После взрыва

Оттоптал все твои ноги, Мои пальцы у виска. Под рубашкой струи пота – Не умею танцевать. Я не знаю, что поможет, Начинаю вспоминать, Как я двигался свободно, Когда я встретил тебя. Лауд

Мы на самом деле начали заниматься каждый день. Всю неделю, вставая вечером из-за рабочих столов, мы, не сговариваясь, шли на полигон. Тренировались под открытым небом. Гай с мальчишками почти перебрался в спортзал, во всяком случае вечерами они занимались под крышей, мы же кайфовали от осенней прохлады. И друг от друга. Без соплей и поцелуев, как он и сказал, но кайфовали. Каждый раз, вставая напротив него, я говорил: "Ну давай, удиви меня" – и он неизменно удивлял. И своими реакциями, и гибкостью тела, и тем, как быстро всё схватывал. Быстро и жадно. Я сказал ему, что нельзя просто прийти и освоить систему, и, кажется, ошибся. Возможно, НАНО-препараты на самом деле пересобрали его тело заново. Не просто срастили кости и восстановили работу внутренних органов, но и обновили полностью. Скинули до заводских настроек. Как будто не было ни наркоты, которой он не гнушался в свои семнадцать, ни алкоголя, ни уличных драк с оставшимися от них шрамами и "вот сюда лучше не бить". Он был чистым. И всё, что я показывал ему, легко ложилось и встраивалось в эту чистоту, заполняло её, насыщало, расцвечивало яркими красками. Я любовался им и узнавал ещё с одной стороны. Не в статике, как неподвижное тело под моими ладонями, а в движении, в скорости, в ритме, в энергии. И как же меня от этого вело! Какие восхитительные фантазии рождало! По ночам, перед тем как заснуть, я представлял себя с ним – в постели, на пляже, на полигоне, на полу в моей гостиной, на столе в кабинете, в душевой отеля... Представлял, пока не доходил до той точки возбуждения, после которой оставалось только вскочить и метнуться в ванную, вжаться спиной в холодный кафель и кончить уже наконец – потому что не кончить равно умереть. Я никого и никогда ещё так не хотел, какой-то дикой, животной своей частью – исступлённой, голодной, неудержимой. Интересно, что бы он сказал, узнав об этих моих ночных приключениях. Впрочем, он и так знал. Однажды, всё-таки уложив его на лопатки, прижимая запястьями к татами, удерживая так, я сказал: "Не злись. Это чистой воды случайность. Ты показываешь результаты, которых я и представить не мог". Он слегка повернул голову, улыбнулся, демонстрируя ямочку на щеке, зная, что, я теряю ориентиры, когда он улыбается так, и заметил: "Представь, что я показываю не результаты. Представь, что я показываю себя. Тебе. Чтобы ты вообще перестал спать, пока я дрыхну, закинувшись синими таблетками". Я отпустил его руки, перекатился на спину, сел. Ничего ему не ответил. У меня больше не было сил на флирт. Я слишком сильно его хотел. Но ещё сильнее – любил. Всё-таки сильнее. А он продолжал показывать результаты, точнее себя – мне. В работе тоже. Потому что программа, над которой мы – такие гениальные – безуспешно бились долгое время, с ним не писалась даже – летела. Так летела, что я не успевал осознать, что именно мы сделали сегодня, а что вчера. Я вообще не всегда понимал, что именно мы делаем. К нам, конечно, подключились Канкуру и Темари, а потом и целая команда лучших программистов Южного архипелага, мастеров, о которых в НАНО могли только мечтать. Но даже после этого дело было не в них, а в нём. Словно он замыкал "Лурк" на себе. Словно писал его своими нервными окончаниями. К тому же, какими бы крутыми ни были люди Гаары, вирт им создать не удалось. Вирт сделал он и его парни. Это они создали аналог "Сферы", которым пользовался весь Свободный мир, создали, усовершенствовали, поддерживали в рабочем состоянии. Странно, что пока он не появился здесь, пока не начал с нами работать, я почти не думал об этом, а если и думал, то вскользь, практически не связывая вирт конкретно с ним. С ним я связывал передел Востока, нелегальное оружие, проституцию, наркотрафик, парня, распластанного на заплёванной мостовой, голову информатора в полиэтиленовом пакете... ядовитый туман в тёмных переулках. Даже когда увидел то фото, сделанное Леви на телефон. В тот момент, когда моя интуиция шепнула мне: "Стой, сэмпай, ты же слышишь, слышишь себя сейчас" – я отмахнулся от неё. Нет, не слышу. Просто на открытую шею ведусь. Надо было оставить на ней два незаживающих алых шрама, чтобы понять. Понять, как надо смотреть, если хочешь по-настоящему видеть. С альфа-версией Лурка мы закончили за неделю. Пейн, возбуждённый, горячий, как раскалённый песок, сразу же загрузил её в вирт. Ему не терпелось. Ему хотелось проверить сразу и на живом. Лурк чуть не сломал канал, чуть не ушёл в сеть, чуть не вырвался из-под контроля. Чересчур агрессивный малыш, едва управляемый, практически неуловимый. Мы бы упустили. Ребята с архипелага упустили бы тоже. Пейн, сияющий и довольный, удержал. Выгрузил. Хлопнул в ладоши. – Всё! Почти готово, – и, обернувшись к Шикамару: – Ты понимаешь, что нам надо докрутить? Шикамару кивнул. – А ты? – к вскочившему на ноги Наруто. Тот кивнул тоже. А дальше я видел только, как он подкидывает Наруто к потолку. Как виснет на нём Киба, как он хлопает по плечу Нейджи, как треплет розовые волосы Сакуры, и как она, по-девичьи доверчиво, упирается лбом ему в плечо. Комната мгновенно заполнилась визгом, криком, топотом, объятиями и смехом. И я наконец понял – у нас получилось. Мы сделали. Сделали что-то невероятное, невозможное, совсем новое. Мы первые, ещё никто до нас. Когда все чуть-чуть успокоились, попадали кто в кресла, кто прямо на пол, Пейн сказал: – Тут на день, максимум на полтора работы. Самим. Без наших южных друзей. Можешь дать им отбой, сэмпай. – А нам можешь разрешить отпраздновать, – радостно добавил Шикамару. – Точно! – подхватил Киба. – Нам нужен костёр, сидр и танцы! – вскочил с места и закружился между столов и стульев. – Танцы, сэмпай! Под красной-красной луной! Я попытался изобразить что-то исключительно серьёзное и строгое. – Может, отложим костёр и сидр до послезавтра, мы же не закончили ещё. – Да брось! – возмутился Пейн. – Мы его сделали. Осталось допилить и всё. Снизить градус агрессивности. Поднять уровень контроля. Ну не будь занудой! Пусть ребята оторвутся сегодня. "Дааа! – тут же подхватил стройный хор голосов. – Даа!" – Ладно, – я оттолкнул кресло, шагнул к двери. Окинул Пейна коротким взглядом. – Ты с нами. И услышал в спину растерянное: – В смысле? Настолько растерянное, что внутри как будто натянулось и разом оборвалось что-то. Тонкое-тонкое, такое, что, когда рвётся, непременно хочется плакать. И надо плакать. И чтобы, когда плачешь, обязательно кто-то обнимал. Из тех, кто в тебя верит, из тех, кто считает тебя своим и кого ты считаешь своим тоже. Я обернулся к нему. – В смысле – с нами. Костер, сидр, танцы под красной луной. Вот это всё. Мы, – обвел ребят взглядом, – Посёлок, потому что много кто ещё придёт, кроме нас, и ты. – Ну да! – сидящий на полу Наруто ухватил его за лодыжку и притянул к себе вместе с креслом. – Конечно, ты с нами! Мы и не думали праздновать без тебя! Нарастающий шум в комнате и голос Шикамару поверх, негромкий, но заставляющий замолчать остальных: – Может, ты просто не заметил, как стал одним из нас? А, Пейн? Может, и не заметил. Но мы – заметили. Пейн оглянулся по сторонам, улыбнулся растерянно. – Я вроде не особый поклонник... этих ваших... костров, – начал осторожно. Но я не дал ему договорить. – Это не обсуждается, – кинул через плечо и захлопнул за собой дверь. Он догнал меня на крыльце, когда я наклонился потрепать за ухом разомлевшего под осенним солнцем Паккуна. Щенок подрос, но хозяин из меня тот ещё, так что он сам находит себе развлечения, носится по Посёлку, спит то в лаборатории Цунаде, то вот здесь, на ступеньках в центре. Таскается с Наруто в отель. Прячется под кроватью Пейна. Вот и сейчас, завидев его, вскочил и уселся на пятую точку, мокрым носом в его сторону. Пейн наклонился тоже. Тоже потрепал за ухом. Выпрямился, повел плечом. Опустил глаза. Молчит. – Что-то не так? – спрашиваю как можно мягче. Вздрагивает губами. Поднимает глаза. Вскользь задевает взглядом. Отводит в сторону. – Я не уверен, сэмпай. Может, тут, в центре, вы и привыкли ко мне... Но... я ещё помню, как... И иногда на улицах... люди... – замолкает, снова опускает глаза. Изучает ступеньки. Я делаю шаг к нему, цепляю пальцами за подбородок. Смотрю в облачное небо его глаз. – Вот и прекратим это. Всё, что на улицах. Сегодня же и прекратим, – говорю. Большим пальцем касаюсь нижней губы, придавливаю по центру, совсем чуть-чуть, но он вздрагивает и невольно приоткрывает рот. Красные пятна проступают на щеках. – Иди сюда, – зову, и он послушно придвигается ко мне, будто только и ждал приглашения. Встаёт вплотную, так, что я чувствую жар его кожи сквозь ткань рубашки. Сколько раз мы были так близко друг к другу, и даже ближе – но как будто ни разу, словно впервые. С ним всё словно впервые, думаю, каждый раз как первый. Осторожно веду рукой по плечу, укладываю ладонь на шею, поглаживаю, ныряю в волосы, слегка сжимаю затылок и запрокидываю голову, не встречая сопротивления. Понимаю, что можно, что он тоже хочет, и припадаю губами к губам. Нежно, едва касаюсь языком сначала нижней, потом верхней, затем кромки зубов... Он подаётся навстречу, ловит мой язык своим, ведёт и отступает робко, позволяя мне – тронуть, попробовать, вспомнить на вкус. Нехотя отстраняюсь. Глажу по лицу, словно пытаюсь стереть красные пятна со щёк. Не пойму, каким он нравится мне больше – язвительным, дерзким, злым, или вот таким – испуганным, растерянным, не уверенным ни в чём. – Не засыпай, – говорю, – хорошо? Я зайду за тобой. Вечером. Кивает и, не оглядываясь, соскакивает с крыльца. Ловко приземляется на пятки, срывается с места. Паккун, взвизгнув, бросается за ним. Я провожаю их взглядом, поворачиваюсь к двери и натыкаюсь на Гая. Тот стоит в тени, скрестив на груди руки, давит спиной дверной косяк. Не знаю, давно ли стоит и видел ли его Пейн. – Ну всё, – ухмыляется, – сэмпай, сегодня трахнешь. Зуб даю. – Нахер мне сдался твой зуб, – отвечаю беззлобно. Плечом отодвигаю в сторону и слышу вслед: – Жаль, что не я. Я бы давно уже. Вставил. Мне так хорошо, что плевать вообще. Молча прохожу мимо. Возвращаюсь к парням. Кажется, выходил лишь потому, что знал – Пейн сорвётся следом. И мы поговорим. Не то что бы поговорили – больше. Ребята уже выключили панели, хохочут как ненормальные, носятся друг за другом, перепрыгивая через столы и стулья – хлещут мальчишеской энергией и восторгом после хорошо выполненной задачи. Разгонять пора, иначе разнесут тут всё. И я разгоняю. Навешиваю то есть новых задач. Отправляю Наруто к Теучи с заказом на сидр и что-нибудь съедобное, пусть Теучи сам решит, Кибе поручаю подготовить дрова для костра, Нейджи оповестить Посёлок, что у нас тут сегодня праздник, Шикамару озадачиваю аппаратурой и музыкой, Сакуру просто выталкиваю за дверь без задач. И наконец остаюсь один. Помню про Неджи, но всё же пишу сообщение про вечеринку на берегу и выкладываю в общий канал. И только после этого откидываюсь на спинку кресла и набираю Гаару. Вкратце рассказываю про завершение работы. Говорю, что доделаем сами. Благодарю за помощь. Он слушает, не перебивая. И только когда я заканчиваю, мгновение помолчав, спрашивает: – Ты точно уверен в парне, что работал с вами? – шелест песчаных дюн в голосе, обманчивый шёпот гремучих змей. – Он же из Ньютауна, сэмпай. Стоит ли подпускать врага так близко к себе? И к нам? Может, всё же убрать? Если не хочешь сам, стыдно или ещё что, я передам своим на материке. За чистоту отвечаю, никто ничего не узнает, никогда... наоборот. Говорить будут лишь о том, как он помог вам однажды и как безмерно вы благодарны ему. Любые слова, сэмпай, какие захочешь. Или совсем без слов. Как пожелаешь. Меня пробирает озноб, сковывает от макушки до пяток. Рука на затылке Пейна, вздрагивающие губы, красные пятна на щеках, вкус кофейных зёрен на языке. Прижатые к татами запястья. Пальцы, сминающие футболку на его груди – значит, можно трогать сейчас. Изломанное тело в камере. Неестественно вывернутая нога. Ошейник, врезающийся в горло. Кровавая пена в уголках рта. Саднящий след поцелуя на моей шее. Совсем недавно, вечность назад. Может, всё же убрать? – Так как? – спрашивает Гаара. Я что, не ответил?! Замешкался? Промолчал? Вскакиваю на ноги. – Нет, – выдыхаю. – Он нам не угроза. Кто угодно, только не он! – Ты, кажется, нервничаешь, сэмпай? – интересуется вкрадчиво. – Тебе не по рангу нервничать. Помнишь ведь, чему служишь? Я замедляюсь. Дышу. Сдерживаю крик. Что-то типа "прошу!", что-то типа "пожалуйста!", что-то звучащее растерзанно, беспомощно и навзрыд. Натягиваюсь струной. – Ты тоже, надеюсь, помнишь, – отзываюсь холодно. – Он – создатель вирта. Прыскает где-то там, запредельно далеко и намного ближе, чем кажется, давит смех: – Мои люди давно освоили вирт. Освоили лучше создателя. Если дело только в этом, проблем нет. Я сжимаю кулак. Сжимаю, разжимаю, сжимаю снова. – Не только. И не в этом. Мы заключили перемирие с Востоком. Мы на одной стороне. – Уже заключили? – насмешливо, чтобы я понял – он всё знает и следит за каждым моим шагом. И я понимаю. И расшибаюсь о край этого понимания, как расшибаются виском о край бордюра, когда летят с предательски подставленной подножки. На мгновение задыхаюсь от подкатившей к горлу ярости и тут же глушу её. – Тронешь его, потеряешь нас. Всех, – говорю. И на "всех" ставлю точку. Не только голосом. Чем-то большим, чем голос. Потому что до голоса ему нет дела. – Ладно, ладно, – легкий смешок, прочищающий горло. И звонче уже, веселее, почти по-человечески: – Я тебя услышал, сэмпай. Забудь. По поводу Востока, кстати, и Ньютауна в целом. Будь осторожней всё-таки. И помни о моём предложении. Мы готовы забрать вас. Главное – не упустить время. – Помню, – говорю, – спасибо, Гаара. Он закрывает канал, и я устало смыкаю веки. Спать. После каждого разговора с ним я хочу лишь одного – спать. Сколько их уже было? Разговоров... Но чтобы вот так... Так страшно – ещё никогда. Меня вырубает на самом деле. Кажется, на миг. Но когда я просыпаюсь, в комнате стоит полумрак и телефон заходится на самой высокой ноте звонка. Я ловлю его рукой. – Сэмпай! Ты куда пропал? Я звоню, звоню! – это Наруто. Бушует в трубке. Шумит. – У нас готово всё. Народ подтягивается уже. Ты занят что ли? Может, мне за Пейном сгонять? Он ведь не придёт сам! Упрямый же! – Нет, нет, – отталкиваюсь от кресла, расправляю затёкшие плечи. – Я уже иду за ним. Начинайте там. Наруто успокаивается. – Паккуна тоже берите, – просит. – Теучи столько мяса принёс! Нам не съесть! Я почти бегом пересекаю посёлок, влетаю в отель и из коридора слышу шум воды в душевой. Он даже не собрался ещё. Прохожу в комнату. В тёплом свете настенных ламп оглядываюсь по сторонам. Замечаю шахматную доску на столе. Расставленные на ней фигуры, застывшие в незавершённой партии. Играли, значит, вчера. С Наруто. Пока я сходил с ума от своих фантазий. Оцениваю рокировку. Думаю, как сходил бы с той и с другой стороны – и оборачиваюсь на скрип двери. Он входит с полотенцем на шее, с россыпью капель на плечах, с мокрыми прядями волос, прилипших ко лбу. Застывает на месте. Наблюдает за тем, как зачарованно я пялюсь на него. Наконец приподнимает бровь, улыбается уголком рта, дразнит ямочкой на щеке. – Ты так смотришь, сэмпай, – говорит, – как будто впервые видишь меня вот так. Поводит плечами, чуть расставляет ноги и переносит вес на пятки, покачивается. Доступный. Открытый весь. Растирает плечи полотенцем. – Отомри уже, блять! Я выдыхаю и наконец отвожу глаза. – Вообще-то не видел, – говорю. – Не видел ещё таким. – Да брось! – хохочет, швыряет мокрым полотенцем, и я перехватываю его на лету. – Ты не только видел, ты успел ещё и руками... везде... – Если бы я мог, я бы отмотал время назад, – начинаю тихо. – Клянусь тебе, я бы... – Что? – резко перебивает меня. Слишком резко на этот раз. – Ты разве не понял ещё, что вот это, блять, то, как ты на меня сейчас смотришь, и то, как я стою тут и хочу, чтобы ты смотрел, было бы невозможно без того карьера, без ошейника и без крови? Ты не врубаешься что ли, что не будь той ночи, когда ты пинками заталкивал меня в камеру, когда я валялся там, изгвазданный в грязи, собственной моче и блевотине, не было бы ничего этого! Ни "Лурка", ни полотенца, что ты держишь в руках. Ни-че-го, блять, не было бы! Так что хватит ныть, сэмпай. Я ни о чём не жалею. И пока я стою, хватая ртом воздух, натягивает прямо так, поверх голого тела свободные спортивные штаны, подворачивает чуть выше лодыжек. Выпрямляется. – Рубашка или футболка? Что тебе больше нравится на мне? Я почему-то не могу вспомнить, как это – отвечать словами. Так и стою с полуоткрытым ртом, сжимаю мокрую тряпку в руке. Он не отстаёт. – Какого хуя ты молчишь? – спрашивает. – Тебе сложно, блять? Сложно сказать, в чём ты хочешь меня больше? В рубашке, сука, или футболке? Я кое-как подбираю нужное вроде бы слово. – Не важно, – произношу севшим голосом и закашливаюсь сразу. – Нет! Важно! – возмущается он. – Я хочу, чтобы ты смотрел на меня и представлял, как будешь раздевать, перед тем как трахнуть. Рубашка или футболка? Что ты хочешь с меня снять, чтобы снова увидеть таким? Прищуривается выжидающе. – Решай уже наконец! – требует. – Тебе ж меня трахать! Не Гаю же! Ты же хочешь! Сэмпай! – Рубашка! – взрываюсь наконец. – С коротким рукавом! – ору. – Только я не трахнуть тебя хочу, а прибить! На месте. – Да ну, – тянется к вешалке. – Так уж и прибить? Одно слово, блять, сказать надо было. Одно слово, а ты истерику закатил. Рубашка. Просто рубашка, блять. Я бы ещё про цвет спросил, – продолжает осторожно, – но чё-то боюсь теперь. – Белый, – выдыхаю. – Белый. Хочу. Сегодня. Тут же, с послушным видом, подхватывает с вешалки белую рубашку, натягивает на плечи, связывает узлом на поясе, застёгивает на пару пуговиц. – Я бы спросил ещё, – тянет, – почему белая... ну, чтобы совсем уже всё про тебя понимать... а то непонятно же, ведь мог бы выбрать... Я не даю ему договорить. Сгребаю в охапку, стискиваю, целую в виски, в щёки, в лоб, в нос, куда попадаю, куда могу попасть, потому что он тоже обхватывает меня, беспорядочно водит ладонями по спине, запускает пальцы в волосы, сжимает шею, дышит судорожно и рвано – и тоже целует, и тоже не попадает никуда и попадает везде и сразу. Пока мы не ударяемся лбами. И не замираем лоб к лбу. – Прости, – шепчет. – Я не хотел. Правда. Ты же знаешь, как меня несёт иногда. Срывает с катушек на пустом месте. – Знаю, – отвечаю также шёпотом. – И ещё, кажется, знаю теперь, как это можно остановить. – Ага, – соглашается. – Так. Или по-другому. По всякому. За подбородок, например, пальцами, как сегодня днём, и сразу языком в рот, если не откушу от неожиданности, то потом... Я накрываю его губы ладонью. – Можно я сам это выясню? Постепенно и без подсказок. Только позже. Потому что сейчас нас с тобой всё-таки ждут. Заждались уже. Кивает. Касается ладони губами. – Как скажешь, потерплю. Мы выходим на улицу всё ещё взбудораженные, возбуждённые, горячие. На крыльце я обхватываю его за плечи, притягиваю к себе, он обнимает меня. Запускает пальцы под пояс брюк, поглаживает идущую мурашками кожу. Мы идём так, на ходу касаясь друг друга, Паккун увязывается за нами, и только его ворчание нарушает тишину. Мы молчим, как будто боимся, что любое невзначай сказанное слово вынесет нас на новый уровень игры, в которую мы с ним с таким упоением играем всё это время и никак не можем перестать. И всё же, всё же я не выдерживаю: – То, что я сказал, про прибить... Ты же знаешь, что я... Он фыркает. Вздыхает разочарованно. – Ну что ты за человек? – спрашивает. – Почему тебе надо всегда всё испортить? Ты можешь просто идти и радоваться? Тому, что тепло, тому, что моя рука здесь, – поводит пальцами по моему животу. – Просто идти и молчать? – Могу, – отвечаю. – Но я как-то сказал тебе, что мне хватило одного раза, что больше никогда, даже пальцем. – Сначала, – усмехается он, – лучше, конечно, пальцем. Пальцами или языком. Я притормаживаю резко. Он сжимает кожу под моими брюками, разжимает, гладит. – Всё, всё, тише, – трётся виском о мою щеку. – Я помню. Просто хочется порой, чтобы ты мне на самом деле врезал. Чтобы больно и искры из глаз. А потом, чтобы нежно-нежно поверх. Как бывает, когда зализываешь царапину. Садняще и сладко. Как-то так. – Хорошо, – говорю. – Учту твои пожелания. Но обещать не могу. Ничего такого. Он оживляется. – Спорим, – предлагает, – тебе захочется однажды так сделать? Так, чтоб звенело от боли? И чтобы только ты потом мог её унять. Я буду не против, если захочешь. Морщусь. – Считаешь меня садистом? – Нет. Просто знаю, что ты можешь. Что в тебе это тоже есть. И что ты этого боишься. Можешь не бояться. Со мной. Я уже был в твоих руках. Я знаю, как это – быть в них. Глажу тонкие шрамы на шее. Мягко, подушечками пальцев веду по ровным линиям. – Я хочу об этом забыть. Ты настойчиво не даёшь. – И не дам, – он усмехается. – Я помню, как ты ломал мне пальцы подошвой своих ботинок. Как вырывал штанги из бровей. Вместе с бровями. Ногу твою на щеке помню. Хруст своей челюсти. Помню, как меня скручивало, разламывало и выворачивало наизнанку, как я ничего не мог удержать в себе, ни кровь... ни рвоту... ни... даже кричать не мог, только выть. И как ты на всё это смотрел. Поверх маски. С ненавистью и наслаждением. Меня передёргивает. – Я люблю тебя, – говорю. – Ты и тогда – любил, – отзывается он. – Когда не любят – просто стреляют в голову. Один раз. А когда любят... Когда любят, делают, как ты. Я слизываю солёную каплю, затёкшую в уголок губ, и понимаю, что плачу. Что слёзы расчерчивают мокрые линии вдоль скул. Вспоминаю наш сегодняшний поцелуй на крыльце, его тело несколько минут назад, обнажённое, открытое, лишённое изъянов. Безумный страх за него, пожирающий изнутри. Мой разговор с Гаарой. Такое же безумное, пожирающее изнутри желание. Он скользит пальцами чуть ниже, почти к самому паху. Прижимает ладонь к коже. – Но я ведь уже сказал, что не жалею, – напоминает тихо. – И даже больше, сэмпай. Когда ты снова захочешь это почувствовать, я буду в твоём распоряжении. Весь. Обещаю. – Ты с ума сошёл, – глотаю слёзы. – Я никогда. Не захочу. Стряхиваю тяжёлые капли с ресниц и вижу расстилающийся перед нами пляж. Слышу шум, смех, треск дров в огне костра. Оборачиваюсь на всполохи пламени. Пейн вытаскивает руку из-под пояса моих брюк. Отклоняется, но по-прежнему касается плечом. – Сегодня вечер, когда я только и делаю, что прошу прощения, – замечает негромко. – Прости, что сказал это всё. Просто мне кажется, что я умер с тобой и родился заново. В мир, лишённый иллюзий. В кристально-чистый мир. Понимаешь? И мне не хочется, чтобы иллюзии были у тебя. Я киваю. Он переводит взгляд в сторону костра. – На том же месте? Серьёзно? – Он всегда на одном и том же месте, – отвечаю. – Не важно, собрание это или праздник. – Тогда мне страшно, – сжимает мою ладонь. – Правда. Пиздец как страшно. Я притягиваю его к себе. Глажу по растрепанным, ещё не до конца просохшим волосам. – У нас там сидр и танцы. И красная луна, кстати. Смотри. Запрокидываю голову. Огромный тёмно-кровавый диск висит прямо над нами, неподвижно-безмолвный на чёрном беззвёздном небе. Угрожающий незримой бедой. Засмотришься и утонешь. Шагнёшь за край бездны. И никто уже не спасёт. Потому что спасать будет некого. Пейн тоже поднимает голову. – Организация Красной луны, блять, – говорит. – Надо же было так себя назвать. Долбоёбы. Знал бы, какая она на самом деле, придумал бы что попроще. – На самом деле? – улыбаюсь. – В Ньютауне она другая что ли? – Меньше в три раза. Как минимум, – отвечает. И направляется к костру. Я иду следом. Нас приветствуют радостными криками. Гай наливает сидр в две большие кружки, вталкивает нам в руки. – Ура! – кричит Наруто. – Они здесь! – Скажи что-нибудь, – обращается ко мне Шикамару. – Мы тебя ждали. Я пожимаю плечами. – Думаю, вы всё сказали и без меня. Какой смысл повторяться? Просто веселитесь. – Нет! – стройное возмущение вокруг. Недовольные голоса. – Ты тоже скажи! – настойчиво требует Шикамару. Я оглядываюсь по сторонам. – Ну хорошо, – начинаю негромко, чтобы они притихли наконец. – Хорошо. Скажу. Приподнимаю кружку. Набираю воздуха в грудь. – Вы же знаете, почему мы здесь. Знаете, что мы создали вирус, аналогов которому ещё нет в этом мире. И мы, конечно, крутые. Мы все. Невероятные. Удивительные. Гениальные. Мы. Но... какими мы бы ни были и как бы ни старались, мы бы не сделали это без парня, которого однажды притащили сюда в цепях и ошейнике. С переломанными костями, с крошевом вместо рёбер, полуживого, превращённого нами в кусок обнажённой плоти. Мы бы ничего не сделали без парня, которого приговорили к смерти. Голосованием. На этом самом месте. У такого же точно костра! – повышаю голос. Прислушиваюсь к глубокой тишине, что стоит вокруг меня. Ни вдоха, ни выдоха, только шум волн вдалеке. – Мне кажется, это было давно. Как будто в другой жизни, о которой можно забыть. Думаю, многим из вас тоже так кажется. Думаю, многие из вас тоже предпочитают не вспоминать. Но я не хочу, чтобы мы забывали. Потому что помня о том, что мы могли совершить и не совершили, мы будем помним и о том, что мы просто люди. Не боги. Обычные люди, способные как ошибаться, так и исправлять свои ошибки. Знающие им цену. Я хочу, чтобы мы помнили, какой она может быть. И выпить хочу за того, кто стоит сейчас рядом со мной. Несмотря на всё, что я с ним сделал, стоит рядом. Думаю, мне больше не за что благодарить небо. Только за это. За Пейна! – За Пейна! – кричит Наруто. "За Пейна!" – слышу я со всех сторон под глухой стук кружек. Подношу к губам свою и выпиваю всю, залпом. Чувствую, как тяжелеет тело, и медленно опускаюсь на песок. Пейн присаживается тоже, обнимает меня сзади, скрещивает руки на моей груди, прижимается к спине, упирается в плечо подбородком. – Ещё чуть-чуть, и я бы разрыдался, – шепчет. – Спасибо, что остановился вовремя. Да и просто, спасибо. Я тянусь рукой к его голове. Глажу по волосам. Касаюсь щекой его щеки. Рядом с нами на песок плюхается Гай. Снова наполняет мою кружку. Поднимает свою. Я нехотя чокаюсь с ним. Смотрю, как он чокается с Пейном. Делаю глоток. Гай ёрзает нетерпеливо. – Так вы всё, да? – спрашивает. – Уже? Я надеюсь, что он о чём-то другом. Пейн, кажется, не надеется. Пейн приподнимает голову и усмехается. – Мне вот что интересно, Гай, во сне ты тоже думаешь о нас? – Во сне я сплю, – беспечно отзывается тот. – Так как, Пейн, он тебя уже? Да? – округляет глаза. Я дёргаюсь в его сторону, но Пейн виснет на мне, удерживает на месте. – Он меня пока нет, – говорит спокойно и как будто совсем равнодушно. – Ещё есть вопросы? Гай разочарованно вздыхает. – Зато у меня есть, – продолжает Пейн. – Ты, блять, всерьёз думаешь задеть меня этим? Всерьёз, блять? Ты хоть понимаешь, что ты делаешь на самом деле? Да ты же просто говоришь правду! Да, он меня трахнет. Да, я знаю. И что? Я вообще-то, блять, согласен. Как меня можно этим задеть? Уймись уже. Трахнет – я расскажу тебе первому. Обещаю. Гай вздыхает снова. – Какая же ты всё-таки блядь, Пейн! Какая... На этот раз я умудряюсь вырваться и заехать ему кулаком по лицу. Окрасить подбородок красным. От второго удара он уворачивается, вскакивает на ноги, вытирает нос тыльной стороной ладони, другую выставляет перед собой. – Всё, всё, парни! Я вам больше не мешаю. Развлекайтесь! – и уже с безопасного расстояния: – Пейн! Ты обещал! Пейн смеётся. Усаживает меня на песок. Устраиваться в прежнем положении. – Ну ты чего, – говорит мягко. – Забей. Я прикусываю губу. – На всякий случай, чтоб ты тоже знал. Я не собираюсь тебя трахать. Он вскидывает голову и чуть ли не отскакивает. Демонстративно, смешно, так, что я не могу не улыбнуться. – Я собираюсь тебя любить. Он снова припадает подбородком к моему плечу. – И в чём, блять, разница? – Во всём, – шепчу, целуя его в висок. – Во всём. Со стороны костра доносятся приглушённые звуки музыки. Шикамару подбирает мелодию, проверяет, как она звучит в нашем, сложившемся тут поле, пробует то одну, то другую. Колонки работают совсем тихо, кто-то кричит: "Вот эту, эту оставь!", но он не слушает, он ищет. Перебирает мотив за мотивом и вдруг добавляет громкости. Летний ветер врывается на осеннее побережье, раздувает огонь костра, вздымая тысячи искр кверху, кружит их в воздухе, уносит куда-то к океану. Перед моим взором пролетают изрытые колёсами дороги, исчезающие в густых перелесках, майки, небрежно сброшенные на песок, приспущенные с бёдер шорты, губы, обожженные солнцем, обнажённые плечи, расчерченные поцелуями. Всё это словно накрывает пляж солёной океанской волной и невидимым жарким вихрем подхватывает ставшие невесомыми тела. Я вижу, как вскакивает Гай, как Наруто крыльями раскидывает руки, как Сакура прогибается в пояснице и встряхивает розовым облаком волос. И всё вокруг нас вдруг начинает двигаться, с каждым мгновением становясь быстрее, слаженнее и чётче. Надо мной склоняется Шикамару, откидывает с потного лба спутанные волосы, улыбается белозубо, ловит меня, попытавшегося отклониться, за плечо. Выдергивает из рук Пейна и тянет в круг, подсвеченный всполохами разыгравшегося пламени, в пульсирующие объятия разгорячённых тел. Я запрокидываю голову и, подхваченный общим ритмом, отрываюсь от земли. Чьи-то руки касаются меня, дразнят, подталкивают, отпускают и касаются снова. Краем глаза замечаю, подхватившего мой темп Наруто, и машу в сторону Пейна: "Тащи его сюда!" – кричу, понимая, что меня уже не отпустят, что сам веду уже всех, закручиваю, захлёстываю прущей из меня энергией. Наруто огибает танцующих, обходит, не теряя общего ритма, и, подбежав к Пейну, хватает его за руку, тянет с земли. Тот что-то говорит ему, явно сопротивляясь, но все же поднимается, снимает кеды, неспеша развязывает стянутую на поясе рубашку, отбрасывает в сторону. Наруто кружит вокруг него, цепляет за запястье. Он рывком отводит его руку, расправляет плечи и вдруг срывается с места. Огненной молнией врывается в наш круг, взбивает песок пятками. В отблесках костра крошечные песчинки вспыхивают золотыми искрами, оседают на его летящих вверх руках, сгорают в пламени его волос. Его тело словно пропитывается музыкой, он словно становится ею и сам же создаёт её. Лёгкий, как птица, гибкий, как стебель, взлетающий куда-то вверх, будто уносимый неизвестными богами в иные миры. Быстрее и быстрее, выше и выше, легко отталкиваясь от земли, вибрирующей под его ногами. Я начинаю двигаться в такт с ним, остальные подхватывают, и вот мы все уже становимся элементами его танца, захваченные его страстью, его силой, его свободой. Как один большой пульсирующий организм с сердцем, что ударяет ступнями в горячий песок и взмывает в небо, чтобы через мгновение вновь оказаться на земле и снова – ударить. И кажется, будто само мироздание толкает меня к нему, заставляет танцующих расступиться, а землю – уйти из-под ног. Я взмываю над ней – и в воздухе врезаюсь в его плечо. Врезаюсь в его плечо – и захлёбываюсь от вспоровшей виски боли. Мир с треском раскалывается на куски, заходится пронзительным визгом и швыряет меня на охваченную пламенем центральную улицу Посёлка, прямо под лавину огня. Дома, деревья, поросшие зелёной травой лужайки вспыхивают бумажными фонариками, чёрный дым заслоняет небо. Я зажмуриваюсь, зажимаю ладонями уши и вижу перед собой испуганное лицо Пейна. В следующее мгновение нас отбрасывает друг от друга, и я падаю на песок спиной. Ударяюсь затылком, оглушенный и не соображающий ничего. Сквозь вату в ушах до меня доносится встревоженный гул голосов. Что-то произошло. Только что, здесь, на пляже. Надо узнать – что. Я упираюсь в землю локтями и с трудом заставляю ставшее непослушным тело сесть. Хватаю песок руками и воздух – ртом. Потому что его не хватает снова, потому что я опять задыхаюсь. На этот раз от того, что вижу. На земле, в паре метров от меня, в конвульсиях бьётся Пейн. Выворачивается грудной клеткой, плечами, коленями, вскидывается с хрипом, выхлёстывается из рук Цунаде, словно кто-то невидимый и большой играет его телом как резиновой куклой, встряхивает, сгибает, сдавливает мыщцы, ломает в пояснице, запрокидывает голову так, что трещат шейные позвонки. Из его носа льёт кровь, в уголках губ собирается пена. Я добираюсь до него ползком – не могу встать на ноги, отталкиваю Цунаде. Она вскакивает. – Отойдите! – кричит. – Отойдите все! – и, обращаясь ко мне: – Придержи его голову, уложи на колени, поверни вправо. Я делаю всё, что она говорит. Шикамару отпихивает подступивших к нам людей. Краем глаза я замечаю Ируку, брезгливо скривившего рот. Держу Пейна. С ужасом смотрю в его распахнутые, прозрачные, как стекло, глаза, понимаю, что он меня не видит. Вообще не видит никого из нас. "Пожалуйста, Пейн! Пожалуйста, – шепчу, прижимая ладонь к его горячей щеке. – Вернись". Он ещё пару раз дёргается всем телом и вдруг замирает. Безвольно оседает в моих руках, с обмякшими плечами и откинутой на мои колени головой. Я шарю вокруг, чтобы найти что-то, чем можно вытереть лицо, нащупываю рубашку. Ту самую, из-за которой я сорвался сегодня. Прижимаю к окровавленному подбородку, стираю пену с губ. "Пейн! – зову. – Пейн!". Он всхлипывает, с трудом фокусирует взгляд на моем лице, будто пытаясь что-то понять, и вдруг произносит: "Я его сжёг. Поселок. И убил. Всех". Казалось бы, почти неслышно, еле подбирая слова, но в повисшей над пляжем тишине они звучат слишком громко. Так громко, что меня прошибает озноб. "Женщин... – продолжает он, – детей... стариков... всех... убил". "Что он говорит? – раздаются голоса за спиной. – О чём он?" Я прижимаю его лицом к груди, чтобы заглушить, не дать сказать больше ни слова, стискиваю плечи. – Всё, разошлись! – раздаётся над нами голос Цунаде. Чёткий, уверенный, спокойный. – Это всего лишь обморок. Галлюцинации. Бред. Парни много работали. И мало спали. Так бывает. Кажется, люди на самом деле отходят от нас. Негромко переговариваются между собой, но отступают. – Я видел, как они умирали... – сдавленно шепчет Пейн. Я утыкаюсь лицом в его волосы и ещё крепче обнимаю его. – Никто не умирал, – говорю наконец, глажу по вздрагивающим лопаткам, – и не умер. Ничего не сгорело. Всё на месте. Все целы. Слышишь, Пейн? Ты ничего не сделал. Просто потерял сознание. Ты. Просто. Потерял. Сознание. Он затихает. Вжимается лбом мне в плечо. Рядом на корточки присаживается Цунаде. – Сэмпай... – поднимает окровавленную рубашку, вертит в руках, ищет кусочек чистой ткани. – У тебя тоже кровь. Из носа, – тянется к моему лицу и осторожно вытирает. Я растерянно смотрю на неё. – Только не говори ничего сейчас, – прошу. Она кивает и встаёт. Отходит. Я глажу Пейна по спине. – Можешь увести меня отсюда? – спрашивает он всё тем же сдавленным шёпотом. – Боюсь, что не встану сам. Я приподнимаюсь на ноги вместе с ним, слегка покачиваюсь, но позволяю ему повиснуть на мне, обхватываю за пояс. Оглядываюсь по сторонам. Ловлю устремлённые на нас вопросительные взгляды. – Всё хорошо, – говорю. – Оставайтесь. Продолжайте без нас. Ничего страшного не произошло. И не произойдет. Всё в порядке. Они расступаются, пропускают, и я думаю, что так уже было. Так уже было. И от того, что это происходит снова, мне хочется орать матом. Орать матом и лупить кулаками не глядя, не важно кого, не важно за что, просто лупить кулаками, так чтобы раскрошить весь этот грёбаный мир. В труху. – Не надо, – тихо просит Пейн. – Не сегодня. И я выдыхаю. Как он сказал? В тебе тоже это есть? О да, ещё как есть. Ещё как! Особенно если речь идёт о тех, кого я люблю. Особенно если мир вгрызается им в глотку. В посёлке он отстраняется от меня, не виснет уже, хотя продолжает держаться. – Может, мне просто противопоказаны ваши костры, – говорит. – Наши, – поправляю. – Наши костры. – Наши, – соглашается, не сопротивляясь. И чуть помолчав, добавляет: – Хорошо, что ты не противопоказан мне. Только это и радует. Силится улыбнуться. Не очень выходит. Всё ещё слишком слаб, всё ещё еле держится на ногах, всё ещё не владеет телом. До отеля мы идём молча, и я радуюсь этой тишине. Просто поддерживаю его, иногда касаюсь губами виска или щеки, прислушиваюсь к дыханию. В комнате усаживаю на кровать, накрываю дрожащие плечи тонким одеялом. – Тебе надо поспать, – говорю. – Без снов и видений. Он кивает беспомощно, взглядом показывает на полку. Я встаю, открываю тяжёлый флакон, вытряхиваю на ладонь синюю капсулу. Наливаю в стоящую на столе чашку воды из графина. Протягиваю ему. Снова сажусь рядом. – Всё будет хорошо, – добавляю уверенности в голос. – Завтра утром всё будет хорошо. Он глотает таблетку и вздрагивает вдруг. Сжимает мою руку. – Пожалуйста, посиди со мной. Пока я не вырублюсь. Чуть-чуть, ладно? – Как будто я и не собирался этого делать. Сидеть с ним, сколько потребуется. – Ты же всё равно... должен был... остаться сегодня. Я не очень понимаю, о чём он, но вижу, что его уже потихоньку ведёт. Приобнимаю слегка и опускаю головой на подушку, накрываю одеялом. Поглаживаю по щеке. – Так ты не уйдёшь? Побудешь ещё? – утыкается ртом в мою ладонь, подминает под щеку. – Нет, – говорю. – Не уйду. Спи. Давлю подступивший к горлу комок, и дико за него боюсь. Боюсь до сведённых скул, до вздымающихся волос на затылке, до ледяного пота между лопаток. Я боюсь за него так, что не знаю, как дышать, когда так боишься. Он ещё что-то пытается сказать, прорываясь ко мне сквозь оплетающий его сонный морок, что-то о том, что ему жаль, что он опять всё разрушил, хотя и не хотел... не хотел меня разочаровывать. Разочаровывать? Меня? Я осторожно вынимаю руку из-под его щеки, откидываю одеяло, ложусь рядом и обнимаю его. Спящего уже, горячего, безвольного. Укладываю щекой на свое плечо, зарываюсь пальцами в волосах, касаюсь губами лба. "Мальчик мой, – шепчу, – мальчик мой"... Радость моя, боль моя и кровь, нож в рукаве, сталь в позвоночнике... Пятками по песку, камнем в океан, бритвой по сердцу, одним-единственным выстрелом в висок... Мальчик мой. Что мне отдать тебе, если отдавать нечего? Как удержать тебя, если нельзя удерживать? Как защитить? Мальчик мой. Слизываю слёзы, стекающие в уголки губ. Второй раз за сегодняшний вечер. Только сейчас уже несдерживаемыми потоками, навзрыд, выплакивая всего себя, всего себя здесь оставляя... *** Я просыпаюсь первым. В незашторенные окна комнаты льёт солнечный свет, под кроватью скребется Паккун. Наруто что ли привел ночью? Видел нас, значит? Пейн ещё спит. Спит всё также щекой на моём затёкшем плече, обнимает правой рукой, согнутая в колене нога закинута поверх моих бёдер. Я целую его в макушку, глажу по спине. Вспоминаю, как рыдал вчера, засыпая. Прислушиваюсь к себе. Внутри тихо и, кажется, спокойно. Во всяком случае, спокойно, пока он спит. Пока мы снова не начали, пока снова не началось. Перебираю рыжие пряди, пропускаю их между пальцев. Слишком тепло. Слишком тактильно. И совсем-совсем хорошо. Он что-то шепчет, шевелится, нехотя отрывается от моего плеча, моргает спросонья. Смотрит с явным недоумением. Как будто меньше всего на свете ожидал меня тут увидеть. Откатывается к стене и садится. Трёт глаза. – Сэмпай? Ты что тут делаешь? Улыбаюсь ему снизу вверх. – Лежу. А до этого спал. – Спал? Здесь? – то ли удивление, то ли ужас в голосе. Всё вместе. – Ну да. Ты вчера попросил остаться. Ты как? – Я хотел, чтобы ты только посидел, чуть-чуть. Блять, здесь же неудобно. Спать. Я тоже сажусь. – Мне было удобно. Вполне. Как ты себя чувствуешь? Замирает. Пропадает куда-то. Как будто сканирует сам себя. – Кажется, хорошо. И даже почти верю, что вчера просто бред был. Галлюцинация, как сказала Цунаде. Киваю поспешно. Не хочу, чтобы вспоминал. Не хочу, чтобы думал сейчас об этом. – Ну и отлично, – говорю. – Иди сюда. Тянусь к нему, прихватываю пальцами подбородок. Он подаётся ко мне, приоткрывает рот, и я касаюсь его губами. Только губами – губ. Как можно нежнее, не толкаясь в рот языком, не требуя раскрыться больше, чем он сейчас может. Просто губы к губам. Просто его пальцы, сжимающие моё бедро. Ласкаю медленно-медленно, тягуче, не торопясь, и как только понимаю, что ещё чуть-чуть и сорвусь, сожму, прикушу, придавлю к стене – отстраняюсь. Голову всё-таки ужасно ведёт. Да что там голову, всего ведёт от него. Особенно, когда смотрит так, расфокусированным взглядом, всё ещё сжимая моё бедро... – Я в душ, – стараюсь, чтобы голос звучал как можно будничней. – У нас сегодня дофига же работы. Мы, кажется, и так проспали. – Ага, – расплывается в беспечной улыбке, потягивается и откидывается на стену. – Только там горячей воды нет. Мотаю головой, мол, неважно. Поднимаюсь с кровати, а потом долго стою под прохладными струями, тру плечи его мочалкой, пытаюсь представить, что дальше – и не могу. Словно в мутное стекло смотрю. И в конце концов, бросаю это пустое занятие. Будь что будет. Вернувшись, нахожу его почти в той же позе, только ноги скрестил под собой. И глаза прикрыты. И расслабленный весь. Всеми мышцами. Ни намека на напряжение. Нигде. Засматриваюсь. Любуюсь. Вижу, как нехотя приподнимает веки. Улыбается. – Зря оделся. Я бы тоже посмотрел. Как ты вчера. Ну уж нет, думаю. Мне надоело в это играть. Серьёзно, хватит. – Ты тоже, – говорю. – В душ и одевайся. Успеешь ещё посмотреть. – Не, – качает головой. – Я искупаться хочу. В океане. Давай сходим? "Лурк" не денется никуда. Завтра точно закончим. Можем и позже начать. Ну же, сэмпай! И что с ним таким делать? Расслабленным до невозможности, притягательно доверчивым, совсем моим? Моим. Чувствую, как сразу заныли пальцы и начало пересыхать во рту. Встряхиваюсь. Подхватываю с вешалки первую попавшуюся футболку – бросаю ему. Он натягивает её через голову и, подобравшись, спрыгивает с кровати. Расправляет плечи. – Последние дни осени, – напоминаю зачем-то. – Там холоднее, чем в твоём душе. – Всё равно. Хочу, – и не глядя больше на меня, направляется к двери. Я иду следом. В паре метров от границы придерживаю его за локоть. Наклоняюсь и отключаю спираль. Он слегка взмахивает ногой, скидывает кеды и отталкивается от земли. Несётся вихрем. У кромки воды сбрасывает одежду и врезается в волны. Я невольно ёжусь. Тоже разуваюсь и чуть быстрее, чем хочу, подхожу к воде. Он машет мне рукой. – Давай сюда! – кричит. – Не стой там. Ну ладно, ок. Как скажешь. Раздеваюсь. Думаю, как лучше – постепенно или с разбега. Решаю, что всё же с разбега, чтобы не передумать после двух-трех шагов. Отхожу чуть-чуть и разбегаюсь. Влетаю в холодную воду и парой бросков подплываю к нему. Понимаю, что зря. Зря решился. Мышцы словно леденеют внутри, стягиваются жгутами, не дают пошевелиться. Но он словно чувствует сковавший меня холод и тут же обхватывает руками. И даже здесь, в ледяной почти воде, его тело остаётся горячим. Скользит губами по моей мокрой шее, отпускает, уходит с головой под воду, и, выныривая, стискивает снова. Утягивает за собой. Вместе отталкиваемся от дна, вместе взмываем над волнами и снова уходим под плотную толщу воды. Словно продолжаем наш вчерашний, внезапно оборвавшийся танец. И мне не холодно уже, наоборот, он словно делится со мной своим теплом, вливает его в меня, заставляет двигаться, дышать, смеяться. И смеется сам. Окатывает хлещущими брызгами. Я подхватываю его за бёдра, заставляя скрестить ноги на пояснице, прижимаю к себе. Очередная волна накрывает нас с головами, мы расцепляемся и всплываем, жадно хватая воздух раскрытыми ртами. – Всё, – перекрикивает шум волн, – хватит! На берег! Океан толкает нас солёными ладонями, выбрасывает в полосу прибоя. Мы падаем на песок, и пока я прихожу в себя, он ловкими движениями растирает мне плечи своей футболкой. – Не хочу, чтобы ты простудился, – поясняет насмешливо. – Забочусь, заметь. Я встряхиваю волосами. Заботится он. Притягиваю к своему плечу, удерживаю так пару мгновений. – Идём? – спрашиваю. – Идём, – отзывается вполголоса. Поднимается, смотрит на меня с нескрываемой грустью, как будто хочет что-то сказать, но не говорит. Разворачивается и ускоряет шаг. Я догоняю. Молча доходим до линии границы, молча пересекаем её и, пока я продолжаю идти, он замирает где-то сзади. – Сэмпай! – окликает меня. Я оборачиваюсь. Стоит, выставив ногу со спиралью вперёд, держит кеды в руке. Я понимаю, что не поднял свои, хотел как можно быстрее отойти от этого места. Он не двигается. Ждёт. – Нет, – говорю. – Я не буду. Придём в центр – сниму её. Мог бы и здесь, но, боюсь, понадобится аптечка. Пошли. Не двигается. Усмехается только. – Успеешь ещё. Снять. Включай, – бросает сквозь зубы. Я сжимаю кулаки. – Нет. – Почему? – стоит как вкопанный. И я взрываюсь. – Потому что я целую тебя, – ору. – Потому что ты отвечаешь на мои поцелуи! Потому что я люблю тебя! – И что? – усмехается. – Включай. Смотрит упрямо и зло. Прищурившись острыми бритвами. Не сдвинуть. Не заставить. Не надломить. Тупое отчаяние охватывает меня. Делаю шаг к нему и падаю на колени. Прокатываюсь по песку. Упираюсь лбом в его бедро. – Неужели совсем, совсем невозможно простить? – задыхаюсь на последнем слове, теряю голос и чувствую его ладонь на своём плече. – Я думал, ты понял вчера, что я уже простил. Простил, блять. Включай. И пойдём. Я, не глядя, прикладываю палец к кнопке. Он подхватывает меня за плечи, тянет вверх и когда я встаю, касается губами подбородка. Чуть ниже линии губ. Прижимает родинку языком. Отпускает. – Делов-то, – говорит вполголоса, ведёт ладонью вдоль поясницы. – Делов-то, блять. Пошли. Мне надо сказать тебе. Кое-что. Держит за локоть. Заставляет сдвинуться с места, переступать ватными ногами. Я смотрю в небо. Смотрю в небо сквозь дрожащую пелену на глазах, пытаюсь затолкать подступившие к горлу слёзы обратно. Это не закончится. Это никогда не закончится, – стучит в висках навязчивой мыслью. Что мне сделать? Что мне сделать ещё? Встать перед ним на колени? Так я только что, только что стоял! И в этот момент он произносит без предупреждения: – Я возвращаюсь в Ньютаун. И я наконец смаргиваю повисшую на глазах пелену. Вот оно. Выстрелил. – Хорошо, – отвечаю бесцветным голосом. – Когда? Он останавливается резко. Хватает меня за запястье и с силой разворачивает к себе. – Я возвращаюсь в Ньютаун, – цедит сквозь зубы. – И всё, что ты можешь сказать "хорошо"? Просто "хорошо", блять? Хорошо? – А что ты хотел услышать? – интересуюсь всё так же, бесцветно и отстранённо. Его губы вздрагивают. Он сжимает кулаки, напрягается весь и вдруг бросается на меня. С размаху бьёт в грудь и сразу же ногой выбивает из-под меня землю. Я лечу навзничь. Он падает на меня сверху. Встряхивает за плечи, бьёт затылком о песок, вцепляется в горло пальцами. – Хорошо? – кричит. – А так? Тоже хорошо? – сжимает шею. – Когда я пришёл в центр, ты сказал, что если я только попробую связаться с городом... что если я напишу кому-нибудь... – И... и что, – хриплю, – что будет? что я сказал тогда? Он зависает надо мной, замирает и ослабляет хватку. – Ничего, – кусает губы, – я... сам всё сказал. За тебя. Сползает с меня, обхватывает колени руками. – Значит, так? – спрашивает. – Так, блять? Потрахаться значит всё-таки со мной, и всё? Просто потрахаться? А "люблю" пять минут назад для чего было? А вчера – для чего? А до этого? Весь вчерашний день для чего был? Всё это время – для чего? Чтобы я поверил и дал? Сам чтобы дал, да? – смотрит обречённо, трясётся весь, всхлипывает. – Хорошо. Дам. Сегодня ночью. А завтра уеду. Всё, сэмпай. Хватит с меня. Я приподнимаюсь на локте, утыкаюсь лбом в его согнутые колени, обнимаю их снизу свободной рукой. – Я больше всего на свете хочу, чтобы ты остался, – трусь щекой, сглатываю слёзы. – И до смерти боюсь за тебя. Я ещё никого не любил так. И на за кого ещё так не боялся. Но разве я могу тебя удержать? Разве имею право удерживать? – перевожу дыхание, сглатываю. – Хочешь, поеду с тобой? Только скажи, что хочешь. Скажи, и я сделаю. Всё сделаю, клянусь. Он затихает. Перестаёт дышать. Съёживается весь и неловко касается моего плеча. Тут же отдёргивает руку. – Кажется, – шмыгает носом, – меня опять накрыло. Показалось... что я ошибся, что купился, блять, как покупаюсь обычно. И всё как всегда, как сто раз было. С шести ебучих лет. Я привязываюсь, а меня потом на хуй. Нет, не так даже. С тобой – не так. С тобой реально сначала на хуй, а потом... – всхлипывает и снова начинает дрожать. Я отрываюсь от его ног, сажусь. В голове шумит, и кажется, я слышу рокот моторов вдали, грохот колёс по гравию. Он плачет. Плачет и тянется ко мне. И я раскрываю руки, чтобы в замок сомкнуть пальцы на его спине. Укачиваю терпеливо, молчу. Думаю только вчерашнее: "Пожалуйста, пожалуйста, Пейн". Не знаю, о чём прошу, но хочу просить. Умолять. Верить, что услышит. Жду, пока успокоится. – Так хочешь, – спрашиваю, – хочешь, чтобы я поехал? С тобой? – Нет, – дёргает плечом, и поправляется тут же, словно боясь, что я оттолкну его после этого "нет". – Точнее, очень хочу. Но не так, не сейчас. Выпрямляется. Скользит ладонями по моим плечам, сжимает чуть выше локтей. – Сейчас нам лучше находится в разных местах, – не плачет больше. Умеет так, что вот только что и как будто не было. – Будет лучше, – продолжает, – если мы будем следить за НАНО из разных мест. С разными людьми. Так у нас больше шансов заметить что-то и держаться впереди них. К тому же... на тебе ведь ещё архипелаги, – замолкает на мгновение. Смотрит сквозь меня. – Думаешь, я дурак и не понимаю? Не понимаю, что с тем же Гаарой не всё так просто, как кажется? А Север? Эта их свободная империя? Империя? Свободная? Это как вообще? Те ещё уроды. Со всех сторон. И мы в центре. Мы с тобой прямо в центре бури, блять. Выдыхает. – К тому же... – теперь уже не сквозь, теперь глаза в глаза, – я на самом деле совсем другого хочу. Не тебя в Ньютаун тащить, а сюда вернуться. Зажмуривается на последнем слове. Сжимает пальцы. Вскидывает подбородок – и подставляется под мои губы. Щеками, скулами, лбом. Требует поцелуев как благодарности за свои слова. Требует и позволяет себя целовать. И я, окончательно слетевший с катушек от того, что только что услышал, целую. И не могу поверить. – Правда? – шепчу. – Это правда? Вжимается в меня грудью. – Да, – говорит. – Правда. Я хочу вернуться. И чтобы ты... – запинается, – любил меня на этом пляже. И не только на пляже. Где захочешь. Остаться хочу. Здесь. Сразу, как только разгребусь там. Как только там всё закончу. – Хорошо, – пропускаю его волосы сквозь пальцы. Вспоминаю утренние ощущения, его ногу на своём бедре, голову на плече, солнце на подоконнике. Просыпаться так. С ним. Снова и снова. Каждый день. Просыпаться с ним. – Сделаешь кое-что? Когда вернёмся в Посёлок? Кивает. – Побудь вместо меня. В центре. Собери там всех, если ещё не собрались. Начни работу. Ты знаешь, что делать. – Ок, – соглашается. – А ты? – Домой. После таких вечеринок, как вчера, занятий в школе нет. Ирука дома. Наверняка ещё спит. Хочу помочь ему собрать вещи. Сам он этим вряд ли займётся. – Ого, – вскидывает бровь. – Серьёзно? – Более чем, – улыбаюсь. – Хочу провести эту ночь с тобой. Но не в отеле. Дома. Хочу, чтобы ты успел почувствовать его своим до того, как уехать. Чтобы взял частичку его с собой. Чтобы знал, куда тебе возвращаться. Если ты, конечно, не против. – Я не против, – сжимает моё бедро. – Я только за. В посёлке, прежде чем разойтись, он натягивает на себя мятую, мокрую ещё футболку. Закидывает руку мне на шею, целует в уголок губ. – Удачи с Ирукой. Я киваю в ответ. – Постараюсь не задерживаться надолго. Он улыбается, ещё раз быстро целует меня и, развернувшись на пятках, сворачивает на улицу, что ведёт к центру. Я смотрю вслед, пока он не скрывается за углом. Какая-то тревожная мысль касается сознания и тут же исчезает. Я иду к дому.