. Я не могу это больше терпеть. Ни секунды не могу. Меня ведёт от этого во все стороны, я начинаю забывать, как только что пах Дэй, как я брал его... Наклоняюсь над Сасори, хватаю его за ворот рубашки, сжимаю ткань в кулаке и рывком, одним движением ставлю на ноги. Встряхиваю как следует. – Очнись, – ору. – Приди в себя уже. Он виснет у меня на шее, шепчет: "Прости, ну прости, пожалуйста", и мне ничего не остаётся, как обнять его. Прижать к себе и тащить в кухню. Там я усаживаю его на стул и отхожу сразу. Как будто боюсь этой его потерянности, покорности, мутного какого-то смирения, что стоит на дне его глаз. Наливаю чайник, ставлю на плиту, начинаю нарезать хлеб, методично вожу ножом, лишь бы не видеть, как он, сгорбившись, сидит на стуле, не думать лишь бы, что вот так, таким вот я хочу его бросить. Дэй приваливается ко мне сбоку, как будто невзначай прижимает ладонь к паху, отводит и тут же упирается в меня бедром. Блять, Дэй! Я откидываю голову назад, ловлю воздух ртом и спиной слышу, как Сасори перестаёт дышать. Дэй забирает у меня нож и хлеб, снова опускает руку, сжимает поверх джинс, поглаживает раскрытой ладонью – вверх, вниз. Меня уводит куда-то в сторону, я не понимаю, нахуя Дэй это сейчас делает, чувствую только, что вспыхиваю, как спичка, что ещё чуть-чуть и мне станет совсем хорошо и вдруг слышу голос Сасори. – Вообще-то я вас вижу, – глухо, но чётко произносит он. Дэй отдёргивает руку и живо оборачивается к нему. – Правда? Я продолжаю стоять спиной, пытаясь справиться с охватившим меня возбуждением. А Дэй смеётся беспечно, стаскивает чайник, ставит чашки на стол. – И как тебе видеть живых людей? Ну как мы, чокнутых, свободных и думающих, как бы ещё потрахаться? Сасори шмыгает носом. – Убить охота, – бросает зло. Дэй снова смеётся. – Иди сюда, – зовёт меня. – Он в порядке. Целый. Просто потрёпанный чуть-чуть. Я наконец могу повернуться к ним. Подойти и сесть за стол. – Дэй, – говорю, – ещё раз так сделаешь... при ком-нибудь... – и замолкаю, потому что... да похуй, пусть сделает. Мне же, блять, понравилось. Смотрю на Сасори. – Значит так, – начинаю, но он вдруг падает грудью на стол, чуть не сшибая на пол наши чашки и хватает меня за запястье. Сжимает изо всех сил. – Нет, Итачи! – срывающимся голосом, хлюпающими в горле слезами. – Ты не можешь меня здесь бросить! Вы не можете. Нет! Я с вами поеду. Дэй пытается усадить его на место. – Тише, – просит, – тише. Никто же не бросает, никто. Он вроде слышит его, но смотрит только на меня. – Я пытался! – почти кричит. – Я правда пытался почувствовать себя кем-то другим. Каждый день, пока был тут, в городе, и когда сидел в камере... Я по-разному пробовал! Дэй вдруг отпускает его. Вытягивается струной. – Что ты сказал? – спрашивает. – Только что? Сасори наконец отпускает мою руку, поворачивается на его голос. – Сказал, что пытался. Пока сидел в камере. Ну, вспомнить... Дэй подскакивает на стуле. Бьёт себя ладонью по лбу. – Дебиииил! – стонет. – Я дебил, Итачи! Он и не смог бы! Не смог! Потому что вспоминать нечего! Ему. Нечего. Вспоминать. С грохотом откидывает стул, мечется по кухне, кусает губы. Я таращусь на него во все глаза, опять нихуя не понимаю. – Он, – тычет в Сасори пальцем, – просто не может помнить то, чего нет! Его воспоминаний как таковых не существует. Они все – все, понимаешь! – собраны в одном месте! Сидят себе в камере, строгают деревянных кукол! Они вполне себе живые! И принадлежат живому человеку. Который больно, между прочим, кусается и бьёт по лицу наотмашь бывших напарников. Хохочет как ненормальный, поднимает стул, усаживается на него. – Он же сам себя запер, мой данна. В месте, которого нет ни в пространстве, ни во времени. Помнишь, я тебе рассказывал? Что-то типа узелка на ткани реальности, карманная, блять, вселенная. И сидит там. И хуй до него достучишься. И он ни до кого – не может. Я, кажется, начинаю понимать. Хотя логически в голове это ну никак не укладывается. Не ложится, блять, и всё тут. – Но Сасори же тебя нарисовал, – говорю, – тогда... нездешним... Дэй отмахивается. – Он художник. Может, херакнуло его. Мной. Тем более что я буквально сразу, после него со своим данной и встретился. Тот меня найти пытался. А значит, связь между нами уже была. Может, поэтому. Сасори хлопает ресницами. Беспомощно открывает и снова закрывает рот. – Я здесь вообще-то, – бормочет, и мы разом сосредотачиваемся на нём. – И что нам делать, Дэй? – спрашиваю, не надеясь на ответ. Потому что какой ответ тут может быть? Но Дэй явно сдаваться не собирается. Он сжимает мои пальцы, в глазах – сотни маленьких белых птичек с окровавленными крыльями. – Я давно не пытался туда попасть. Но с тобой, думаю, смогу. Ты же умеешь одним взглядом зашвырнуть человека куда угодно. Если я сосредоточусь на том месте, а ты толкнёшь меня туда... Ты толкнёшь, а я прихвачу с собой Сасори, если мы сделаем это вместе, у нас точно получится. Они встретятся! И... – он переводит дыхание. – Что-то произойдет. В конце концов, других вариантов у нас нет. Сасори впивается пальцами ему в руку, чуть ниже локтя, так что костяшки белеют. – Я готов, – шепчет возбуждённо. – Готов! Мне не страшно. Я подхватываю Дэя за другую руку, сжимаю его ладонь. – Ты тоже тот ещё создатель Вселенных, – говорю. – Так что давай. Попробуем! Смотрю на него и сквозь одновременно. Тяну между нами тонкую, звенящую нить, скручиваю ее в пружину, так, чтобы совсем крепко, чтобы мы с ним стали одним целым, чтобы сомкнулись лбом ко лбу, сердцем к сердцу. Заворачиваю её до упора, как винт, всматриваюсь в его расфокусированный взгляд, в ставшее пустым и чужим выражение лица, в полуоткрытый рот, замечаю такого же отлетевшего Сасори рядом... и отпускаю. Сжатая мной пружина отскакивает с треском, как бритва рассекает пространство, и мир словно заходится в пронзительном визге, на том самом уровне децибел, от которого рвутся барабанные перепонки. Я разжимаю пальцы, выпускаю руку Дэя и прижимаю ладони к ушам, краем глаза наблюдая за тем, как в треснувшем, подобно разбитому стеклу, пространстве то же самое делают Сасори и Дэй – зажимают уши. Секундой позже меня накрывает столь же пронзительной тишиной. Ещё секунду я болтаюсь в кромешной темноте и думаю, что совсем ослеп. Ослеп и, может быть, даже умер. Так и не вернув Пейна домой. Я думаю, что умер, и вижу, как темнота расступается передо мной, обнажая низкие своды небольшой пещеры, присыпанный гравием пол, и стену, в которую я пялюсь – с длинными полками в несколько рядов, на которых в самых разных позах лежат, стоят и сидят маленькие зубастые чудовища – куклы Сасори. Я вспоминаю, как кто-то, кто не был и в то же время был мною, стоял под сводами этой пещеры, смотрел упрямо и зло и обещал убить. Убить кукольника, что прямо сейчас медленно, миллиметр за миллиметром, поднимается из-за заваленного деревянными телами стола. Словно в замедленной съёмке. Под чьё-то сбивчивое дыхание рядом со мной. Я оборачиваюсь и вижу, так же припадающего к стене Дэя с повисшим на его локте Сасори. "Получилось", – шепчет Дэй, и лишившийся скорости мир наконец срывается с места. Сасори вскакивает из-за стола. – Какого хера? – орёт, вскидывает правую руку и в его сильных тонких пальцах я замечаю острую пластину лезвия, которым он размахивает почти не глядя, в нескольких метрах от нас. – Ты кого сюда притащил? Сасори, тот что наш, пятится за спину Дэя и сжимается там в комок. А Дэй... Дэй делает шаг вперёд, прямо навстречу съехавшему с катушек маньяку с бритвой в руке. – Тебя. В первую очередь, – твёрдо произносит Дэй. Сасори выбрасывает руку с лезвием в сторону Дэя. Губы растягиваются в злой усмешке. – Меня? Да ты его видел? Этого? Да ты оглянись, Дэй. Это. Не Я. И делает шаг навстречу. Всё с той же вытянутой рукой. Я, наконец, отлепляюсь от стены и ступаю в полосу падающего от настольной лампы света. Прикрываю Дэя плечом. – Здравствуй, Сасори, – говорю. – Ооо, – ухмыляется он. – Учиха! Ну здравствуй, выродок! – шипит. – Вечность не виделись, тварь! Дэй вздыхает. Тяжело, расстроенно. Я спиной чувствую его горечь и разочарование. – Ты ж хотел, чтобы мы вспомнили, – тянет. – Ты ж мне сам говорил: "Затащи его в постель, Дэй! Трахни его!" Что с тобой, блять, произошло, пока меня не было? Сасори по-прежнему держит лезвие перед собой. – У меня вечность прошла с тех пор, – бросает сквозь зубы. – Миллиард вечностей. Больших и маленьких. А может и больше миллиарда, если судить по тому, как выглядит моя бледная копия из вашего грёбаного мира. Дэй оглядывается на нашего Сасори. – Не так уж и плохо выглядит. Испуганно только. Да и то чуть-чуть, – подмигивает Сасори и тот вдруг подтягивается весь, расправляет плечи, выныривает из-за его спины. Рассматривает себя, стоящего напротив, мальчишеское лицо, чуть вздёрнутый нос, всклокоченные ядовито-красные волосы, заглядывает в ледяные глаза. Осторожно смотрит, но с явным любопытством. – Я не думал, что ты младше меня, – замечает. Сасори напрягается. Крепче сжимает лезвие. – Не подходи ко мне, – цедит сквозь зубы. – Вы, все, стойте на месте. И ты, Учиха, стой. Тронешься – и я засажу эту штуку под рёбра Дэю. Я метко кидаю. Натренировался. А ты, Дэй, слушай сюда. Я. Передумал. Странно, что ты сам не догадался. Мне казалось, ты поумнел. Я передумал. И перестал беспокоить тебя. Не лез в твои сны. Не долбился в твою голову. Оставил тебя в покое. Ты, блять, этого что ли не заметил? Дэй улыбается виновато. – Мне как бы некогда было заметить... У нас там такое происходит... Ты бы знал! Сасори дёргает плечом. – Я вами больше не интересуюсь. Вы там что-то сломали внутри вашего треклятого города. Или город что-то сломал внутри вас. Неважно. Но после этого у меня тут всё настроилось. Ничего больше рушится и не трещит по швам. Я больше не боюсь, что эта пещера разлетится на куски и я разлечусь вместе с ней. Мой мир в абсолютной, блять, нерушимой норме. Так что мне больше не нужно тело этого вашего переростка, чтобы жить дальше. И уж тем более – жить в Ньютауне. Дэй подаётся вперёд, я едва успеваю придержать его за плечо. – Ты о чём? – спрашивает с неподдельной тревогой в голосе, а Сасори хохочет ему в лицо. Будто издевается над ним. Я невольно сжимаю кулак. – Дэй, да ты глупее, чем я думал! Даже со своей вернувшейся памятью. Машет рукой сторону нашего Сасори и выкрикивает: – Мне не нужно тело этого переростка, чтобы жить дальше. Понял? – Ты мне врал что ли? – голос Дэя звучит испуганно и рассержено одновременно. – Когда я был здесь, ты мне врал? Про спасение мира, про то, что мы типа творцы и демиурги, что ты хочешь нам помочь? Ты что просто тело его хотел, всего его вот так, целиком, и всё? Стать им хотел? Подменить его душу своей? – Конечно, – усмехается он. – А ты что думал? – Но это невозможно! – взрывается Дэй, и я вижу, как его рука ныряет в карман джинс. – Мы можем только вернуть память о том, кем были когда-то, память и часть способностей, которыми обладали. Не все даже! Только часть. Потому что мы – не они! И уж точно не тела для них! Сасори кривит рот. – Это тебе только кажется, Дэй. А на самом деле тела. Сосуды. Так просто не пролезешь, конечно. Не просочишься. Но если сделать надрез, – взмахивает рукой, лезвием чертит тоненькую полоску в густом спёртом воздухе между нами, растягивает губы в садистской усмешке. – Сделать надрез и вдохнуть туда немножко воспоминаний о другой жизни, совсем чуть-чуть, капельку, как надрез этот начнёт расти, расширятся и станет хорошей такой щелью – заливай чем хочешь! Но ты об этом лучше Нагато расспроси. О телах и душах. Когда он вернётся. Он тебе всё объяснит. Подробно. Я же не собираюсь. Хохочет звонко, размахивает рукой с ножом с такой скоростью, что я не могу проследить глазами. А мы то думали, что стали быстрыми. Что победили законы гравитации. – Понял теперь, – это он уже мне, – что я не промахнусь, если захочу садануть ему под рёбра? Так что не дёргайся. Все – не дёргайтесь. Забирайте этого своего, – кивает в сторону нашего Сасори, – и съёбывайте. Мой мир не разваливается больше. А на ваш мне похуй. Всё равно ему пиздец. Скоро. Я по-прежнему придерживаю Дэя за плечо, и его ярость обжигает мою ладонь. Но меня сейчас не это пугает. Меня пугает сама пещера, которая вдруг начинает шевелиться, сдвигаться и закручиваться тонкой, пока едва ощутимой спиралью. – Сколько у нас времени здесь? – стараюсь спросить тихо, но получается громче, чем хочу, почти раскатом под низкими сводами. Дэй вздрагивает. – Нисколько почти. Ответ Дэя встряхивает нас всех. И меня, и Сасори. Нашего. Он вдруг делает ещё один шаг и так же громко, как я мгновение назад, задаёт свой вопрос: – Какого хуя ты тогда меня так боишься? Кукольник успевает только скривить рот, а Сасори уже срывается с места и, грудью, бросается прямо на выставленную вперёд руку. Словно самоубийца с крыши высотки. Я не успеваю ничего. Я вижу только, как тонкая сталь лезвия рассекает его в районе солнечного сплетения и кровь брызгами застывает вокруг внезапно обмякшего тела, повисшего на плече обезумевшего маньяка. И ещё вижу, как Дэй выхватывает руку из кармана и швыряет в их сторону пластилиновый шарик, окрашенный красным. Вижу, как шарик взмахивает белыми крыльями, и слышу, как с грохотом разлетаются своды пещеры. Меня подкидывает куда-то вверх и сразу же вниз. Я врезаюсь лбом в столешницу и вскакиваю со стула. Дэй и Сасори лежат головами на столе. Оба в отключке. Только из открытого рта Сасори, прямо на стол, под локоть Дэя и под его лежащую на локте щеку льёт и льёт кровь. Я хватаю Дэя за плечи, оттаскиваю от стола, разворачиваю лицом к себе, впиваюсь губами в мокрый холодный лоб, прижимаю к груди и не слышу стука его сердца. Совсем не слышу. – Дэй, Дэй, блять! Трясу его. Нет! Не может этого быть! Не может! Не сегодня. Мне совсем нечем дышать, в лёгких остро и колко, словно их начинили стеклом и сквозь него никак не прорваться кислороду. Глаза щиплет, засыпает сухим песком, веки вспыхивают чёрным пламенем, а я прижимаю его к себе и оседаю куда-то на пол. Стукаюсь затылком о кухонную плиту. Плита? Кухня? Наша с Кисаме разъёбанная двушка? И вот это всё? Здесь? Невозможно! Я снова трясу Дэя, снова и снова трясу его за плечи, почти теряю надежду, наотмашь бью по лицу – и на этом ударе он вдруг вздрагивает и начинает кашлять. Он начинает кашлять, а я дышать. Видеть. Слышать. И реветь. Реветь как ребёнок, пока он сгибается пополам и отплевывается. От него вдруг пахнет порохом и едким дымом, он упирается ладонями в пол и, не глядя в мою сторону, поднимается на ноги. Он смотрит только на стол и на Сасори. Пусть смотрит куда угодно. Главное, что здесь. Со мной. Рядом. Я всё ещё рыдаю, и сгибаюсь уже сам, разгибаюсь и сгибаюсь снова. Захлёбываюсь слезами, соплями, слюной. Похуй. Главное, что он встаёт. Он встаёт и сразу бросается к Сасори, отрывает его голову от столешницы, херачит по щекам. – Итачи! – орёт. – Дай воды! Я не понимаю, зачем. Не понимаю, зачем мёртвому вода, но как-то отталкиваюсь от пола, нашариваю рукой кран, нажимаю, пытаюсь найти чашку, но он уже тащит Сасори сам, заталкивает головой в раковину, прямо под струю воды, прижимает плечи. Тот трясёт волосами, плюётся, ударяется обо что-то виском и заходится то ли в плаче, то ли в хрипе. Дэй тянет его на себя, скрещивает на груди руки, упирается спиной в стену. – Я тебя держу, – говорит. – Крепко держу. Не бойся. Я не отпущу. Я никогда не отпускаю. Давай только... Сядем. Посидим чуть-чуть. Я вижу, как они опускаются на паркет. Дэй, всё ещё обнимая его, прислоняется спиной к кухонной панели. Поднимает голову и встречается со мной взглядом. – Ты что, плачешь? – спрашивает растерянно. – О чём? У меня снова подкашиваются ноги. Вечером в квартире собираются остальные. Мы сидим на полу в комнате Кисаме рядом с диваном, на котором, под завязку накачанный НАНО-таблетками, свернувшись клубком, спит Сасори. Время от времени кто-нибудь из нас трогает ладонью его пышущий жаром лоб. Мы решаем остаться ещё на пару дней. На три дня. Может, четыре. Или даже больше. Мы решаем остаться насколько потребуется. Чтобы он успел привыкнуть к новому себе.