После взрыва

ЧАСТЬ III СОЮЗНИКИ

Мальчик мой, вот тебе нож, Вот тебе путь на Восток, Алый рябиновый сок На рукавах. Тихий, израненный мир Новый – с другими людьми. Больше и нечего здесь Отдавать. Это другая мечта В черном идет на покос, Это другая любовь Смотрит в прицел из окна, Это другая война Ставит меня под вопрос – Это другая война. Немного Нервно

Глава 1. Итачи. Кроме нас самих

Помнишь, Мы же договорились, Когда еще не родились, что встретимся так: Ты в железной машине Поперёк сплошных линий Разобьёшь моё сердце Об перила моста. Но стрелки отстали, и я в одном баре запил, Весь вечер, как Вуду, а я теперь буду один... Знаки

Мы ворвались в посёлок утром. Прямо на байках, под оглушительный рёв моторов. Не потому, что были психами, забывшими про осторожность. Нет. Мы долго обсуждали наше там появление. Хотели оставить мотоциклы где-нибудь в лесу, в паре километров от пункта назначения. Планировали войти незамеченными. Потому что, несмотря на всю нашу силу и новые способности, мы не знали, где они держат Пейна и что могут сделать с ним, если мы сразу обнаружим себя. Мы могли крушить их дома, рвать им глотки, а они в этот самый момент могли перерезать глотку ему. Нет, это было слишком рискованно. Если бы не одно но. Если бы не я. После того, как я провернул ту штуку с Дэйчи, я попробовал ещё кое-что. С другими людьми. Случайными прохожими. Кассирами в супермаркетах. Полицейскими на выезде из Ньютауна. И оказалось, что действительно мог. Мог создавать иллюзии и погружать людей в них собственной волей. Удерживать их там какое-то время. И ещё я мог создавать что-то вроде фильтра вокруг себя и тех, кто был со мной связан. Фильтра, который позволял пройти мимо толпы западных копов и незамеченными скрыться в тёмном переулке. Если идти быстро. Долго удерживать фильтр я не мог. Может, не научился пока, а может, и не научусь никогда. Я был другим в этом мире. И мои способности здесь проявлялись иначе. Часть техник, которыми владел тот, кем я был в иной реальности, здесь были мне недоступны. Зато я мог нечто другое. Пять-десять минут точно мог. А за это время на хорошей скорости можно немало успеть. Мы неслись по посёлку с рёвом и грохотом, но нас не видел никто. Немногочисленные прохожие направлялись по своим делам, не оборачиваясь. Какая-то коротко стриженная девчонка возилась на обочине со сломанным велосипедом и тоже не обратила на нас внимания. На перекрёстке мы притормозили. Прямо перед нами дорогу переходил подросток лет тринадцати. У нас не было карты посёлка, мы двигались по наитию, так что уточнить маршрут нам бы не помешало. Я кивнул Сасори. Тот ухмыльнулся, и, когда мальчишка поравнялся с его байком, наклонился и схватил его за локоть. – А ну стой! Тот вздрогнул, растерянно озираясь по сторонам, и наконец увидел нас. И без того огромные глаза полезли на лоб. – Вы... кто? как? – он распахнул рот, чтобы закричать, но Сасори тут же зажал его ладонью. Вывернул мальчишке руку. – Узнаешь маленького ублюдка? – лениво поинтересовался у меня. Я заново пытался настроить фильтр восприятия. Надо было подержать его ещё какое-то время, хотя силы уже были на исходе. Бросил на подростка короткий взгляд. Усмехнулся. – Ещё бы. Конохамару Сарутоби собственной персоной. Мальчишка дёрнулся, но Сасори держал его крепко. – Что ж, Конохамару, – губы нашего безумного художника растянулись в жестокой улыбке. – Придётся тебе побыть проводником. До места, где собирается ваша деревенская администрация. Как бы оно у вас ни называлось. Иначе будет больно. Вот так и ещё больнее, – он склонил голову, слегка вытянул губы и сплюнул. Совсем чуть-чуть. На рукав рубашки чуть выше локтя Конохамару. Держу пари, если бы поверх рта мальчишки в этот момент не лежала крепкая ладонь, он бы разбудил весь посёлок. Своим криком. В том месте, куда упала слюна Сасори, ткань задымилась, в воздухе повис запах горелой кожи, мальчишка затрясся в его руках, голубые глаза потемнели, на бледном лбу выступили крупные капли пота. "Прожжёт до кости или нет?" – равнодушно подумал я. Насколько Сасори сейчас зол? Сколько яда вложил в этот плевок? – Пискнешь, и такая же дыра будет в твоём горле, – предупредил Сасори. – Моргни, если понял. Конохамару моргнул. Сасори прищурился и слегка отвёл ладонь от его рта. Я почти закончил с фильтром. Ещё десять минут он будет работать на полных мощностях. Моих мощностях. – Ну так как, проводишь нас до вашего... – ...центра, – полушёпотом подсказал Конохамару. – Ага, центра, – на лице Сасори мелькнул хищный оскал. – Где он, кстати? Конохамару замотал головой. – Вы уже почти... здесь направо и по улице прямиком. И сразу. Только там, наверное, нет никого. Во всяком случае учителей точно не должно быть. Разве что сэмпай и его парни... – Сэмпай? – Сасори вздёрнул бровь. – Это ещё кто? – Какаши Хатаке, – Конохамару опустил глаза, шмыгнул носом. Кажется, понял, что слишком много сказал. Такого, чего не стоило говорить. О чём можно было бы и умолчать. Я кожей почувствовал охватившие его раскаяние и страх. И непонятно, чего было больше. Сасори встряхнул мальчишку за плечи. Вывернул их назад, заставляя прогнуть грудь и запрокинуть голову. Хищный оскал на его губах проступил явственней и чётче. Я вдруг понял, что он собирается сделать. И чуть не уронил только что восстановленный фильтр. – Сасори, нет! Услышав мой окрик, Дэй слетел с сиденья за моей спиной. Одним движением оказался рядом с Сасори. Опустил руки на плечи. – Ты слышал Итачи, – произнёс чётко. – Мы не убиваем детей. Сасори повернулся ко мне и, глядя прямо в глаза, коснулся шеи Конохамару пальцем. Просто коснулся, но тот тут же обмяк в его руках. Перекидывая тело мальчишки через сиденье мотоцикла, он по-прежнему смотрел на меня. – Конечно, Итачи, конечно, – улыбнулся, свернув зубами, – как скажешь. Пусть поспит пока. А то мало ли. Дети они такие. Попросишь: "Тише!", минуты не пройдёт, как орут на всю округу. А нам же не надо, чтоб орали. Нам не надо. Сасори был самым жестоким и неуправляемым из нас. Был? Стал. Сасори стал самым жестоким и неуправляемым из нас. После трансформации. Иногда я думал, что чудовище, обитавшее в пещере на задворках миров, все-таки успело что-то сделать с его душой. До того как Дэй разнес там всё вдребезги своей маленькой птичкой. Не зря же он учился быстрее любого из нас. С жадностью, граничащей с одержимостью. Его надо было держать. Буквально удерживать на земле. Раз за разом прикладывая затылком о вымощенные камнем мостовые. Ты – человек. Здесь ты человек, сука! Все мы здесь – люди. Ты – не исключение. Каждый из нас усвоил это правило, хотя и не все хотели усваивать. Ему же на правила было плевать. Единственным, что имело для него хоть какое-то значение, было моё слово. Мой окрик и мой приказ. Как Хидан, когда-то назвал Пейна своим Богом, так он назвал своим – меня. С чего бы, блять? С чего бы? Его же спас Дэй. Но он считал – что я. Мы все по-разному помнили, как и чем закончилось наше приключение. И ни Дэй, ни Сасори ни на мгновение не сомневались, что всё время там и после, на кухне, были живы. Мёртвыми видел и ощущал их только я. Сасори не помнил ни ножа, вспоровшего ему живот, ни застывших капель крови в воздухе, ни взрыва. Сасори помнил, как бросается навстречу кукольнику, а дальше... Дальше Деревня Песка, куклы родителей в человеческий рост, уходящие в высоту колонны, Дэй с птичкой на вытянутой руке, Дэй в его мастерской, сжимающая зубы Сакура. Никаких скачков туда-сюда, чёткая жирная линия – от рождения и до конца там. И отголоски Четвёртой мировой, как сон в лунную ночь. А после... После пробуждение в нашей с Дэем кухне. Дэй тоже не помнит смерти Сасори. Дэй думает, что взорвал пещеру до того, как его коснулось лезвие кукольника. В самый последний момент. Взорвал и потерял сознание. А я их вытащил. Обоих. Вот только я никого не вытаскивал. Меня выбросило оттуда вместе с ними. Но я был жив, а они нет. Дэй думает, что взорвал пещеру, потому что разозлился. Потому что "вдруг понял про него всё" – говорит. Морщится обычно. Сжимается весь. "Он был моим учителем, я любил его", – шепчет. Я слышу этот его полный отчаяния и разочарования шёпот. И одновременно слышу кое-что ещё: "А как же мне его учить? Без затрещин? Пинков? Поцелуев?" – как шелест листвы над головой, как шорох гравия под ногами. Это я слышу тоже. И, как ни странно, оно меня успокаивает. Хотя бы насчёт Сасори, точнее его души, о которой я пекусь больше всех вместе взятых. Потому что, если бы тварь из той, прошлой жизни всё-таки захватила её целиком, я бы уже не сидел здесь. Валялся бы дохлый. С выжженной дырой в груди. Прямо на месте сердца. Так что весь он ей не достался, той твари. Всего себя там не оставил. В конце концов мы перестали это обсуждать. Выжили – и ладно. Пофиг как. Я не потерял Дэя снова. Этого, блять, должно быть достаточно. Даже для меня. Достаточно ли? Усмехаюсь, глядя на бесчувственное тело Конохамару. Сам бы убил, чего уж. Сам бы. Убил. Давлю на газ. – Поехали! Дэй приземляется за моей спиной. Сжимает бёдра коленями. Я жму на газ, и мы поворачиваем направо. Конохамару не соврал. Мы проехали не больше километра и уткнулись в ровные, вымощенные красным кирпичом тротуары между такими же ровными кирпичными постройками. Некоторые из зданий были облицованы зелёной плиткой, другие – жёлтой. Возле одного из них, длинного, одноэтажного, с большими окнами в лесенках жалюзи – клумбы с чем-то по-осеннему оранжевым и золотым. Пасторальная, блять, картинка, не иначе. Прибежище ангелов на грешной земле. Интересно, Пейна они тоже здесь держат? Под одной из этих черепичных крыш? Твари, блять. Радуйтесь. Взошло солнце последнего дня. Вашего, блять, последнего дня. Я спрыгиваю с байка. Ставлю машину на подножку. Озираюсь по сторонам. Слышу, как Какузу похрустывает затёкшими плечами за моей спиной. Слышу возбуждённое дыхание Конан. Слышу, как она дёргает губой, когда Кисаме кладёт руку ей на талию и слегка прикусывает мочку уха: "Пошумим, детка?" – "Ещё как пошумим!" Не вижу ни одного из них сейчас. Но мне и не надо видеть. Я чувствую их кожей и знаю, что каждый из них кожей чувствует меня. – Разойдёмся, – говорю. – Прошвырнёмся по пряничным домикам. Всех, кто попадётся, тащим сюда. – Целыми тащим? – интересуется Хидан. Я представляю лицо Шикамару. Стянутые в хвост волосы. Закушенный рот. – Не обязательно, – улыбаюсь, – вовсе не обязательно. Но живыми. – Не убиваем, значит, – переводит Сасори. – Не убиваем, но калечим от души. Розовую сучку только не трогайте, если встретите вдруг. Я сам её. Сам, блять. Дэй кривится. Но молчит. Не спорит на этот раз. Не заводит заезженную пластинку о том, зачем мы пришли. Может, тоже вспоминает что-то своё. Ту же Сакуру. Или Наруто. Или его, Какаши. Я усмехаюсь. Старый друг. Плечо в залитом дождём лесу. – Какаши тоже не трогайте, тащите целым. С ним я разбираться буду. Всматриваюсь в ближайшее крыльцо. Сбоку, рядом с дверью, замечаю неприметную табличку. Стальной прямоугольник, выкрашенный белой краской. Трафаретные, полустершиеся буквы: "Командный пункт". Ржу в голос. Командный. Блять. Пункт. Ребята не понимают, пока я не показываю на неё пальцем. Тогда и они тоже заливаются хохотом. – Какузу, – говорю сквозь выступившие на глазах слёзы. – Ты со мной. В командный, блять, пункт, – прыскаю снова. – Хидан, вон ту зелёную хуйню с клумбами проверь. Похоже на больничку. Если там есть пациенты, сломай каждому что-нибудь. Всё равно больные. Дэй, на тебе ангар, вон, видишь его? Там вроде что-то типа спортплощадки рядом, интересно, что внутри. Вы, трое, возьмите на себя остальное. Здесь встречаемся. Убираю остатки почти стершегося фильтра и подхватываю всё ещё не пришедшего в себя Конохамару. – С собой возьмём, – бросаю сквозь зубы. – Чтобы не свалил, пока нас нет. Взбегаю по ступенькам крыльца. Пинаю дверь ногой. Та приветливо распахивается внутрь. – Ух ты, – цежу. – Да нас тут ждут, не иначе. Какузу вваливается следом. Перед нами довольно широкий коридор, с одним поворотом за угол. Толкаю первую попавшуюся дверь. Что-то типа раздевалки. Пара курток на вешалках. Значит, кто-то здесь точно есть. Сваливаю Конохамару на пол. Захлопываю, поворачиваю задвижку. Отлично. Двигаемся не торопясь. Толкаем ещё парочку дверей по пути. Одна заперта. Ну и хуй с ней. За второй беговая дорожка, два велотренажёра, кольца на свисающих с потолка канатах и окно – пусто. Третья приоткрыта. Из-за неё доносится приглушенный смех. Какузу его тоже слышит. Слышит и скалится. Вот это мы хорошо зашли. Удачно. Распахиваю её плечом и не могу сдержать улыбки. Не то что бы хорошо, супер как хорошо зашли. Выхватываю взглядом Наруто в компьютерном кресле. Замечаю выключенные панели. Навороченные, блять, панели. Нам и не снились такие. Перевожу взгляд на Кибу. Шикамару. Розовую сучку Сасори. Нейджи. Широкоплечий парень спрыгивает с подоконника. Делает шаг мне навстречу. Пялится округлившимися глазами. – Вы кто такие? Вглядываюсь в знакомое лицо, улыбаюсь во весь рот. Раскидываю в стороны руки. – Гааай! – тяну. – Дружище! Сколько лет, сколько зим! Как же я по тебе соскучился. Ну же, иди, обниму! Пру к нему всё с той же улыбкой на пол-лица, сгребаю в объятиях и выворачиваю руки за спину. Правую – за кисть и со всей силы вбок и вниз. Одним движением до хруста. Так, чтобы в открытую. Чтобы костью наружу. И тут же глохну от его крика. Тварь. Громче давай. Чтобы парни мои тоже услышали и оглохли. Остальные вскакивают с мест. Слишком медленно вскакивают, как в самой-самой замедленной киносъёмке. Кадр, выдох, вдох, выдох, ещё кадр... Ржу зло. Суки. Какие же вы неповоротливые, как мухи в янтаре. Вторую руку выставляю из плечевого сустава. Не ломаю, но орёт, будто ломаю и эту. Ори, ори, мразь. Давлю щеку подошвой. В пол. До тех пор пока кровь не выступает на губах. Язык прикусил? Или щеку? Как там твоя сила юности, ублюдок? Прёт из тебя? Кажется, спрашиваю вслух. Вскидываю голову. Оглядываюсь на корчащиеся на полу тела. Не вскочили, значит. Не успели. Какузу пристегивает Сакуру наручником к батарее. К тонкой, уходящей к потолку трубе, поверх перемычки, чтобы железный браслет не соскочил вниз. У него полный рюкзак этих браслетов. Мы подготовились. Девчонка дёргается, пытаясь вцепиться зубами в его пальцы и тут же получает кулаком по лицу. Отлетает в сторону, бьётся виском об стену и оседает на пол, виснет на вытянутой руке. Плечо предательски хрустит, она вскрикивает, пытаясь опереться на свободную руку, и не может, скулит от боли. – Прости, Сасори, – вздыхает Какузу. – Совсем не тронуть не получилось. Я подхватываю Шикамару за волосы. Защелкиваю наручники за спиной. Этого надо оставить Хидану. Кибу, пытающегося врезать мне ногой, хватаю за эту же самую ногу и херачу об стену. Он каким-то не иначе как магическим образом умудряется отклонить и удержать на весу голову. Удар приходится в плечо. Но кость наверняка пострадала. Не орёт, в отличие от Гая, жмурится только изо всех сил. Ладно. Отпускаю ногу. Прихватываю за ворот рубашки и прикладываю к стене лбом. Из сломанного носа хлещет кровь. Застёгиваю наручники. Отпинываю неподвижное тело к стене. Туда же летит Нейджи. Этого, тоже в наручниках, швыряет Какузу. Наруто перехватываю почти у двери. Обе руки завожу за спину. Давлю на плечевые суставы. Будет у нас сегодня ещё один мальчик без ручек. И вдруг натыкаюсь на его расширенные глаза. На мгновение только тону в их синеве и словно прихожу в себя. Разжимаю пальцы. Защелкиваю браслеты на запястьях. Слегка пинаю в живот, чтобы сбить с ног. Слышу, как Какузу спрашивает удивлённо: – Итачи, ты чего? – вижу, как сжимает кулак. Тут же представляю, как Наруто тоже летит к стене. – Не надо, – говорю вполголоса. – Не трогай. Он будет сидеть тихо. Правда, Наруто? Мальчишка закусывает губу. Смотрит исподлобья снизу вверх. И я почему-то не могу выдержать его взгляд. Слышу шум из-за двери, поворачиваюсь резче, чем хочу. Широко улыбающийся Хидан врывается в кабинет. Тащит за собой женщину в некогда белом коротком халатике. Кажется, прямо так и тащит, по земле из самой больнички, за намотанные на кулак светлые волосы. – Там действительно что-то вроде больницы, и никого нет. Кроме этой. Суки. Я наклоняюсь над женщиной. Изучаю разбитое окровавленное лицо, заплывший глаз, сломанную переносицу. – Цунаде, – усмехаюсь. – Первая красотка на деревне, определённо. В наручники её. Но Хидан о ней, кажется, уже забыл. Сбросил с руки, как тряпичную куклу, и уставился в угол. Туда, где, согнувшись пополам, лежал Шикамару. Оскалился. Вдохнул полной грудью. И шагнул к своей и без того неподвижной добыче. – Не до смерти только, – едва успеваю предупредить в спину. Снова склоняюсь к Цунаде, чтобы оттащить с порога, и вижу Дэя. Тот натыкается на распластанную под ногами женщину и чуть не растягивается на полу. – Ни хуя себе! – выдыхает. Упирается ладонями в колени. Оглядывает кабинет. – В ангаре никого. Там что-то вроде спортзала. Маты на полу. Канаты под потолком. Спортивные снаряды. Ринг. И люк в полу. Кажется, бункер. Я заглянул, но темно. Там просторно, кстати. Может, туда их всех? Этих, и тех, кто ещё... придёт. – Пейна здесь нет. Какаши тоже, – в коридоре появляется Конан. Толкает перед собой какого-то парня. Я не сразу его узнаю. – Вот этого только нашла. Типа училка. Местная. В классе сидел. Пустом. В монитор пялился. Что-то про историю архипелагов читал. Ирука. Так. – А скажи-ка мне, Ирука, – я подхожу к нему и хватаю за подбородок. Вскидываю голову. – С кем ты здесь спишь? Не с Какаши ли случайно? Конан прыскает. – Думаешь, у них всё по-прежнему? – спрашивает с любопытством. Я пожимаю плечами. Ирука дёргает головой. Отбрасывает мою руку. Из-за спины раздаётся пронзительный крик. Мне не надо оборачиваться. Я и так знаю, кому там сейчас больнее всего. Смотрю на Ируку. Усмехаюсь. Жду. – Нет, – он, наконец, отвечает. – Мы давно не спим вместе, – сверлит меня злым взглядом, кривится. – Дружки Пейна, что ли? Такие же отморозки. Сразу видно. Меня подкидывает на месте. Я впечатываю его спиной в стену. И херачу не глядя. Ногами в живот, кулаками в лицо. Сношу кожу со скул, разбиваю рот, не даю сплюнуть кровь, не даю сделать ни вдоха, ни выдоха, просто ушатываю в мясо. И не чувствую ничего, кроме слепой ярости да рук Дэя, который пытается оттащить меня в сторону. Выдыхаю только, когда ему это удается. Ирука мешком валится на пол. Стонет разбитым ртом. – Сссука, – шиплю я. – Где он? Где Пейн? Ирука сплевывает кровь. – Пошёл нахер, – хрипит. И я вырубаю его ударом ботинка в висок. Дэй морщится. Я бросаю на него короткий взгляд. – Он назвал его отморозком. Пейна, – говорю. Дэй вздыхает: – Понятно. Убить его за это – и делу конец. Ты очень дипломатичен, Итачи. Поговорил и всё выяснил. Молодец. Осталось только освободить нашего прекрасного лидера, который ни дня в своей жизни отморозком не был. Не был же, правда? Даже когда пиздил тебя самого. Конан, ты тоже подтверди, что не был. Ты же жила с ним. И ушла только потому, что не смогла вынести столь чудесного человека рядом. Да? – Хватит, Дэй, – отзывается Конан. И в голосе ее вдруг сквозит усталостью. И ещё чем-то, очень похожим на печаль. – Конечно, он им не был. Не был он отморозком. Ни дня в своей жизни. Помоги лучше перетащить этих в ангар. Цепляет Ируку за руку и разворачивается к выходу. Я возвращаюсь в кабинет, подхватываю с пола Наруто, ставлю на ноги. Не решаюсь оставить его ни с кем из парней. Думаю о Саске. Думаю, что он бы мне этого не простил, даже если здесь, в нашем мире, ни разу не встречался с ним, с Наруто. Всё равно не простил бы. Держу его за локоть, свободной рукой приподнимаю всё ещё лежащую в проходе Цунаде и закидываю на плечо. – Дэй, – прошу, – прихвати кого-нибудь. А лучше двоих. Достаточно крови. Дэй усмехается. – Я бы прихватил Шикамару. Но Хидан прямо сейчас ломает ему пальцы. На левой. Потом, видимо, возьмётся за правую. Я вздрагиваю. – Хидан, хватит! Тащи его в ангар. Мы перегибаем, – бросаю взгляд на Дэя, который приподнимает Кибу. – Перегнули уже. На улице нас встречают Кисаме и Сасори. Кисаме хмурится, глядя вслед Конан. Сасори хохочет. Замечает меня с Наруто и Цунаде. Дэя с Кибой на руках. Выходящего следом Какузу, который одной рукой тащит Гая, а другой – Нейджи. Ловит воздух расширившимися ноздрями. Щурится. – А моя сучка где? – Ждет тебя у батареи, – небрежно бросает Какузу. – Плачет. Я ей плечо сломал. И нос. Случайно. Так что, прости. Сасори подскакивает к крыльцу. – Стой! – окликаю я. – Можешь врезать ей пару раз ещё. И всё. Хватит. И мальчишку своего, Конохамару, захвати. Он в раздевалке у входа. Очнулся уже, наверное. Не избивай только. Ребенок всё-таки. Сасори кивает. – Мальчишку не трону. Сучку не убью. Но и парой раз не ограничусь. Прости, Итачи, но у прошлой версии меня с ней счёты. И жажда мести. Я хмурюсь. – Может, – добавляет он, – я её вообще бить не буду. Прижгу только. В некоторых местах. Ядом. Наруто пошатывается на этих словах. Как будто догадывается. Ну да. Хер знает, что лучше. Сломанные кости или яд Сасори. Я не могу ему запретить. Это – не могу. Или не хочу. Хидан выходит последним. Волосы Шикамару намотаны на кулак, как до этого были намотаны волосы Цунаде. Только, в отличие от неё, Шикамару в сознании. И это хреново. Хреново, что он ломал ему пальцы, не давая вырубиться ни на минуту. Мы садисты. Ёбаные садисты все. Я сплёвываю и, не оглядываясь, направляюсь к ангару. Кисаме догоняет меня с Гаем на плече. Перехватил у Какузу, значит. – Это ты его так? – спрашивает. Я киваю. Он сжимает зубы. – Зато тебе пачкаться не пришлось, – говорю. – Ты пока самый чистый из нас. Пока, потому что мы ещё не закончили. Кисаме переводит дыхание. – Конан сказала, что Ируку тоже ты. Снова киваю. – За что – так? Вместо меня, естественно, отвечает Дэй: – За отморозка. Которым Ирука обозвал Пейна. Итачи обиделся. Бывает. – Пейна? – Кисаме вскидывает брови. – И где он? – Мы не знаем, – снова вклинивается Дэй. – Итачи же не выяснил. Очень сильно обиделся, сам понимаешь. – Ладно, – Кисаме слегка хлопает меня по плечу. – Они тут все в курсе. Узнаем. Не долго осталось. Мы затаскиваем неподвижных парней в ангар. Скидываем у стены. Кто-то потихоньку приходит в себя, раздаются первые сдавленные стоны. Я давлю Наруто на плечи. Заставляю сесть. Склоняюсь над его лицом. – Тихо сиди, – произношу по слогам. – Как мышь. Он не отвечает. Но смотрит всё так же, исподлобья и не моргая. Кажется, не боится даже. Врезать что ли? Слегка. С трудом сдерживаюсь. Хидан толкает к стене шипящего Шикамару, как будто случайно прикладывает виском к торчащей сбоку железной скобе. Случайно, но так, что Шикамару вскрикивает. – Ещё не всё, сучонок, – шепчет Хидан. – Дождись ночи. Будет совсем весело. Я впиваюсь пальцами в его плечо. – Нет, – говорю. – Без этого, Хидан. Тот улыбается. Вроде бы не спорит. Но в глазах блуждают мутные болотные огни. И мне это не нравится. Мне вдруг всё не нравится. Надо найти Пейна. От того, в каком он состоянии, зависит, чем тут всё закончится. Только от того, что они с ним делали всё это время. Конан направляется к двери. – Присмотрю за Сасори. Он-то ночи ждать не будет, – выскальзывает под осеннее небо. Кисаме за ней. Какузу между тем поднимает крышку люка. Светит внутрь фонариком. – Действительно, бункер, – опускается на корточки и перекидывает ноги за край. – Тут лестница. Спущусь, посмотрю. С улицы раздаются голоса. Дверь распахивается, и Конан заталкивает внутрь ещё одного человека. С руками за спиной. Тот пошатывается и падает на колени. Асума, узнаю я. Длинная рваная рана на шее. Кровь льёт прямо за воротник. Ногтями она его что ли? – Зарулил тут на пикапе, – усмехается Конан. – Не бойся, артерия цела. А вот рёбра ему Кисаме сломал. Боюсь, почти все. Рёбра. Оттаскивает к стене. – А Сасори где? – Здесь я, – появляется в дверях. – Держит Сакуру за локоть. Та стоит на ногах. Кажется, даже шла ногами. От виска и до подбородка вдоль левой щеки длинный ровный порез. Тонкие ручейки крови стекают по бледной коже. Белая рубашка тоже вся в крови. Выставленная в плече рука висит плетью, на ней болтается не застёгнутый наручник. Больше ничего. Целая. Откуда столько крови – непонятно. Он толкает её к стене, чуть в стороне от остальных. Молча наблюдает за тем, как она садится, подтягивает ноги к груди и обхватывает их здоровой рукой. Опускает глаза в пол. – Ты вроде хотел её того... по-разному, блять, – замечает Какузу. Сасори хмыкает. – По-разному ещё успею. Не прикасайтесь к ней. Она моя теперь. Опускается на корточки. Приподнимает пальцами её подбородок. – Детка, расскажи им про Пейна. Просто повтори то, что сказала мне, – и сглотнув, добавляет: – Пожалуйста. Она обводит нас равнодушным взглядом. Задерживается на лице Сасори и, глядя ему в глаза, произносит громко и ровно: – Идиот. Я думала, ты понял. – Я думал, ты тоже, – усмехается Сасори. Встряхивает её за плечи и ставит на ноги. Оглядывается по сторонам, хватает за руку, на запястье которой по-прежнему болтается наручник, и тянет к перекладине в стене. Что-то типа шведской стенки от пола до потолка. Сакура вскрикивает и шипит от боли: "Рука!". Он отдёргивает пальцы. Шепчет: "Извини". Я не верю своим ушам. Глазам, впрочем, тоже не верю. Он осторожно снимает наручник с раненой руки девчонки и защелкивает на другой. Крепит к перекладине и отходит в сторону. – Она сказала кое-что, – обращается к нам. – Про Пейна. Мне не понравилось. Вам тоже не зайдёт. – Говори, – Конан вздёргивает верхнюю губу. Показывает зубы. Он растягивает рот в ухмылке, и в этот момент дверь распахивается со скрипом. Мы оборачиваемся разом. Все. И так же, все, замираем. В дверном проёме стоит Пейн. В мокрой, кажется, футболке и с мокрыми волосами. Свободный. Без единого синяка. Без пирсинга на лице. Без линз. Стоит и смотрит. Мгновение – с удивлением. И в следующее – со злостью. Меняется в лице. Щурится до острых бритв и делает шаг внутрь. – Вы, блять, что творите? – спрашивает. – Совсем ебанулись? Сасори срывается с места и, метнувшись вперёд, сбивает его с ног. Бьёт в пах, заставляя согнуться и, вцепившись в затылок рукой, давит лицом в пол. – Впрочем, и говорить не пришлось, – сплёвывает на пол. – Он с ними. Эта сука давно о нас забыла. Мы для неё – туманное прошлое. А они – настоящее. Тварь. Пронзительно визжит Сакура. Наруто с криком "Нет!" вскакивает на ноги. Дэй бьёт его кулаком в грудь, мальчишка задыхается и падает на место. Приваливается к стене. И вот теперь я вижу. Вижу страх в его распахнутых синих глазах. Он что, за Пейна боится? Серьёзно? – Отойди от него, – говорю я Сасори. – Пусти. Тот пожимает плечами и делает шаг в сторону. – Пейн, вставай! – я приказываю. И он, белый, как мел, поднимается на ноги. Скрипит зубами от боли. Но разгибается. Поводит плечами. Встряхивает головой. Я всматриваюсь в его чистое лицо. Изучаю тонкие линии, не испорченные пирсингом. Чуть заострившиеся скулы. Слегка припухшие, словно после поцелуев, губы. Глаза цвета осеннего неба, клубящуюся в них злость. Два тонких алых шрама, опоясывающих шею. Я смотрю и понимаю, что это совсем не тот парень, что встретил меня у себя в кабинете с закинутыми на стол ногами в красных кроссовках. Не тот, с кем я бухал в барах Ньютауна. Не тот, за чьей спиной сидел, пока он вёл байк. И не тот, что впечатывал меня в стены, а после в жесткую обивку дивана, пытаясь сорвать с меня джинсы. Тем парнем он не был. Но тем, кого я целовал в наше последнее утро, всё в том же кабинете, он точно был. Это его голову я запрокидывал назад и от его губ не мог оторваться. Никак не мог оторваться, никак не мог отпустить. Не хотел отрываться и отпускать. И это его я трахал в том своём сне, на берегу застывшего океана. Это был он. До одури живой. До одури настоящий. И, кажется, на самом деле больше не наш. Или не только наш. Уже – не только. Он подлетел ко мне слишком быстро, чтобы я успел вдохнуть воздух, сосредоточиться на происходящем, сказать или сделать что-то. Закинул руку на плечо и сжал со всей силы. – Какого, блять, хуя вы тут устроили, Итачи? – прошипел, глядя в глаза. – Какого хуя, я спрашиваю? Мне на мгновение показалось, что я умру сейчас. Разлечусь на куски под этим его холодным, хлещущим яростью взглядом. Возможно, я бы и разлетелся. Если бы Дэй не перехватил его кисть. Не сжал её железной хваткой, так, что кончики пальцев Пейна вмиг побелели, и не отвёл в сторону со словами: – Он мой. Не смей трогать, – и продолжил за меня. За нас всех, потерявших дар речи. – Мы приехали за тобой. Но тебе, кажется, наша помощь уже не нужна. Какузу, брось наручники. Мы будто выдохнули все. Разморозились разом. Какузу вскинулся, швырнул наручники Дэю. Тот перехватил их на лету свободной рукой и защёлкнул так, что я и моргнуть не успел. Пейн, впрочем, тоже. До него дошло, только когда Дэй толкнул его в плечо. – Вы что с собой сделали? – он обвёл нас всех взглядом, с отчаянным каким-то любопытством, всё ещё не теряя себя, всё ещё оставаясь сильнее нас. – Спиздили какую-то новую нано-разработку? Закинулись непроверенными препаратами? – Куда его, Итачи? – спокойно поинтересовался Дэй. – Туда, к остальным, – я махнул рукой в сторону стены. Схватил воздух ртом. Блять. Дэй толкнул его в спину. Легко, но он, естественно, врезался в стену. Плечом. Сполз на пол рядом с Наруто. Тут же склонился над ним. Мне не надо было напрягать слух. Я пришёл в себя и снова стал чуть больше, чем человеком. – Всё хорошо, Наруто, не бойся. Мы справимся. – А если нет? – одними губами в ответ. – Не говори ерунды, – обнадёживающая улыбка. – Я и не с таким справлялся. Не бойся, они не стоят твоего страха. У меня сводит скулы. Вот, значит, как... Заебись. Заебись, просто. – Я же сказал, вам не зайдёт, – насмешливый голос Сасори вспарывает повисшую в ангаре тишину. – Что теперь будем с ним делать? И с остальными? С теми, кто здесь и кто там? – машет рукой в сторону двери. – Лично я за то, что бы грохнуть тут всех. И сжечь эту сраную богадельню, – вклинивается Хидан. – И Пейна грохнуть? – взвивается Конан. – И Пейна, – соглашается Хидан. – Он нас предал. Он тут с нашими врагами сюсюкает. Утешает вон, малыша Наруто. Не бойся их, шепчет. Они, мол, твоего страха не стоят. Думает, мы глухие, блять. Тупые, сука, совсем и глухие на все уши. Да, мразь? – скалится злобно. А я вспоминаю, как он размахивал бутылкой, разбрызгивая виски. И как Сасори слизывал липкие капли со щёк Пейна. Как чуть ли не в рот ему языком лез. Вспоминаю и думаю, что тогда, в ночь нашей первой пьянки, Пейн тоже был собой. Вот как здесь – собой настоящим. – Грохнем, – говорю. – И сожжём, если понадобится. После того, как я поговорю с ним. Только это позже всё. Здесь ещё кое-кого не хватает, – сжимаю кулаки. – Где Какаши? Бросаю взгляд на Пейна и замираю. Думал, сегодня он меня уже не удивит. Но он удивляет, потому что в его глазах, как до этого в глазах Наруто, я тоже замечаю страх. Такой же. Не за себя. Спрашиваю про Какаши, и вижу, что он боится. Только что не боялся ничего. И вот – даже дышать перестаёт. Как школьник, не подготовивший урок, под взглядом учителя, который того и гляди вызовет к доске. – Так где он? – спрашиваю у всех сразу, но смотрю только на него. На внезапно напрягшуюся шею, расчерченную двумя тонкими алыми полосками шрамов. На дрогнувшие, по-прежнему припухшие губы. Как у Дэя, когда я целую его, не отрываясь, снова и снова, раз за разом. Как у меня, когда мы не спим всю ночь. Не может этого быть. Не может, блять, и всё тут. Предательство – может. Но это – нет. – Где он? – понимаю вдруг, что ору. – Где, блять, Какаши? И слышу спокойное "Здесь" из-за спины, со стороны двери. Оборачиваемся все – и мы, давно забывшие следить за входом, и те, что у стены. Он уже внутри. В двух-трех шагах от порога. Стоит слегка расставив ноги, покачивается на пятках, руки в карманах. Расслабленный и спокойный. Взгляд рассеянно блуждает по нашим лицам. Рассеянно. Знаю я эту рассеянность. Все его штучки, блять, знаю. Смотрю на Пейна. Вижу, как он шевелит губами. Одно слово: "Уходи", – снова и снова. Вижу, что Какаши тоже смотрит на него. Отрицательно мотает головой. Переводит взгляд на меня. – Что вам нужно? – А он молодец! Сразу к делу, – смеётся Сасори, вдруг оказавшийся рядом с ним. Впивается пальцами ему в шею и резко откидывает назад голову. Даже здесь, в полумраке ангара, видно, как белеют щеки Какаши, как беспомощно распахивается рот в попытке ухватить хотя бы глоток воздуха, а руки безвольно падают вдоль тела. Очередной визг Сакуры на мгновение оглушает меня. И в это самое мгновение Пейн взлетает с места. Я бы не поверил, что он так может. Но он – может. Как огненная молния. Всполох рыжих волос, ярость в глазах. Если бы Хидан не был чуть больше, чем человек, и не перехватил его, он бы сбил Сасори с ног. Я могу поклясться, что сбил бы. Но Хидан сейчас, в отличие от него, сильнее и быстрее в разы. Так что попытка не засчитывается. Тем не менее Сасори отпускает Какаши и с не меньшим удивлением смотрит на распластанного на полу, в двух от него шагах, Пейна. Нога Хидана упирается тому в шею, давит в пол. Пейн хрипит. В глазах Какаши плещется отчаяние. Страх. Боль. Любовь? Всё вместе. И никакого спокойствия. Всё, кончилось. Руки дрожат. – Не надо, – просит хрипло. Переводит на меня умоляющий взгляд. – Не надо. Пожалуйста. Смотрите-ка какие слова знает. Я усмехаюсь. – Хидан, не задуши его, – говорю. Хидан убирает ногу. Хватает Пейна за волосы. Тянет вверх. Ставит на колени. Он дышит – жадно и громко. Дёргает сцепленными за спиной руками. Режет меня взглядом: – Сделаешь с ним что-нибудь, и ты труп. Я не шучу, Итачи. – Не сделаю, – отвечаю мрачно. – Пока не поговорю с тобой. Только потом, может быть. Сасори, давай Какаши сюда. К перекладине. Какузу, брось наручники. Сасори толкает Какаши в спину. Я ловлю на лету. За локоть. Выворачиваю руку. Пихаю к стене. Защёлкиваю браслет на правом запястье. Изучаю его лицо. Здесь – без маски. Ровную линию подбородка. Родинку под припухшей губой. Такой же припухшей, как губы Пейна. Врезать бы как следует. Вынести все зубы на хуй. Откинуть голову, как Сасори минуту назад, и ждать, пока захлебнётся кровью, тварь. Просто смотреть и ждать. – Ты же здесь главный? – спрашиваю. Он кивает. – Хорошо. Что ты делаешь в экстренных ситуациях? Как сообщаешь посёлку о том, что случился пиздец? – У нас не бывает настолько... экстренных ситуаций, – произносит тихо. – Бывает, как видишь, – усмехаюсь ему в лицо. – Так как? – Есть общий канал связи. Если написать туда, сообщение увидят все. На всех мониторах. С технической стороной у нас лучше, чем где бы то ни было. Я киваю. – Хорошо. Тогда пиши. Пиши, чтобы все, кто сейчас шароёбится по улицам, возвращались в свои дома. Закрыли двери и окна. Сидели тихо и не высовывались. Любого встреченного на улице мы убьём на месте. Постарайся донести это до всех. И особенно до вашей службы безопасности, полицейских отрядов, народной дружины – есть же у вас тут что-то типа, не один же Асума всем заправляет. Чтобы никто... ни один, блять, человек... – Сэмпай, делай как он говорит, – раздаётся голос Пейна, и меня передёргивает от того, как он эту тварь называет. – Они что-то сделали с собой. Каждый из них сильнее любого отряда. – Я уже понял, – отзывается Какаши. Находит Пейна взглядом. Улыбается ему. "Всё хорошо", – читаю по дрогнувшим губам. Да, блять, отлично просто всё. Какаши достаёт из кармана смартфон. – Такое сообщение, – говорит, – будет действовать ровно 24 часа. По истечении времени право действовать перейдёт к Посёлку. Они сами будут решать, что делать. И, – пялится мне в глаза, – решать они начнут уже сейчас. Ясно? Я оборачиваюсь к Пейну. – Нам хватит, чтобы поговорить. Даже останется. Хидан, отойди от него. Пусть встанет. Лидер Организации не должен ползать на коленях. Позорно же. Пейн усмехается и встаёт. – Наручники, может, снимешь? – спрашивает. – Не сцы. Я не брошусь бить вам морды. Я слежу за тем, как Какаши набирает текст. С наслаждением – за его дрожащими пальцами, которые даже в буквы не с первого раза попадают. – Снимите наручники, – бросаю через плечо и слышу, как тут же щёлкают замки. Пейн растирает запястья. Конан прислоняется к плечу Кисаме. – Где говорить будем? – интересуется Пейн. Насмешка в голосе. – Здесь? Или ты тет-а-тет хочешь? – Не здесь, – я хочу сделать что-то, что будет и больно, и по-настоящему унизительно для него. Я не могу успокоиться. Внутри меня извергаются вулканы и раскалываются континенты. – Какузу, что там в бункере? – Две запертых двери и коридор. – Ключи у кого? – У меня, – отзывается Какаши. – Пусть у тебя и остаются. Этих туда. Всех. Какаши отправляет сообщение. Я выхватываю у него смартфон и швыряю в стену напротив. Разбиваю вдребезги. – Какаши останется здесь. Постоит у перекладины, – прищёлкиваю его вытянутую руку повыше над головой. Чтобы не смог сесть. – Сакура тоже, – добавляет Сасори. – Здесь останется. У меня где-то был скотч. Болтать не будут, – роется в рюкзаке. – Нам надо передохнуть, – обвожу парней взглядом. Задерживаюсь на Конан. – Ты как? Она морщится. – Прийти бы в себя. Потрахаться. Улыбаюсь невольно. Во всяком случае, они в порядке. – Здесь есть отель, – включается Пейн. – Абсолютно свободный. Могу проводить. Всех кому потрахаться, поесть или поспать. Еда в холодильнике. Душ. Правда, без горячей воды. Рай на земле, короче. И поболтать можно. – Проводишь, – соглашаюсь. – Но болтать мы с тобой не там будем. Знаешь же, где он живёт? – киваю на Какаши. Вижу, как Пейн напрягается снова. – Допустим, – отвечает вполголоса. – Знаю. Я протягиваю руку. – Ключи, – бросаю Какаши. Тот жмёт свободным плечом. – Дом открыт. Всегда. Где-то среди прижавшихся к стене тел сплёвывает очнувшийся Ирука. Нахожу его глазами. Усмехаюсь. Вспоминаю, как он сказал: "Мы больше не спим вместе". Понятно всё теперь. Какузу открывает люк. Парни тащат новых друзей Пейна к краю, сталкивают внутрь, одного за другим. Крики. Стоны. Удары тел о бетонный пол. Если кто-то сдохнет сейчас – я не пожалею. Пейн морщится. – Там, блять, лестница есть. Аккуратней можно? Я улыбаюсь ему. – Аккуратней – нельзя. Жду, пока Какузу захлопнет люк. – Кто-то должен остаться здесь, – говорю. – Я понимаю, что никому не охота... – Я останусь, – поспешно отзывается Сасори. Сверлит Сакуру взглядом. – Дэй, принеси потом перекусить чего-нибудь. – Ок, – смеётся Дэй. – Для тебя что угодно! – Так, – обвожу своих взглядом. – Пейн проводит вас в этот их отель, потом я поговорю с ним. После решим, что делать со всем этим. – Сжечь к хуям, – хмыкает Хидан и подмигивает мне. – Я настаиваю. – Пейн, будь осторожнее, – это Какаши. Сасори ещё не заклеил ему рот, возится с Сакурой. – Расслабься, сэмпай. Это всё-таки мои парни. Я справлюсь. Вот как? Меня подбрасывает. Как от удара под дых. Забываю про всё и врезаюсь в него плечом. Бью кулаком в лицо. Вспарываю костяшками скулу. Он вписывается спиной в стоящего позади Хидана. Тот удерживает его на ногах. Мы скрещиваемся глазами. – Ого, – цедит. – А ты, оказывается, мстительный, западный мальчик. Вспомнил, как я тебя, что ли? Ладно, сэмпай. Буду осторожней, – и улыбается. Улыбается, блять. Как тогда утром. Вытираю окровавленную руку о джинсы. – Пошли, – толкаю его в спину. *** Свежий воздух врывается в лёгкие холодной волной. Сколько времени мы провели в ангаре? Сколько дышали страхом, ненавистью, кровью? Я трясу головой. Щурюсь от яркого света. – Кто-то уверял сегодня, что он ни дня в своей жизни не был отморозком. А, Конан? – замечает Дэй. Та не успевает ответить. Пейн перебивает. – В команде новый член, – говорит. – А вы до сих пор не представили нас друг другу. Стыдно, мальчики. И девочка. – Это Дэй, – отвечаю нехотя. – Дэй? – поводит плечами. – Парень с разбитым смартфоном? С Запада? Что ж, поздравляю, Итачи. Надеюсь, тебе его хватает. Ничего больше не хочется? Ни с кем? Нет? – Заткнулся бы ты уже, – Дэй вытаскивает из кармана салфетку. На ходу стирает кровь с его щеки. – С чего бы мне затыкаться? – как будто искренне удивляется Пейн. – Я вас несколько месяцев не видел. Конец лета. Всю осень почти. Соскучился, между прочим. К тому же у вас такие перемены! Сасори вон на себя похож. Итачи парня с Запада притащил. Конан с Кисаме. Рально, детка? Спишь с ним? Хотя, я понимаю. Он надёжней меня. Во всех отношениях. – Мы не спрашиваем, с кем спишь ты, – не могу сдержаться я. Всё, кажется о контроле действительно можно забыть. Ему же только это и надо. Чтобы я перестал себя контролировать. Щурится. Вскидывает бровь. – Да не волнуйся ты так! Ни с кем я не сплю. – А вид блядский. Словно, со всей деревней, – усмехается Конан. – Угу, – соглашается. – Ты, как всегда, права. Без пирсинга, линз и прочей атрибутики это куда сильней заметно. Многие хотят. Ты тоже привыкай, Итачи. – Привыкай – что? – я спотыкаюсь. – Хотеть и понимать, что не обломится. Тебе, – задумывается, пока я пытаюсь унять подступившую к горлу ярость. – Не обломится точно. Тем более после того, что ты тут устроил, дебил. – Блять, – прыскает Хидан. – Я, кажется, по нему реально соскучился. Сссука. Так бы и задушил в объятиях. Насмерть. – Тобой, Хидан, я больше всего не доволен, – Пейн тут же перекидывается на него. – Ладно они, долбоёбы. Но ты-то, как служитель моего культа... Верный, заметь, служитель... Ногой. На шею. Грохнуть всех. Сжечь. Стыдно, блять, Хидан. Ой как стыдно! – Да я! – Хидан сжимает кулаки и едва не бросается на него. Какузу успевает придержать за плечо. – Да меня! Меня, блять, на части рвало, во все стороны хуярило, когда я представлял, что они тут с тобой делали! Да я глотки им рвать готов был! Ты, блять, ты... как ты только мог! С ними! Пейн пожимает плечами. – Я много чего могу. Пора бы уже усвоить. – Можешь, мы заметили, – вмешивается Какузу. – Вот только я одного не пойму. Там, в карьере, когда они грузили тебя в багажник, на тебе же живого места не было. Вместо лица – кровавое месиво. Да что там вместо лица! Ты весь был как кусок мяса без кожи. Пейн морщится. Но Какузу продолжает. – А теперь на тебе ни царапины. Ничего не осталось. Только эти два шрама, от ошейника. Ты даже выглядишь младше. На несколько лет. Конан верно подметила. Я же помню, ты и раньше с такой блядской рожей ходил. Во времена передела. С Люком. Мы тогда только начали вместе. Как такое возможно? Пейн? Он хмурится. Скидывает с себя дурацкую маску похуиста. – Со мной всё в порядке, – говорит. – Они просто пересобрали меня заново. С помощью нано-препаратов. Сэмпай, Цунаде, Асума. Когда поняли, что я не виноват. – Не виноват – в чём? – уточняет Конан. Он машет рукой. – Не важно. Потом расскажу. Если Итачи не грохнет меня до завтра. Сейчас со мной всё ок. С вами-то что, блять? Не говорите только, что вы это ради меня сделали. С собой. Я ж и свихнуться могу. Не железный, блять. Конан задумчиво трёт переносицу. – Вообще-то ради тебя. Задумывалось во всяком случае. А потом мы поняли, что не только. Что раз это когда-то было нашим, мы имеем право. Он останавливается. И я врезаюсь ему в спину. – Когда – и что? Что было вашим? Где? Бледнеет кожей и темнеет глазами. Переводит взгляд с одного на другого. Замирает на Дэе. – Ты часто мне снился здесь, – говорит вдруг. – Чаще, чем я хотел бы. Кисаме присвистывает. – Вот это ни хуя себе... Но Конан сжимает его плечо. – Не забывай, на чьей он стороне. Пейн кривится. – Видели бы вы себя, долбоёбы, – бросает зло. – Нет никаких сторон. Ни ваших, ни наших. Есть корпорация и есть люди, что противостоят ей. Всё. Ничего больше. Впрочем, мы пришли. Вот он, отель. Последняя комната по коридору – моя. Не надо там шариться. Я предупредил. Мы стоим перед одноэтажным зданием обнесённым низким, выкрашенным в серо-голубой забором. Высокое крыльцо, крытая шифером крыша, такие же серо-голубые стены. Пейн толкает калитку. – Валите. Я хоть и соскучился, но уже устал от вас, – и обращаясь уже ко мне: – Пошли. Дальше. Видимо, сообщение Какаши сработало. Во всяком случае на улицах мы не встречаем никого. Посёлок словно вымер. Калитки захлопнуты. Окна в домах задёрнуты шторами, где-то опущены жалюзи. Вокруг тишина и где-то далеко, явственно на её фоне – шум прибоя. Тихий, но различимый вполне. – Это океан? – спрашиваю зачем-то. – Шумит. Пейн даже плечом не ведёт. Смотрит под ноги, напряжённо о чём-то думает. Молчит. Дэй сжимает мою ладонь. И я в ответ пожимаю его. Как далеко мы зашли сегодня? И как далеко можем зайти ещё? Острое, как игла, воспоминание пронзает висок. Я с Кисаме в кухне нашей квартиры. На столе пицца. Под глазами фиолетовые пятна с желтоватыми разводами. "Что будет, если он предаст нас?" Ледяной взгляд Кисаме. Акулья усмешка. Уверенность в каждом слове: "Тогда ему не жить". Я же слышал это. Сам слышал. И сам же сказал тогда: "Никто из вас его не тронет". Никто из вас. Невольно поднимаю руки. Рассматриваю свои пальцы. Засохшую кровь под ногтями. Не только его кровь. Но и его – тоже. Откуда мне было знать, что это может быть настолько невыносимо? Увидеть своими глазами, что он на самом деле выбрал кого-то другого? Не нас выбрал. Не меня. Откуда мне было... Сжимаю зубы, чтобы не застонать в голос. Не грохнуться прямо тут, на тротуаре. Как жить теперь со всем этим? Как вместить это всё в себя и не расколоться на куски? Как, блять? Я же поклялся тогда. Своему ебучему отражению в зеркале поклялся, что остановлю их, если потребуется. Остановил? Сегодня остановил? Даже не попытался. Наоборот. Я сам. Сам врезал ему. Вот этим, блять, своим кулаком и врезал. И ещё хотел. Да что, блять, со мной такое? Замираю на месте как вкопанный. Впрочем, он останавливается тоже. Показывает на не запертую болтающуюся на ветру калитку. – Пришли. Я толкаю её рукой. Ступаю на вымощенную щебнем дорожку. Оборачиваюсь. – Какого хуя стоим тогда? Он опускает голову. Идёт следом. И снова зависает у крыльца. Я уже дёргаю ручку входной двери. – Я не так... хотел, – говорит вдруг. Вскидывает на меня злые глаза. – Ты даже не представляешь, мудак, что ты сейчас делаешь. И что я сделаю с тобой потом. Я сглатываю. Сжимаю кулаки. И вижу, как Дэй кладёт руку на его плечо. – Мы все не так хотели, – замечает вполголоса. – Давай без угроз. Нам надо как-то разрулить всё это. Мы за этим здесь. Он выдыхает. – Хорошо, – взлетает по ступенькам и отталкивает меня от двери. Входит первым. Скидывает с ног кеды. У стены в прихожей я замечаю несколько составленных одна на другую коробок. Пустую вешалку. Пару полок на стене. Зеркало, в которое не хочу смотреть. – Обувь сними, – бросает через плечо и проходит в комнату. Что-типа гостиной. Большие окна. Светлые стены. Диван, журнальный столик в углу. Книжные полки вдоль стены. Небольшой шкаф вдоль другой. Чистый паркет. Колышущиеся на ветру белые шторы. Два кресла-мешка напротив открытого окна. Он подхватывает одно из них. Тянет почти на середину комнаты, падает в него. Вытягивает ноги и оглядывается по сторонам. Дэй опирается плечом на дверной косяк. – Кофе, может, сварить? – спрашивает. – Есть у твоего сэмпая кофеварка? – Откуда мне знать? – вопросом отвечает Пейн. – Я здесь впервые. Да и какой от тебя кофе? Разве что растворимый. – Не скажи, – ухмыляется Дэй. – Я в баре не только бухло разливал. – В баре? – Пейн приподнимает бровь. – Ага, – подтверждает Дэй. – Я не хакер. И даже близко никогда этим не занимался. – Знаю, – перебивает. – Ты художник. Лепишь из глины птиц и зверей. Дэй слегка напрягается. – Ты... помнишь что-то? Он усмехается. – Я смотрю сны. Точнее, смотрел. Пока не решил, что по ночам лучше спать. Так что там, Итачи? Чем вы закинулись? Я подтягиваю второе кресло. Сажусь напротив него. Глаза в глаза. Дружеская, блять, беседа. – Ты не спрашиваешь, – как можно жёстче. – Ты отвечаешь. Он пожимает плечами. Давай, мол, попробуем. – Что ты делал всё это время? Здесь. – Сначала валялся без сознания, – подмигивает мне. – Довольно долго валялся. Потом злился на весь мир. Сидел в отеле. Писал тебе письма. На бумаге. Не отправлял. Работал в кафе. Делал лимонад и нарезал салаты. Крабовые. Готовил рамен для Наруто. Лимонное пирожное. Сэндвичи с лососем. Я сжимаю и разжимаю кулаки. – А потом меня всё заебало. Заебало торчать за стойкой. Заебало ненавидеть. Заебало смотреть ебучие сны и пиздить тебя в них. Заебало ждать. Заебало любить и уверять себя, что не люблю. Всё заебало. Ты даже не представляешь, как. Ну и я решил не заёбываться больше. Пришёл в центр и начал работать с ребятами. Писать вирус. Лурк. Вчера танцевал, кстати. У костра. Утром купался в океане. Завтра собирался в Ньютаун. А днём – вы. Припёрлись и всё испортили. К хуям тут всё разнесли. Парням моим руки и ноги переломали. Ебанутые, блять, твари. Выдыхает и замолкает. Смотрит вызывающе. И я понимаю, что каждое слово в этой его тираде – провокация. От "писем тебе" до "моим парням". Понимаю, чего он хочет, справляюсь с подкатывающей к горлу истерикой и спрашиваю: – Что за вирус? Улыбается довольно. – Молодец, Итачи. Если и дальше так будешь, я, может, снова поверю, что не зря оставил тебя вместо себя. Вот только... Говорить я буду, если ты сделаешь кое-что. Пока же всё. Поболтали. Хватит. Откидывается в кресле и скрещивает на груди руки. Я понимаю, что проиграл. И всё же усмехаюсь. – Ты не в том положении, чтобы ставить мне условия. Он ржёт. – Нет, западный мальчик, это ты – не в том. Не в том положении, чтобы их не выполнять. Ты, кажется, пообещал людям, что поговоришь со мной и всё выяснишь. Я даю тебе шанс сделать это. Поговорить и выяснить. И принять верное решение. Или ты на самом деле собираешься всех грохнуть и сжечь тут всё? – Я бы, на твоем месте, узнал, чего он хочет, – замечает всё ещё стоящий в проёме двери Дэй. – Серьёзно. – Я бы на его месте – тоже, – подхватывает Пейн. – Ты начинаешь мне нравиться, Дэй. – Я тебе всегда нравился, – отзывается тот. – Даже несмотря на то, что мешал. Я обрываю этот их дурацкий диалог. – Ладно. Говори. Пейн подаётся вперёд. Впивается в меня взглядом. – Зеленое здание с клумбами, – начинает быстро, – лаборатория Цунаде. Первая дверь по коридору. В кабинете стеклянный шкаф. На верхней полке коробки с синими полосками по центру. Обезболивающие препараты. Там же, внизу, бинты, пластыри, физраствор в пластиковых флаконах. Ещё какая-то не особо ценная, но всё равно полезная хрень. Я хочу, чтобы Сасори пошел туда, взял таблетки и еще что-нибудь прихватил, но таблетки – главное. Спустился в бункер. Включил там свет. Снял наручники с Цунаде. Передал ей препараты. В центре, здание с табличкой "Командный пункт", есть чистая вода в канистрах. Пусть сходит и за ней тоже. Принесёт и спустит ребятам. После этого я отвечу на все твои вопросы. Замолкает и снова откидывается назад. Расслабляет плечи. Ждёт. Дэй присвистывает. – Он ни за что не согласится. Я пойду. Заодно перекусить ему прихвачу. Я вскакиваю. – Дэй! Это не обязательно. Дэй отводит глаза. – Я думаю, вам есть что сказать друг другу. Наедине. Я помогу Сасори. Пейн, ты можешь говорить. Мы всё сделаем там. – Возвращайся сразу, – сглатываю подступивший к горлу комок и чувствую себя загнанным в тупик. Разве мы за этим приехали? Опускаюсь назад в кресло. Вслушиваюсь в повисшую в комнате тишину. Изучаю лицо Пейна. Полуприкрытые глаза. Лоб под растрепавшимися прядями рыжих волос. – Так что за вирус? – спрашиваю наконец. Он не поднимает век. – Лурк. Агрессивный, но очень умный малыш. Не совсем вирус даже. Скорее самообучающаяся программа, замкнутая на мне и ребятах, что её создавали. Точнее, должна была быть замкнута и запущена в Вирт сегодня вечером. Если бы вы не припёрлись, – открывает глаза. – Если бы вы... В общем, задача Лурка пройти сквозь систему НАНО и встроиться в систему Ангела. Я почти уверен, что он сможет. Я вздрагиваю. – Ангела? Они здесь что, знают про него? – Конечно, знают, – насмешливо тянет Пейн. – Они же, блять, работают, а не хуйнёй всякой закидываются. Ты-то сам узнал что-нибудь? Я тебе вроде задание давал. Перед отъездом. Молчу. – Не удивительно, впрочем, – он снова прикрывает глаза. И тут я взрываюсь. – А ты? – ору. – Ты, блять, какого хуя за всё это время ни разу не связался с нами? Не сказал, что ты в порядке? Что у тебя тут дела, блять, отношения? Какого хуя? – Не мог, значит, – спокойно отвечает он, – раз не связался. Мне запретили. – Запретили? – продолжаю орать. – Выходить в сеть тебе не запретили, шляться по деревне, работать, а нам писать – запретили? Так, что ли? – Именно так, – всё тем же тоном, всё так же не глядя на меня. – Что-то я не вижу на тебе ни цепей, ни наручников. Танцуешь, значит? В океане купаешься? Он выпрямляется вдруг. Вытягивает ногу и задирает штанину. – Сюда смотри. Я опускаю глаза. На лодыжке светится зеленым круглый металлический диск с символом Конохи по центру. Меня прошибает озноб. – Что это, блять? – Они называют эту штуку спиралью. Я тоже. На самом деле – бомба, встроенная в мой организм. Посёлок окружён куполом. Купол – одна из разработок Южного Архипелага. Система, позволяющая им оставаться не замеченными. Как, по-твоему, они проникали в базы данных Ньютауна и оставались невидимыми? Мы же не зря не могли вычислить их, сам же помнишь. Это как у нас над убежищем. Только круче. Потому что не изолирует их. Просто не даёт отследить. Спираль – бонус разработки. Границы купола – мои границы. Если я попробую их пересечь с этой штукой на ноге, меня разорвёт на куски сырого мяса. Я попытался один раз. Если бы сэмпай не остановил, мы бы сейчас не разговаривали. Меня передёргивает при упоминании Какаши. – Но... – подбираю слова, – ты сказал, что завтра планировал вернуться в Ньютаун. – И вернулся бы. Да только вы вмешались. – Как её отключить? Снять? Он улыбается. Слишком беспечно для человека, чьё тело – ходячий взрывной механизм. – Это только сэмпай может. Своей рукой. Больше никто. Я хватаю смартфон. Набираю Дэя. Он отвечает почти сразу. – Вы как там? – спрашиваю. – В порядке, – откликается он. – За водой, правда, не сходили ещё. И кстати, Сасори был не против. Лекарств и всего остального. Зря мы с тобой из-за него переживаем. Он даже... – Потом расскажешь, – перебиваю нетерпеливо. – Заканчивайте там. И возвращайся. Только Какаши прихвати с собой. Он мне нужен. Здесь. Пейн улыбается. Как будто только этого и добивался. Хотя почему как будто. Он и добивался. Весь наш ебучий разговор заранее спланировал. Я снова злюсь. – Снимет спираль и вернётся на место, – бросаю зло. – Хочешь видеть в нём врага? – смотрит на меня с любопытством. – Воевать с Посёлком хочешь? Дебил, – наклоняется в мою строну. – У нас нет врагов, кроме нас самих, Итачи. Нас самих внутри и НАНО снаружи. Всё. Ты же был на Востоке всё это время. Ты даже на совете был. Ты видел, что корпорация делает с городом. Ты в курсе, что Люк сидит. И Дэйчи. И речь Акихиро ты наверняка слышал. Слышал и понимаешь, что НАНО – угроза не только для Ньютауна, но и для всего Свободного мира. И для материка, и для архипелагов. Для всех, блять, угроза. Ты в курсе и хочешь воевать с Посёлком? С людьми, которые на стороне Востока? На нашей, блять, стороне? – Эти люди, – я смотрю ему в глаза, – чуть не убили тебя. – Они думали, что я снёс голову одному из них. Что им ещё оставалось? Само собой, они хотели меня убить. Я бы тоже хотел. Если бы кто-то снёс голову тебе. Очень хотел бы. Скрещивает руки на груди. – Расскажи лучше, как вы стали... такими. Что это за... технология, блять? Я качаю головой. – Это не технология. Ты ведь и сам догадываешься, что нет. Это лишь кусок пазла, которого каждому из нас не хватало, чтобы почувствовать себя собой. Ты не можешь этого не понимать. Потому что ты тоже один из нас. Ты – такой же. Он напрягается. – Ты ошибаешься, Итачи, – сужает глаза. – Я – нет. Теперь уже я наклоняюсь к нему. И даже кресло подтягиваю чуть ближе. – Ещё как да! Ещё как! Ты же начал видеть сны. Меня в них. Дэя. Чёрные плащи в красных облаках. Осталось только вспомнить и взять. Взять то, что по праву принадлежит тебе. Он вскидывает руку. Словно ставит невидимый барьер между нами. – Если ты об этом, то я пас. Можешь не рассказывать дальше. Ваша жизнь и ваши тела меня не касаются. Делайте с ними что хотите. Без меня. Сжимает зубы. Отталкивается вместе с креслом. Но я уже обхватываю его шею тонкими струнами. Стягиваю ими запястья. Закручиваю в упругие пружины, слышу, как пространство начинает звенеть, вижу мириады оранжевых искр, волнами расходящихся между нами, и тяну, тяну его на себя, до упора, до предела, до самого высокого напряжения. Он бледнеет, смотрит расширившимися на всю радужку зрачками. – Что ты, блять, делаешь? Итачи! Дёргается, как попавшаяся в паутину муха – и я отпускаю. Ударом отпускаю. Толчком. И остаюсь в кресле. И лечу вслед за ним сквозь чёрную, волчком вертящуюся воронку, и сплёвываю кровь, когда он взрезает мою губу кулаком: "Ты стал забывать, кто я, Итачи. Ты перестал меня бояться". Тону в фиолетовой бездне его глаз, стою рядом с ним под струями ледяного дождя над серыми бетонными зданиями, вижу его на большом пальце Демона Внешнего Пути, вслушиваюсь в его голос, тающий под сводами глубокой пещеры, пронзаю его Клинком Тоцука. И толкаю дальше, туда куда не могу пройти сам, во времена, которых не знаю и не могу знать, в годы первой Акацуки, в эпоху его бесприютного детства. Толкаю и возвращаюсь в гостиную Какаши. Он на полу. Бьётся в судорогах. Царапает ногтями пол. Кровь из открытого рта заливает натёртый до блеска паркет. Я соскальзываю с кресла. Ловлю его за плечи. Приподнимаю голову. Поворачиваю на бок. Не даю захлебнуться. Удерживаю. "Почти всё, – шепчу. – Почти всё, Нагато. Потерпи чуть-чуть". Он сгибается пополам, хрипит, сплёвывает темно-бордовые сгустки, закашливается и затихает. Вжимается лбом мне в плечо. Мы сидим так, перепачканные кровью, опираясь друг на друга и молчим. Я чувствую холодные струйки пота между лопатками и понимаю, что у меня больше не осталось сил. Построить фильтр восприятия? Поднять с земли что-то тяжелее булыжника? Вряд ли я смогу сделать это в ближайшее время. То, что я провернул только что, лишило меня всего и сразу. Опустошило до дна. Он наконец отстраняется от меня. Отклоняется. Поднимает голову. Глаза закрыты. – Я просил тебя об этом, западный мальчик? – спрашивает, не поднимая век. – Скажи мне, я тебя просил? Ответить я не успеваю. Потому что он бросается на меня. Подминает под себя, сжимает пальцами горло, нависает над моим лицом и только сейчас открывает глаза. Всё те же глаза цвета осеннего неба, застывшего над головой. Я задыхаюсь. Не то что сопротивляться, даже пошевелиться не могу. Пытаюсь вдохнуть, пытаюсь назвать его по имени. – Нагато... Получается плохо. Я пытаюсь ещё раз, глотаю звуки. Срываюсь в глухой хрип. Но он слышит. Слышит и разжимает пальцы. Разжимает пальцы и наотмашь бьёт меня по лицу. Раскрытой ладонью. Обжигает от виска вдоль щеки и до подбородка. Разбивает губу. Как в старые добрые времена, блять. – Ещё раз, – произносит чётко, – так меня назовёшь – убью. Ясно? Куда уж яснее. Отталкивает меня. Упирается ладонями в пол и поднимается на ноги. Смотрит на залитый кровью паркет. – Да что вы, блять, за люди такие? – спрашивает, и выходит из комнаты. Я сажусь, растираю шею ладонью. Где-то льётся вода. Недолго. В прихожей раздаются шаги. Он втаскивает в комнату ведро и швабру. Отбрасывает кресла к стене. Пинает меня в бедро. – Вставай. Нехуй мешать, – обмакивает тряпку в воду и начинает затирать кровь. Я перебираюсь на диван. Наблюдаю за тем как он, откинув швабру в сторону, опускается на колени и, закусив губу, с яростью трет паркет. Вода в ведре окрашивается красным, он тыльной стороной ладони смахивает со лба непослушную чёлку, поднимается на ноги, подхватывает ведро и уходит. Возвращается через несколько минут с чистой водой и принимается затирать оставшиеся на полу разводы. Я не могу оторвать взгляд от его лица. Он замечает это и вскидывает голову. – Какого хуя пялишься? – спрашивает. – Хочу, чтобы ты вернул назад весь свой пирсинг, – всё ещё хриплю. – И линзы. Уязвимость тебе не идёт. Он выпрямляется. – Не все так думают, Итачи, – прищуривается. – Кого ты хочешь больше, когда видишь меня таким? Всё ещё Дэя? Наша с Кисаме ванная. Зеркало. Моё опухшее отражение в нём. Кровоподтёки на скулах. "Кто нам помешает?" – "Я". – Ты думаешь, я не знал? – спрашиваю. – Я ещё тогда понял, когда ты отпиздил меня в первый раз, а потом весь день просидел у моей постели. Проебал совет. Целовал мои руки. Вот тогда, Пейн. Вся твоя уязвимость, беспомощность, растерянность, неуверенность в себе, отчаяние, сомнения, страх, что никто и никогда не сможет тебя полюбить, вот это всё – настоящий ты. Под маской поехавшего башкой отморозка. Я видел тебя таким каждый день после той ночи. А потом прочитал твой дневник и убедился, что так и есть. Поэтому нет. Я хочу Дэя. Он цепляет дужку ведра, поднимает швабру и молча уносит всё это. Возвращается и встаёт прямо напротив меня. Смотрит сверху вниз. – А что если ты опять ошибаешься, западный мальчик? Что если вот это, – ладонью очерчивает в воздухе своё лицо, – настоящий я так же, как и поехавший башкой отморозок? И это, и то, понимаешь? Никаких масок. И ещё кое-что, большее, чем каждое по отдельности. И что если – я всё это про себя знаю? И могу быть и отморозком, и блядью, и уязвимым ребёнком и кем только не. И при этом чувствую себя целым и завершённым. И чтобы чувствовать себя так, мне не нужны ни пирсинг, ни линзы, ни ебучие способности из ебучей другой реальности. В отличие от вас – мне они не нужны. Я не успеваю обдумать его слова. Хлопает входная дверь, в прихожей раздаются торопливые шаги и в комнату влетает Какаши. Влетает и замирает на месте, с ужасом глядя на Пейна. Я понимаю, что, отмывая паркет, тот так и не снял залитую кровью футболку. Стоит в ней, словно ему только что грудную клетку вскрыли, словно оттуда хлынуло. Он тоже понимает. Вскидывает руки ладонями вперёд. – Я в порядке, – произносит быстро, – смотри, в порядке, целый, ни одного нового синяка, – стаскивает футболку, отбрасывает в сторону. Коричневые разводы на коже, конечно, особого доверия не внушают. Какаши бросается к нему, сгребает в объятиях, прижимает к себе, проводит ладонями по лопаткам, скользит по позвоночнику, словно проверяет – действительно целый? Утыкается лицом ему в макушку. И они замирают так. Стоят молча. Дэй опускается на другой край дивана. Блядский цирк, думаю я, блядский цирк. – Эй, – окликаю их. Какаши вздрагивает. Отстраняется чуть. Кровь тонкой струйкой стекает из носа. Пейн распахивает глаза. На лице ничем не прикрытый страх. – Что это? – дрогнувшим и совсем слабым голосом. Я знаю – что. Дэй – знает. Он тоже не может не догадываться теперь. Сам же наверняка. Тоже так. И не раз. Какаши вытирает кровь рукавом рубашки. – Ничего, – говорит. – Голова закружилась. Пейн бросает на меня предостерегающий взгляд. Попробуй только – читаю в его глазах. Нихуя я не собираюсь больше. Пробовать. – Отключи свою взрывную хрень, – говорю Какаши. – Прямо сейчас. Тот смотрит на Пейна. – Можно наконец? – спрашивает. Пейн пожимает плечами. – Я бы сам тебя попросил. Сегодня вечером. Перед тем, как... Неплохо было бы, согласись? Круче, чем просто раздеться. Какаши улыбается слегка. Одними уголками губ. – Да, круче. Присядь куда-нибудь. Подходит к шкафу, открывает одну из створок, роется там и достаёт аптечку. Пейн опускается все в то же кресло-мешок. Какаши – перед ним на колени. Поднимает глаза. – Будет больно. Пейн улыбается в ответ. – Как и в прошлый раз – не жду от тебя ничего хорошего. – Не напоминай, – отзывается Какаши и сжимает его лодыжку рукой. Сжимает рукой лодыжку и вдруг откидывает назад голову. Так резко, что, кажется, ломает себе шейные позвонки. Прогибается в грудной клетке и уже сам откидывается на спину. Ударяется затылком об пол, выпрямляется, ловит ртом воздух, но тут же сгибается пополам и падает снова. Кровь толчками выплескивается из приоткрытого рта и растекается по только что отмытому паркету. Пейн кричит: "Нет!" Кричит: "Нет!" – и вскакивает с места. Падает рядом с ним на колени, подхватывает бьющееся в судорогах тело, придерживает голову и повторяет, повторяет это своё "Нет!", как заведённый. Как будто надеется, что сможет остановить. Я подхожу и присаживаюсь на корточки рядом. – Скоро пройдёт, – говорю почти мягко. – Это недолго. Пейн вскидывает сжатую в кулак руку и я едва успеваю отклониться, он лишь вскользь задевает скулу. На лице – самые натуральные слёзы. Мокрыми полосами вдоль покрасневших щёк, крупными каплями с подбородка. Умеет вот так плакать? В открытую? И когда только научился. И чему ещё? "Нет! – шепчет. – Нет! Только не это, не это, блять!" Дэй тянет меня в сторону. – Оставь, Итачи. Мы уже ничего не сделаем. Знаю. Можно подумать, я хотел, чтобы этот тоже вспомнил. Да меньше всего! Какаши дёргается в руках Пейна, затихает медленно, вжимается лбом в его плечо. В комнате нет ничего, кроме его напряжённого рваного дыхания. Вдох, хрип, выдох... хрип, вдох. Ровнее и ровнее, тише и тише. До тех пор, пока он не поднимает голову. Собирается взглядом. Всматривается в заплаканное лицо Пейна. Проводит ладонью по его щеке, стирает слёзы, большой палец замирает в правом уголке губ. – Привет, – говорит. Хрипло и нежно, так нежно, что не вынести, не развалившись. И Пейн, кажется, разваливается. – Прости, – просит. – Я не хотел, чтобы ты вспомнил. Ничего оттуда. Ни как я... ни как ты... ничего, блять! Прости. – Ты о чём? – всё также нежно, поглаживая подбородок, очерчивая линию нижней, трясущейся губы. – Это же не ты там. И не я. Это же не мы. Всё в порядке. Пейн всхлипывает, шмыгает носом. Всхлипывает снова. – Значит, – говорит Какаши, – все твои сны, видения, галлюцинации и прочее – всего лишь воспоминания? И давно ты? Знаешь? Пейн мотает головой. – Полчаса, наверное. Кровь на футболке. Ты видел. Оборачивается ко мне. – Итачи. Толкнул туда. Сука. Какаши наконец вспоминает, что они не одни. Переводит взгляд на меня. – Привет, Итачи, – на Дэя: – Дейдара! Дэй отвешивает ему импровизированный поклон. Усмехается из-под упаших на лицо волос. – И я рад тебя видеть. Какаши снова оборачивается ко мне. – А мои все? Они тоже... вспомнят? – Да, – отвечаю нехотя. – Теперь, когда помнишь ты, – да. Это как цепная реакция. Те, с кем ты особенно близок, быстрее. Те, кого трахаешь, – злюсь и выделяю эту фразу голосом, он усмехается, – возможно, сразу. – Ускорить могу? – интересуется. – Не трахая никого? Как ты с Пейном? Я всматриваюсь в него. – Наверняка. Ты – наверняка. Когда возьмёшь то, что сможешь, оттуда. Но я не знаю точно. – Как взять? Я вздыхаю. – Оно вообще-то само уже. Вернётся. Не в том виде и объёме, конечно. Может, совсем иначе как-нибудь. Ты точно станешь быстрее, сильнее, неуязвимее для внешних воздействий. На тебе начнут сами собой заживать порезы, сходить синяки, срастаться кости, – Пейн кривится, пока я говорю. – Ну и что-то ещё будет. Разное. Я не знаю, что. Какаши кивает. Я всё ещё злюсь. – Снимай с него спираль, – бросаю, резко заканчивая разговор. – И назад. В спортзал. – Никаких назад не будет, Итачи, – обрывает меня Пейн. – Если ты, конечно, не собрался и дальше играть роль лидера Организации и разруливать мои дела здесь и в Ньютауне. Если собрался, то конечно. Его тогда – наручниками к перекладине. Только я больше рта не открою и пальцем не пошевелю. Без меня дальше. Всё сам. Решай. Сейчас. И я решаю. Смотрю ему в глаза. – Я возвращаю тебе... всё, – говорю. – Мне даже интересно посмотреть, как ты – разруливать будешь. Понаблюдать. – Понаблюдать, увы, не получится, – он отталкивается от пола и пересаживается в свое кресло-мешок. Вытягивает ногу. – Сэмпай, давай покончим с этим уже. Какаши снова устраивается на коленях рядом с ним. Ничего не говорит на этот раз, просто прикладывает палец к святящемуся зелёным символу Конохи, гасит диск и слегка поворачивает вправо. А потом резко тянет вверх. Пейн зажмуривается и откидывается назад, сжимает кулаки, скрипит зубами. Я, кажется, вижу, как следом за диском из его кожи выскальзывают мириады тонких светящихся волосков и гаснут тут же. Пара мгновений всего. Какаши отбрасывает потухший диск в раскрытую аптечку, выпрямляется и наклоняется над ним. Подхватывает голову, укладывает ладони на его затылке, приподнимает. – Пейн, Пейн, ты здесь? Тот подаётся вперед. Лбом к его щеке. Тоже на мгновение. И выпрямляется. – Не так уж и больно, – говорит. – Доволен теперь? – спрашивает. Какаши кивает, смачивает ватный тампон каким-то раствором, протирает ровный розовый след, оставшийся на коже в том месте, где только что был диск, ловко накладывает широкий пластырь сверху. Встает на ноги и подходит к окну. Окидывает двор взглядом, садится на подоконник. Пейн, как привязанный, следует за ним. Присаживается рядом. Опускает ладонь на его ногу, чуть выше колена. Какаши накрывает её своей, сжимает пальцы. Мне бы хотелось вот это всё развидеть, но я не могу. Я вообще ничего не могу сейчас. Только сидеть и ждать. – Значит, так, – начинает Пейн, глядя на меня. – Первое. Завтра утром мы придём в спортзал, и я скажу парням то, что недавно сказал тебе. Скажу, что мы не враги больше и теперь работаем вместе. – Почему утром, а не сейчас? – перебивает Дэй. – Потому что это второе. Я только начал. Дослушай, – терпеливо и с улыбкой отвечает ему. – Когда я это скажу, вариантов будет два. Со мной либо согласятся, либо нет. Первое – ок. Второе – нет. Потому что, если не согласятся, начнётся трэш. Посёлок прямо сейчас точит ножи и заряжает пушки. Если утром сэмпай не сообщит, что всё в порядке, никакой войны нет, всё закончилось, Посёлок вывалит на улицы. Вы, конечно же, всех перебьёте. Я в этом ни капли не сомневаюсь. Зальёте всё кровью, сожжёте к хуям. Я вряд ли выживу, потому что при таком раскладе займу их сторону. Не вашу. Но это уже ничего не будет значить. Поэтому мне нужно, чтобы вы, – он переводит взгляд с меня на Дэя и обратно, – встали на мою сторону. Особенно – ты, Итачи. Я ухмыляюсь. – Никто из моих, – запинаюсь и поправляюсь: – Из наших парней ни на какой мирный договор и совместную работу не согласится. Ты их видел сегодня. Максимум – разойтись всё теми же врагами. Забудь об этом. Он прищуривается. Улыбка превращается в оскал. – Мне не надо врагами. Мне надо союзниками. – Тогда без меня! – взрываюсь. – Я не встану за тобой. – Жаль, – смотрит всё с тем же оскалом. – Потому что ты сильнее меня. В комнате виснет гнетущая тишина. – Ты сильнее меня, – повторяет он и поворачивается к Какаши. Смотрит ему в глаза: – Ты должен знать. Особенно если мы завтра умрём. Я вздрагиваю. Блять, ты о чём, Пейн? – Что знать? – спрашиваю резче, чем хочу. Он поднимает руку, требуя от меня замолчать, но смотрит только на Какаши. – За день до карьера я прождал его всю ночь. У себя в кабинете. Я хотел его видеть, у меня ехала крыша, – начинает тихо и спокойно, а меня прошибает ледяной пот. – Он не отвечал на звонки. Отключил телефон. Я сидел на полу и ждал. Проклинал себя, проклинал его, проклинал Ньютаун и всё на свете. Он пришёл утром и весь день проторчал за панелью. Он тогда узнал про Ангела. Но мне было похуй. Я хотел его. Ничего больше. Только его тогда, – Какаши сжимает его пальцы еще сильнее, костяшки белеют, но Пейн словно не замечает этого. Дэй вытягивается в струну, на лице – восковая маска. – Пейн, – я почти умоляю, – не обязательно... – Обязательно, – огрызается он, даже не глядя в мою сторону. Мне хочется заткнуть Дэю уши. Мне хочется заткнуть уши себе. Ещё больше мне хочется заткнуть ему рот. – Он зашел ко мне, когда все ушли. Зашёл со всей этой темой про Ангела, с которой разбирался весь день. Только я не хотел про это слушать. Мне было похуй. На всё. Даже на то, с кем он провёл ночь. Я по-прежнему хотел его. И конечно же, набросился с кулаками. Я вообще-то мало чего умею без кулаков. И да, я знал, что не остановлюсь. Что трахну его, даже если перед этим мне придётся вышибить из него душу. Мне реально было похуй. Только он вдруг оказался сильнее и в какой-то момент отшвырнул меня, как куклу, через весь кабинет, башкой в стену. Я тогда не понял, как это у него получилось. Теперь понимаю, – мне кажется, Дэй выдыхает слегка, а он продолжает: – Он свалил. Я поехал домой. Да только понял, что забыл смартфон. Вернулся – а там уже ни дверей, ни панелей, – Какаши понимающе кивает. Пейн смотрит ему в глаза. – И твоя записка на моём столе. О том, что он будет следующим, если я не приеду к вам. Сам. – Прости, – шепчет Какаши. Слегка касается свободной рукой алой линии на его шее, продолжая сжимать пальцы. Он не обращает на это внимания. – Я не мог допустить, чтобы с ним что-то произошло... как бы там ни было между нами, не мог допустить. Ты и сам помнишь, как я повёлся уже здесь, в камере. Стоило тебе только припугнуть меня им. Пальцы Какаши скользят вдоль линий на его шее. Пальцы Какаши сжимают его руку. – Тогда я сел и написал ему что-то типа письма. Хотел объясниться. Хотел, чтобы он знал, что я чувствовал всё это время и почему вел себя, как последний мудак. – Я вообще-то здесь, – говорю, понимая, что уже не остановлю его. Он не оборачивается. Бросает только: – Это не важно, где ты сейчас, Итачи. В общем, я писал до утра. А утром он ворвался в мой кабинет. В синяках от моих кулаков. Встревоженный и испуганный. И мне опять показалось, что я сильнее, что он всего лишь мальчишка, которому не повезло нарваться на меня. Я сказал, что уезжаю. Он ожидаемо заявил, что поедет со мной. Ага, блять. Поедет он. Мне надо было показать, кто тут всё решает. Или взять реванш после вчерашнего. И то, и то, в общем. Я хотел всего и сразу. И расставить нас по местам, и показать ему, что это не только я от него съехал, но и он – от меня. Что мы оба. Так что я вдавил его в стену и вцепился в его губы... своими. Я закрываю глаза. Он переводит дыхание. – И всё бы закончилось так. И я бы уехал с этим силой вырванным поцелуем. Если бы он... не перехватил инициативу. Если бы не перевернул всё с ног на голову. Так, что я чуть с концами не отлетел, пока он меня... целовал. И замокает резко. И наконец смотрит мне в глаза. Гулко стучит в висках. Капли внезапно начавшегося дождя колотят по подоконнику. Я слышал, на Побережье дожди идут не так часто, как в Ньютауне. Здесь они собираются. Чтобы потом пролиться в глубине материка. – Это всё? – вполголоса спрашивает Какаши. Пейн кивает. Снова поворачивается к нему. – Да. Это всё. Я понял тогда, что если бы сразу вёл себя по-другому, не так, а наоборот, он бы давно меня трахал. И похуй, вспомнил ли бы потом Дэя или не вспомнил, трахал бы всё равно, – сглатывает шумно. – Можешь теперь послать меня к хуям. Я пойму. Какаши качает головой. Отпускает наконец его руку. – С ума сошёл, что ли? – убирает с его лба волосы, пропускает пряди сквозь пальцы. – Я подумал было, что ты сейчас про такой пиздец расскажешь, что мне на самом деле понадобится время, чтобы переварить. – Разве нет? – он вскидывает бровь, ямочка проступает на щеке, губы плывут в улыбке облегчения. А я боюсь посмотреть на Дэя. Хочу и боюсь. Так и сижу, упираясь локтями в колени, сжимая виски и пялясь в пол. Кому-кому, а Дэю наверняка понадобится время, чтобы переварить. И хорошо бы... – Я встану на твою сторону, – голос Дэя обрывает мои мысли и словно размыкает этих двоих на подоконнике. Во всяком случае они отшатываются друг от друга и смотрят на него. На Дэя. И я тоже, наконец, смотрю. А он, бледный, как мел, смотрит только на Пейна и пожимает плечами. – Не хочу, чтобы кто-то ещё пострадал. Хватит. Если получится убедить наших, буду чувствовать себя немножко героем. Если нет, и они развяжут драку, я полезу туда с тобой. Покидаюсь птичками. Поржу напоследок. Не привыкать. – Спасибо, – Пейн улыбается. Искренне и с благодарностью. – Прости, что рассказал всё это при тебе. Просто я так много глушил и давил внутри – слов, чувств, всякого. Только этим всю жизнь и занимался. Больше не хочу. И не буду. Но ты всё равно – прости. Дэй кивает. – Я слишком много об этом думал. Теперь хотя бы знаю, как всё было на самом деле. Я набираю в лёгкие воздух. Вдыхаю как можно глубже. – Если Дэй с тобой, то и я тоже, – говорю. – Тут нечего обсуждать. Что там второе? Почему утром? – Потому что Лурк, – отвечает так, словно не удивляется, что я передумал. – Нам надо доделать его и запустить в сеть. Если моя прекрасная команда перебьёт нас всех, архипелаги хотя бы не останутся безоружными. Если не перебьёт, я уеду с чувством выполненного долга. И нам будет с чего начать послезавтра. – Ты хочешь... – Какаши хмурится, – привлечь сейчас Темари и Канкуру? Пейн хмыкает. – Я не дебил. К тому же верю, что мы как-нибудь обойдёмся без крови утром. Нет необходимости отдавать Гааре все ключи сразу. Мы замкнём Лурк только на себе. Если умрём, Темари, Канкуру и остальные со временем и так разберуться, что по чём. Я в них тоже не сомневаюсь. А если не умрём, пусть преимущество останется за нами. Но Шикамару и Наруто нам нужны. Даже если у Шикамару переломаны все пальцы. Достанешь мне их? – спрашивает у меня. – Достану, – киваю в ответ. – Тогда двинули, – спрыгивает с подоконника. Бросает взгляд на залитый кровью пол. – Помоешь потом? – оборачивается к Какаши. Тот лишь слегка толкает его в спину, на ходу открывает шкаф, не глядя стаскивает с вешалки какую-то рубашку и накидывает ему на плечи. Пейн послушно просовывает в рукава руки. *** К ночи дождь расходится не на шутку. Хлещет по крыше тугими струями, стучится в стены, сбивает с деревьев пожелтевшую листву. Я время от времени бросаю взгляд в окно. От висящей над Посёлком полной луны почти светло. Хотя и мутно. Мутно и вязко. Совсем как у меня внутри. Тихо шумят панели. Шикамару с перебинтованными пальцами, накачанный обезболивающими препаратами, щурится в монитор. Наруто что-то мурлычет себе под нос, его руки летают над клавишами виртуальной клавиатуры, кружат в завораживающем танце. Пейн изредка откатывается от своего стола и заглядывает ему через плечо. Кажется расслабленным и спокойным. Какаши, наоборот, слишком напряжён. Хотя даже в таком, собранном состоянии, то и дело касается Пейна. Словно не может не касаться. Словно касаясь, проверяет, в порядке ли он. Я думаю, что ничего ещё между ними не было. Что так касаются, когда очень хотят, но ещё нет. Я думаю, что если увезти Пейна сейчас, то, возможно, и не будет ничего. Ирука опять же. С которым они больше не спят вместе... Спали же. Почему бы не начать снова? В конце концов, если вспомнить, что говорят о Какаши... Не может же всё быть пустыми слухами. Если увезти Пейна... Я бросаю взгляд на Дэя. Тот сидит на подоконнике, притянув колени к груди. Водит пальцами по стеклу, повторяя очертания дождевых дорожек снаружи. Мы ни слова друг другу не сказали. Ни пока ходили за Шикамару и Наруто, ни после. Закончить бы поскорее. Всё здесь закончить. Сесть на байк. И чтобы Дэй сзади. Вернуться в город. В нашу квартиру. На кухню. В спальню. Не важно. Просто остаться вдвоём. Я почти верю, что смогу всё объяснить. Исправить. Вернуть на место. И себя, и его, и всё остальное. Я смогу. Я почти верю в это.