После взрыва

Всё, как ты и хотел.

Ну, признайся, хотел.

Ясвена

Меня разбудил телефонный звонок. Эхом в пустой квартире. Эхом сквозь вату в ушах и гул в голове. Я по привычке потянулся к столу, попытался нашарить источник звука, но опрокинул стоящую на краю чашку и только. Смартфон валялся где-то на полу. Чтобы найти, надо было свеситься с кровати. Я мог шевелить только рукой. Да и той — с трудом. Что со мной такое? Виски в стакане, лицо Пейна напротив, ямочка на щеке. "Я не потащу тебя домой, здесь брошу". Так ведь и сделал, сука. Я попробовал открыть глаза. Потолок качнулся, мутно поплыл в сторону, качнулся снова. Нахуй. Нахуй потолок. Удерживать глаза открытыми оказалось слишком тяжело. Пришлось прикрыть веки. К счастью, телефон затих. Можно было отлететь снова. Можно было, если б не навязчивые вопросы кровавым шрифтом всплывающие на изнанке век. Как я оказался дома? Я ж остался. С той бутылкой, из которой Пейн не пил совсем. А потом, кажется, попросил ещё одну. Или две. Я скрипнул зубами и застонал. Парни Терри подходили ко мне, кажется. Что-то спрашивали о нём. Что я им отвечал? Джас, вымокший под дождём. Я висну на его плече и прошу распустить волосы. Волосы, блять, прошу распустить! Называю Дэем. Он заталкивает меня на заднее сиденье какой-то машины. Всё. Пустота. Телефон звонит снова. Я всё-таки свешиваюсь с кровати. Нахожу его взглядом на разъезжающемся во все стороны полу. Тянусь и — удивительно! — умудряюсь подцепить пальцами. Подтаскиваю к лицу. Со второй попытки открываю канал. Сасори. Какого хуя надо? — Итачи! Ты, блять, чего не отвечаешь? — Сплю, — выдавливаю пересохшим ртом. — Ну так вставай. Восемь почти. Мы собираемся тут все. У меня. Парни уже едут, и Конан. Давай тоже. Боги, за что? Почему Пейн не может спать, как все люди? Я вспоминаю, как он заваливался в офис в пять-шесть утра. Что, всё по-старому? — Надо было, — произношу с трудом, — послать его нахуй. Мы не обязаны выскакивать из постелей по первому его зову. — Кого? — спрашивает Сасори. — Ты в порядке там? Я смаргиваю вновь подступившую к глазам пелену. — Пейна, кого ещё, — отвечаю. Сасори фыркает в трубку. — Ты точно не в себе. Я разве про него хоть слово сказал? Мы собираемся. Сами. Надо обсудить, что дальше делать. Без него. Я молчу. И кажется, потихоньку возвращаюсь в реальность. — Итачи, блять! — взрывается Сасори. — Да очнись ты уже! И вали ко мне. — Ладно, — говорю. — Сейчас. Умоюсь только. Сасори вроде верит и наконец оставляет меня в покое. Я роняю смартфон на кровать и кое-как сажусь. Когда у меня в последний раз было такое похмелье? Я же не вспомню даже. Как будто и не было никогда. Даже после той пьянки с Пейном. Первой нашей пьянки, по поводу "Эльфа". Даже тогда так хуёво не было. Спотыкаясь, тащу себя в ванную, плещу в лицо ледяной водой — словно кулаками себя херачу. Или он меня херачит снова. Это надо ж так... чтобы водой, как кулаками, надо ж так нажраться было! Цепляюсь за стены и кое-как возвращаюсь в комнату. Присаживаюсь на кровать. Смартфон разрывается очередным звонком. Что ещё? Сказал же: ладно. Сказал же: приеду. Нащупываю трубку в складках покрывала. Подношу к лицу и вижу на экране подмигивающий зелёным канал Пейна. Разом подбираюсь весь. Какого хуя? — Итачи? Живой? — бодро так спрашивает, с лёгкой насмешкой. — Нет, — выдыхаю, — дохлый, — и не вру ведь ни капли. — От похмелья что-нибудь захватить? — интересуется. Я не могу думать быстро. Я вообще не могу думать. Только задавать тупые вопросы. Типа: — Куда захватить? Он вздыхает. — Понял. Совсем хуёво всё. Захвачу, значит. Вставай. Я подъеду сейчас. И парням позвони, пусть тоже подтягиваются. К тебе. Поговорим. Морщусь. Пытаюсь сообразить. — Они и так, — говорю, — подтягиваются. К Сасори. Я тоже должен. Он замолкает. Я слушаю тишину и мечтаю о чашке воды. — Эй, — зову, — Пейн... так что там... с подъеду? — Через пятнадцать минут буду. Дождись, — бросает и закрывает канал. Ещё бы я не дождался. Целых пятнадцать минут покоя. Падаю на спину и закрываю глаза. Отрубаюсь до звонка в дверь. Просыпаюсь хотя бы сразу и на ноги умудряюсь встать. Пошатываясь, бреду в прихожую. Открываю. Он улыбается. Входит, слегка задевая меня плечом, и я теряю равновесие. Чуть не валюсь ему под ноги, но он успевает схватить за локоть. — Блять, — говорит, — да ты совсем. Обхватывает за пояс, тащит в кухню. — Сейчас, потерпи чуть-чуть, — утешает что ли? Усаживает на стул, роется в кармане куртки. Наливает в чашку воды. Я с жадностью смотрю на неё. Бросает таблетку, крутит чашку в руке и наконец протягивает мне. Я залпом выпиваю шипящую жидкость, не чувствуя ни вкуса, ни запаха, и откидываюсь на спинку стула. Он забирает чашку из моей ослабевшей руки и наливает ещё. Ставит передо мной и садится напротив. — Пей, — кивает на воду, — сейчас отпустит. Я молча делаю то, что он говорит. Пью. И пока пью, понимаю, что стены перестают растекаться, обретают углы и встают на место. — Зря я с тобой так вчера, — замечает он. — Как? — спрашиваю зачем-то. Фокусируюсь на его лице. Залипаю на заострившиеся скулы, ищу проклятую ямочку на щеке. Но он не улыбается. Смотрит серьёзно. — Жёстко. И грубо, — объясняет как маленькому. — Я потом, уже из дома, набрал Джаспера. Он сказал, что ты всё ещё там. Пьёшь. Прости. Я таращусь на него, нихуя не понимая. Извиняется что ли? Он? — Я пытался умыться, — говорю. — Плеснул в лицо водой. Это больно было... напомнило, как ты мне врезал в первый раз. Он хмурится. Прикусывает губу. — За это тоже... прости. К горлу подкатывает комок, перед глазами вновь встаёт пелена, я смотрю сквозь неё и вдруг всхлипываю. — Можешь врезать снова, — предлагаю совсем севшим голосом. — Всё равно дерьмом себя чувствую. — Зря, — он наконец улыбается. — Ты точно не дерьмо. Это похмельное. Пройдёт. — Ты же сам, — слёзы бесстыдно текут по щекам, размывают его улыбку, мешают сосредоточиться на ней, — дал мне понять... и в Посёлке, и вчера, что я... — не договариваю, он перебивает. — Я злился. Меня так заносит иногда, что вспоминать стыдно. Ты же знаешь. Я же только про это тебе и писал. Мотаю головой. — Не только. Не про это. Про другое совсем. Он улыбается снова. — Спасибо, что приехал за мной, — говорит. — Никто так не делал до тебя. Правда. Я слизываю слёзы, затекающие в уголки рта, вытираю лицо ладонью. — Я пообещал когда-то себе, что если кто-то захочет, — пытаюсь найти слово и не могу, — тебе... навредить... я помешаю. Как видишь, хуй у меня получилось. Он приподнимает бровь. — Не так уж мне и навредили. Скорее, наоборот. Не о чём жалеть, западный мальчик. Просто знай, если с тобой что-то случится, я приду тоже. И наверняка тоже хуйни натворю в процессе. Обязательно натворю. Хуйни. И тебе ещё придётся её потом расхлёбывать. — Справлюсь как-нибудь, — отвечаю и понимаю, что голова больше не болит. Отпустило на самом деле. Надо будет всё-таки запастись НАНО-препаратами. На случаи, когда собственные силы отказывают. Он усмехается. — А парни там что? — переводит тему. — Заговор за моей спиной? — Не знаю, — отвожу взгляд от его лица. — Я был не в состоянии выяснять. Просто сказал, что приеду. — Вместе поедем. Мне в любом случае надо ЦУ раздать. Хотя по фактам хочется раздать пиздюлей. Но это я вряд ли смогу. С вашими-то способностями. Я почти улыбаюсь, но вспоминаю вдруг вчерашний разговор в баре... и, кажется, белею весь. — То, что Дэйчи сказал, — давлю слова из себя, давлю пальцами пустую чашку, — я не думаю так. И ему два невидимых болта в виски вкрутил, когда он хрень эту выдал... — Чашку поставь. Раздавишь сейчас, — он смотрит на мою руку. — А за болты — спасибо. Я бы тоже вкрутил. Настоящих. Впрочем, ему наверняка навкручивали уже. Разных. Иди, умойся как надо. Без воспоминаний о наших горячих отношениях. Я подожду. На улице Пейн кивает на свой байк. — Как в старые недобрые времена? Ухмыляюсь в ответ. Стараюсь не выдать ни охватившего напряжения, ни тревоги. — А какой у меня выбор? Мой в "Лососе", на заднем дворе. Забрать надо. Дерьмово, пиздец. Я вчера, кажется, к Джасу там приставал. Когда он меня в такси посадить пытался. За волосы его хватал и называл Дэем, — несу какую-то чушь, лишь бы отсрочить момент, когда придётся сесть позади него, обхватить руками. Он хохочет. — Нагнуть пытался? Джаса? — Ну не тебя же, ты-то свалить успел, — пытаюсь отшутиться и сам же краснею. А он как хохотал — так и хохочет. — Не отчаивайся, — говорит наконец. И замолкает вдруг, застывает на месте и смотрит куда-то сквозь меня. Почти прозрачно смотрит, лишь вокруг зрачков кружит фиолетовая дымка. — Всё ещё будет. Однажды. И голос чужой. И шелест песка в голове. И неподвижный океан перед нами. Океан, на дне которого не лежат кораллы и не спят затонувшие корабли. Я трясу головой. Сбрасываю внезапное наваждение. — Пейн! — слишком резко окликаю. Едва не хватаю за плечи. Он вздрагивает и растерянно озирается по сторонам. Фиолетовая дымка рассеивается, осеннее небо заливает радужку распахнутых глаз. — Сука, — говорит. — Вот ведь тварь какая! Пора уже им заняться. — Кем? — спрашиваю. — Что сейчас было? Он снимает байк с подножки. Закидывает ногу на сиденье. — Никем. Забудь. Садись уже, погнали. Дел дохуя. И я сажусь. И смыкаю руки на его груди, сжимаю коленями бёдра и упираюсь в плечо подбородком. Сразу так делаю. Будто в реку — с утёса. Головой в воду. С разбега. Не размышляя. Он бросает насмешливый взгляд через плечо. — Куртку, может, ещё расстегнуть? — Не обязательно, — отзываюсь глухо. — У тебя температура под сорок. Я и так тебя чувствую. Будто без куртки. Байк урчит, словно отплёвывается от нас обоих, и не спеша трогается с места. Он не выжимает скорость. Держится правил езды по городским улицам. Или не правил, а меня. Меня держится. Мне даёт сейчас себя почувствовать. Вспомнить. Хотя разве я забывал? Значит, не вспомнить даёт — узнать заново. Привыкнуть к себе такому. К глазам без линз, лицу без пирсинга, шее, опоясанной двумя алыми шрамами... К Какаши. Которого вроде и нет рядом, но и есть — одновременно. Как тонкая невидимая оболочка на нём — сэмпай. Как куртка, через которую я чувствую жар его кожи. Которой уже не коснусь. Потому что именно на ней его след. Защитная плёнка. Энергетический кокон из его касаний поверх каждой поры, каждого самого тонкого волоска. Фильтр, подобный тому, что ставлю я сам. Подобный, потому что я таких ставить не умею. Злюсь. Сжимаю зубы. Интересно, сам Пейн-то в курсе? В курсе, что носит его на себе? Что он прямо сейчас держит его крепче, чем я? Хотя вот он я, грудью к спине, а он хуй знает где и с кем? Думаю об этом до самого дома Сасори. Что он с ним сделал такое, сэмпай... как ему, блять, удалось? Пейн тормозит у подъезда, присвистывает, оглядывая составленные в ряд байки. — Вижу, на месте все. Подсуетились, — ставит байк с края. — Ну и что мне с вами делать? — спрашивает. — На хуй, может, послать? Заняться делами совета? Собрать другую команду? — Ты собрал уже, — напоминаю. — Другую. На Побережье. Сдаться хочешь? Он пожимает плечами. — Похуй мне, Итачи. Если бы ты только знал, как похуй. Бороться с вами я точно не хочу. Хотите сами по себе? Да вперёд, парни. Вперёд. Я не расстроюсь. — Нет, — говорю твёрдо. — Ты нам нужен. Они, может, не догоняют пока. Но я знаю. Они бы не пошли на твои условия, если бы совсем в тебе разочаровались. Понимаешь? Он вздыхает. — Побудешь на моей стороне снова? Кажется, я пока не справляюсь. Без тебя. — Побуду, — киваю. — И сейчас, и потом. Всегда. *** Сасори открывает нам дверь и вытягивается в струну. — Пейн? — Ага, Пейн, — он входит, отталкивая Сасори плечом и сразу направляется в комнату. Я иду следом, Сасори плетётся за мной. В комнате, на диване, обнявшись, Кисаме и Конан. Её ноги поджаты, голова на его плече. Хидан за столом с панелью, перед ним какой-то новостной сайт. Какузу на полу, откинувшись спиной на край раскладушки, на которой, сложив под собой ноги в позе лотоса, сидит Дэй. Спит, значит, здесь. Сердце падает куда-то в ноги и тут же взлетает в горло. Взлетает в горло и встаёт там сухим комом. Царапает острыми краями. Дэй... Он расплывается в улыбке. — Я так и думал, — говорит, — что ты сольёшь эту лавочку. Мотаю головой. — Я не сливал. Пейн просто заехал ко мне. Сам. Пейн стоит в центре комнате, оглядывается по сторонам. — Не буду выяснять, что вы задумали, — обращается ко всем сразу. — У меня на это нет времени. Ни времени, ни желания. Хотите самостоятельности? Не хотите видеть меня в качестве лидера? Так и скажите. Нехер шкериться по углам. У меня здесь дела. Вытащить Люка, раз. Смешать с дерьмом Леви, два. Найти Саске, три. Остальное меня не интересует. Я намерен заниматься этим. И мне похуй, со мной вы или нет. Но если со мной — то не как крысы, а как мои люди. Иначе — идите нахуй. Сам справлюсь. В комнате виснет тишина. — Он не шутит, — говорю наконец. — Если мы не с ним, он будет действовать сам. С людьми из совета. С парнями из Организации. Он найдёт с кем. Но я буду с ним. Так что... решайте. С кем вы. — С вами. Я, — первым отзывается Дэй. Сидит всё в той же позе. Глаза полуприкрыты. Ни на меня, ни на Пейна не смотрит, но комок в горле начинает растворяться. Не до конца, но уже не царапает так. Дышать можно. И говорить. И даже улыбаться уголками губ. — Ладно, — усмехается Конан. — Я тоже. С вами. Остальные молчат. Пейн нетерпеливо щелкает пальцами. — Это всё? Только трое? — Дебил, — бросает сквозь зубы Какузу. — Мы все с тобой. Про крыс обидно было. Думаешь, если одна тебе попалась, то и другие тоже? Крысы? Мы здесь не против тебя собрались. Просто хотели обсудить, как себя вести. Чтобы под Побережье не прогибаться. Мы им не доверяем. Нам этот мирный договор нахуй не всрался. — Мне всрался, — обрывает Пейн. — Договор нужен мне. — Да ну, блять! — вклинивается Хидан. — Ты уверен? По-моему, тебе не договор всрался, а член Какаши. Я морщусь, но Пейн как будто не слышит язвительного замечания Хидана и вместо того, чтобы поддаться на провокацию и вступить в перепалку, спрашивает: — Хидан, хочешь стать одним из операторов Лурка? Из вас тут только Итачи может. Но Итачи пригодится мне в других делах. Так что… на Побережье, конечно, за Лурком следят, но я хочу, чтобы и мы следили тоже. Хидан подбирается. Прищуривается остро и хищно. — Хочу. — Ок, — Пейн поворачивается ко мне. — Итачи, останешься здесь. Объяснишь ему. Откроешь доступ. Лурк всё ещё не в системе НАНО, но он там будет. Хидан, ты с ним 24 на 7. Кто-то ещё хочет включиться? Чтобы Хидан не ёбнулся за работой? — Я хочу, — откликается Конан. И даже руку вскидывает, как школьница. Пейн улыбается. — И Конан. Пусть тоже. Совет, Люк, Леви — это пока на мне. Когда понадобится помощь, а она, скорее всего, понадобится, я скажу. Теперь — Саске. Я напрягаюсь. Саске. Капля в бушующем океане. Но сейчас я хотя бы знаю, что он — не моя фантазия, не отголосок другой жизни, не слепок не существующего прошлого. Он реален. Реален так же, как я. Как Дэй. Как все мы. У меня всё-таки есть брат. Брат, с которым я ничего не сделал. В этом мире — совсем ничего. Ирония судьбы, блять. — Дэй, — произносит Пейн, — свяжись с Обито. Уговори его встретиться с тобой. Если Саске в НАНО, а больше быть ему негде, Обито может его найти. А может, и искать не придётся, — хмурится так, будто догадывается о чём-то. — Может, Обито уже знает, где он. — Нет, — вмешиваюсь я. — Слишком опасно. Обито на их стороне. Мы не можем рисковать друг другом. Не можем рисковать Дэем. Лёгкий смешок доносится с раскладушки. Тонкий, как звон медного бубенчика. Дэй лепит птичку. Держит её на раскрытой ладони. — Я встречусь с Тоби. Мы давно не виделись. Он не будет против. Мы же друзья всё-таки. Всегда были друзьями. Тем более он поклялся больше не приставать ко мне. Даже по пьяни. Так что мне ничего, абсолютно ничего не угрожает. — Дэй! — возмущаюсь я. Он вскидывает подбородок и целится в меня птичкой. Смотрит, прищурившись, бритвами. — Не смей решать за меня, Итачи. Я тебе не ребёнок. Вообще — никто. Я прикусываю язык. Неужели он всерьёз? Всерьёз решил, что между нами всё кончено? С хуя ли? С хуя ли, Дэй! — Значит, договорились, — подытоживает Пейн. — Созвонись с ним. Договорись о встрече. И обязательно скажи мне — где, когда, во сколько. Итачи прав. Это не безопасно. Мы в любом случае тебя подстрахуем. Один не пойдёшь. Дэй кивает. С Пейном он не спорит. Специально не спорит? Назло мне? Тем не менее я выдыхаю. Один он не пойдёт. Я пойду с ним. — На этом всё сегодня. Будьте осторожны и наготове. Всё может измениться в любой момент. И да, — бросает уже через плечо, направляясь к двери, — можете перемыть мне кости. Хотели же. — Ты куда? — я почти срываюсь следом. Знаю, что не надо. Знаю, что Дэй здесь. И всё равно не могу удержаться. Пейн ухмыляется. — В тату-салон, блять. Куда ещё? Уймись, Итачи, — подкидывает смартфон в воздух, ловит на лету. — Я на связи. Загрузи навигатор. Следи за мной, если хочешь. Только Хидану и Конан про Лурк объясни всё, так чтобы они поняли. Потом найдёшь меня. Если я сам не позову. Выходит из комнаты, и вскоре мы слышим гулкий хлопок входной двери. Никто не произносит ни слова. Так и молчим, переглядываемся только. Дэй нарушает тишину первым, спрыгивает с раскладушки, потягивается. — Если мы хотим перемыть ему кости, — говорит, — лучше делать это под кофе. Сварю всем. Конан встаёт тоже. Подходит к Хидану и садится на край стола. — Итачи, — зовёт. — Давай, показывай. Что они там написали, на Побережье. Остальным тоже будет полезно. Не только нам двоим. Подтягивайтесь, парни. Но я мотаю головой. — Подождите, — говорю. — Мне надо… поговорить. С Дэем. Никто, естественно, не спорит. И я прохожу в кухню. Замираю у двери на пороге. Он стоит ко мне спиной. Но потому, как напряглись плечи, я понимаю, что он узнал мои шаги. — Дэй, — окликаю осторожно. Он не оборачивается. Только поднимает руку. — Не подходи ко мне, Итачи. Иначе я тебе врежу. Ладно. Я опираюсь спиной о дверной косяк. Не подхожу. — Дэй, послушай… — начинаю осторожно. — Тот поцелуй, про который он рассказал… То, как он почувствовал его, как понял… Я ведь не отвечаю за это. За его чувства. Понимаешь, не отвечаю! — А за свои? За свои ты отвечаешь? — он оборачивается ко мне. Всё те же бритвы в глазах. Только ещё острее. И рука в кармане. Лепит. — Ты ведь даже сегодня приехал с ним. Да ты пару минут назад еле сдержался, чтобы не рвануть за ним следом. Пару минут назад, блять! Просто потому, что он куда-то пошёл без тебя. — Дэй, — я поднимаю руки раскрытыми ладонями вверх. — Это не потому, что я люблю его. Не поэтому, блять! Я люблю тебя. Слышишь? Тебя, Дэй! Он опускает голову. Смотрит в пол. — Знаю, — понижает голос. Шепчет почти. — Но я не могу. Не могу с тобой сейчас. Может, никогда не смогу больше. И ты за это тоже не отвечаешь. За то, как я понял и как почувствовал. Ты не отвечаешь, но я — хочу отвечать. — Дэй, прости меня, — тоже почти шёпотом. — Пожалуйста, прости. Он качает головой. — Не в этом дело, Итачи. Не в том, могу ли я простить. Да и что мне прощать? Если я всегда знал… во всех мирах — и в том, и в этом, — что сначала он, и только потом, может быть, я. — Нет! — я выпрямляюсь резко. Отстраняюсь от стены. — Нет, Дэй! Это не так! Он никогда не значил для меня больше, чем ты. Он вообще не про это, Дэй, он… — Слышал уже! — взрывается он. — Слышал! И про дом, и про то, что где бы ты ни был, ты всегда приходишь к нему. И что это не про секс, и не про любовь! Да только ты же сам же признался однажды, что трахнул бы. Помнишь, на бульваре? Ты сказал тогда — да! Только я предпочёл тут же забыть. А сейчас… сейчас ты врёшь! Просто стоишь тут и врёшь! И меня тошнит. Тошнит от твоего вранья, Итачи. И от того, что я хочу в него верить. Хочу верить в твоё ебучее враньё, — выдыхает. — Признайся уже. Себе хотя бы признайся, что всегда любил его и — хотел! Когда целовал — хотел. Когда говорил о нём — хотел. Когда думал! Вчера хотел! Сегодня утром! Пару минут назад! — орёт и хватает чашку. Хватает чашку и с размаху швыряет в меня. Чудом успеваю увернуться. Осколки летят на пол, кофе расплёскивается по стене. Коричневыми разводами тянется по голубому кафелю. — Знаешь, что ты делаешь? — продолжает Дэй. — Ты пытаешься вернуть его. Чувства его вернуть. Те, о которых он говорил в Посёлке. Хочешь, чтобы он перестал думать о Какаши. Чтобы снова бредил тобой. Только иначе бредил. Так, как тебе надо. Чтобы ты мог — его... — задыхается на последнем слове, сжимает кулаки. — Ненавижу тебя! — цедит сквозь зубы. — Убил бы, если бы мог. Сука! — Нет, — смотрю с ужасом. Смотрю и понимаю, что ничего не докажу сейчас. И переубедить не смогу. Ни в чём не смогу переубедить. — Это не так, Дэй. Он усмехается только. Разжимает ладонь, и я вижу стекающую по пальцам кровь и пластилиновый шарик в руке в темно-красных разводах. "Убил бы", — эхом отзывается в ушах. Я делаю шаг назад и натыкаюсь спиной на появившегося в проёме двери Сасори. — Эй, — окликает он нас, — убить друг друга решили? Я резко разворачиваюсь к нему. — Съебись! — ору и чуть не бросаюсь с кулаками. К счастью, ему не надо повторять дважды. Он тут же отскакивает вглубь коридора и скрывается за углом. — Чашки мои херачат об стену, — жалуется кому-то в комнате. — Ёбнутые совсем. Оба. — Ты тоже съебись, Итачи, — зло бросает Дэй. — Пока я не разнёс тут всё к хуям. Тебя Хидан ждёт. Чем быстрее введёшь его в курс дела, тем быстрее свалишь к своему Пейну. Будешь рядом, может, он наконец оценит. Оценит и даст тебе. Как-нибудь, между делом. Давай, вали уже. Хватит. Поговорили. Я киваю. — Помни только, что я люблю тебя, — говорю. Он надрывно смеётся в ответ, и мне не остаётся ничего, кроме как на самом деле оставить его одного. Я сжимаю зубы и возвращаюсь в комнату, на ходу загружая навигатор. Точка на карте, где отображается ID Пейна, действительно тату-салон. Какого хера он там делает? Имя Какаши на лбу себе бьёт что ли? Кто ещё ёбнутый здесь. Все мы — ёбнутые. В следующий раз я заглядываю в навигатор часа через три. Оставив ошарашенных парней во главе с Хиданом переваривать знакомство с созданной Пейном и его «новой командой» программой. Кисаме, меряющего шагами комнату: «Надо придумать, надо придумать, как загнать его в НАНО!», Конан, сминающую в пальцах бумажный лист: «Как они это сделали? Как они смогли?», Сасори, рисующего в блокноте смешного мальчишку с растрёпанными горчичного цвета волосами, Какузу, задумчиво глядящего в потолок: «Мы думали, что крутые, но они круче, блять». И Дэя, который лепит очередную птичку, сидя на подоконнике и ни во что не вмешиваясь. Дэя, который время от времени шмыгает носом, но так и не смотрит в мою сторону. Давай, съебись уже, хватит, поговорили. Ком в горле вновь вырастает в объеме, царапает острыми краями, мешает дышать. Я сажусь за кухонный стол и прикрываю глаза. Представляю, как зарываюсь лицом в его густые теплые волосы, вдыхаю едва заметный запах спелой черешни, не спеша веду ладонью вдоль позвоночника. Дэй… Дэй… Дэй! Распахиваю глаза и смотрю на экран смартфона. Пейн уже не в салоне. Если верить данным программы, он в «Лососе». В «Лососе»? А там-то что? Не за байком же он моим припёрся. Вскакиваю из-за стола и в коридоре, пока засовываю ноги в кроссовки, вызываю такси. В прихожке «Лосося» меня встречает Джас. Встаёт передо мной, загораживая прикрытую дверь в бар. У стены, напротив вешалок для верхней одежды, я вижу ряд вытащенных из зала столиков. За ними парней в черных худи. Пялятся в минипанели и смартфоны. Меня как будто не замечают. Что здесь происходит, блять? Джас сверлит меня холодным взглядом. — Бар закрыт, Итачи, — произносит, растягивая моё имя. — Твой байк на заднем дворе. Обойди с улицы, через арку. — В смысле — закрыт? — переспрашиваю. — Технические работы. Что непонятного? — Джас не отводит взгляд и не трогается с места. Ладно, думаю. Не хочешь пропустить по-хорошему, будет по-моему. — Я войду в любом случае, — говорю. — Просто потому, что там Пейн. Парни за столиками у стены начинают подниматься. Я терпеливо жду, пока они подойдут. Возьмут меня в кольцо. Попытаются оттеснить к выходу. И только тогда накидываю на них невидимую сеть. Накидываю и радуюсь, что получилось. Что силы, потраченные в Посёлке, уже вернулись. Связываю парней тонкими струнами. Запястье к запястью, сознание к сознанию. Внушаю им общую безмятежность, расслабленность, согласие с тем, что я делаю и говорю. — Пропустите. Они расступаются, ленивые полуулыбки блуждают на лицах, в глазах явное недоумение: чего напряглись? какого хуя повскакивали? это же Итачи — ему можно. Оставляю их с этими размышлениями и толкаю дверь в бар. Там пусто. Занят только один столик в углу, где мы с Пейном сидели накануне. За столиком Терри, Майки и Пейн. Совет, блять. Усмехаюсь невольно. А я о чём подумал? Решил, что пытают его тут что ли? Или насилуют толпой? Дебил. Какой же всё-таки дебил, блять. Спасатель хренов. Терри пялится на меня, не моргая, встряхивает зелёными волосами, улыбается криво. Паук на его щеке тонкими лапками тянется в мою сторону. — Это ещё что за хуйня? Кто его пропустил? Джас! — орёт. — Джас! Джаспер вскакивает в дверь следом за мной, растерянно озирается по сторонам. — Кто пропустил, блять? — продолжает орать Терри. — Тише, Терри, — вмешивается Пейн. — Пропустили и пропустили. — Машет мне рукой. — Итачи, иди сюда. Я вижу, как подбирается Майки, щурится на Пейна полупрозрачными глазами, но молчит. Я подхожу к столу подтягиваю стул и сажусь. Джас всё ещё растерянно мнётся у входа, силится понять, что тут только что произошло. «Пошёл вон!» — шипит на него Терри и поворачивается ко мне. — Какого хера ты здесь делаешь? — За байком зашёл, — отвечаю спокойно. — А тут вы. Пейн улыбается. Играет ямочкой на щеке. — Я бы на твоём месте не улыбался так, — вкрадчиво говорит ему Майки, — его появление здесь снова тебя компрометирует. Тебе ведь дали понять, что распространяться о нашей встрече не стоит. — Он не распространялся, — вмешиваюсь. — У меня здесь байк. На заднем дворе. Что тут происходит? В чём вы его подозреваете? — В том, что я сдал Люка, — продолжает улыбаться Пейн. — Кстати, логично вполне. Незадолго до моего отъезда из города, Люк выкатил мне ряд обоснованных претензий по поводу исчезающих людей. Моих людей, между прочим. Дело тогда дошло до реальных угроз, и по общему мнению совета, я должен был обосраться. Так что мой отъезд совет воспринял как побег. А арест Люка — как мою попытку ему отомстить. За наезд и угрозы. И вот тут логики никакой, — улыбка сходит с его лица, глаза темнеют, словно чёрные дождевые тучи затягивают серое небо. — Потому что, — продолжает он, — у нас с Люком и не такие тёрки были. И совет знает об этом. Как знает и о том, что как бы далеки мы ни были друг от друга, и как бы ни рвали друг другу глотки, подставить друг друга мы не можем. Любого другого — да. Друг друга — нет. Так что я его не сдавал. Более того, я знаю, кто это сделал. И собираюсь найти эту тварь. Майки хмурится. — Ладно. Допустим, вас с Люком действительно связывает нечто, о чём совет не в курсе. Общие клятвы или поцелуи в задницу, хуй с вами. Допустим, из-за этих клятв-поцелуев ты не мог его сдать. И что? Пейн усмехается. — А вот это вы мне расскажите, вместо того чтобы кидать предъявы. Что с ним? С Люком? Терри вздыхает. — Хорошо всё. Сейчас. Когда взяли, месили по-чёрному. Херачили в мясо. Костями наружу. Говорят, не один открытый перелом был. Хотели, чтоб признал себя лидером Востока. Взял ответственность за беспорядки. Слил остальных. Да только без толку. Он подписался за наркоту. И всё. Ни про какой совет, мол, ни хуя не слышал. Никакого совета нет, мол. А Восток копы держат. Грег и его люди. К ним и вопросы. Грега к этому времени из полиции выперли. На его место сел некто с Запада, Малкольм Джонсон, тот ещё урод. Понаставил тут на каждом углу патрулей в чёрном. Он ставит — мы режем. Он новых — мы и этих туда же. Ладно, не суть. Грега вызвали на Запад. Типа очной ставки. Тот чуть не кончился прямо там, когда Люка увидел. Боялся же его, как огня. Всю жизнь под его дудку плясал. Ни одного решения не принял, не посоветовавшись. А тут… увидел, во что они его превратили — и охуел. От ужаса. Сидел потом у меня в гостиной, трясся как игрушечный болванчик: Терри, на нём живого места, Терри, они его на куски раскромсали. Думаешь, перестал бояться после этого? — Терри хохочет. — Наоборот. Раскромсанный на куски Люк сидел там и ржал, как псих последний, на этой очной ставке. Ржал и матом крыл всех подряд. И Грега заодно. Причём Грега — явно на будущее. Так чтобы тот понял, что его ждёт, если он хоть слово не то ляпнет. Естественно, Грег сказал, что никакой он не лидер. Местный наркоторговец, мол, средней руки. Знаю, мол, его, двадцать два привода в участок, таких не исправишь. Ну и общую песню подпел, что никакого совета на Востоке нет, что сказки это да байки, чтобы детей пугать. А фотки слитые, что на всех углах развешаны... так мало ли разборок между местной шпаной, тем более когда он, Грег, не на посту. Ну а сам потом все свои старые связи на Западе поднял. Типа вы что творите? Вы Люка грохнете — без дури останетесь. Все поставки на нём. Никто без него нихуя на материк не повезёт. Договор такой типа. С Северным архипелагом. Вся синтетика через Люка только. Они там на Севере ёбнутые все, ни с кем больше работать не будут. Сгустил краски, в общем. Напугал. Ну и те призадумались. Мало ли чего корпорация хочет. Люди веселья хотят. Секса. Кайфа. Грязи, блять, в конце концов. Особенно на стерильном Западе. Так что они обороты сбавили. Месить его перестали. В тюремном госпитале закрыли. А тут адвокат откуда ни возьмись. Западный. Сам вписался, говорят. Никто не просил. Я вздрагиваю. — Адвокат? — Да, Алваро, — кивает Терри. — Я виделся с ним недавно. Он в это дело, как клещ, вцепился. Заявил, что если они его, Люка, ещё хоть пальцем тронут, он такую шумиху в прессе поднимет, что корпорации и городскому совету, мало не покажется. Нарушение прав человека по всем статьям же. Добивается суда. Чисто по наркоте. Я попросил притормозить. Нам никакой суд не нужен. Нам Люк нужен. Здесь, не за решеткой. — Подожди, — обрывает Пейн. — А бунт? Беспорядки? Как Восток объяснил это Западу? — Да просто, — ухмыляется Терри. — Обговорили же всё на случай арестов. Заранее. Все, каждый задержанный, во всех изоляторах, говорят одно и то же: вы пришли на Восток, суки, Восток ответил. Нехуй в наши дела вмешиваться. А вопросы про совет так и остаются вопросами без ответов. Совет? Какой совет, блять? На Востоке копы, а не совет. Вы отбитые что ли на Западе? Теорию заговора сочинили и сами же в неё поверили. Никто не проболтался. Восток не сдаёт своих. — Хорошо, — тянет Пейн. — Хорошо. Мы его вытащим. При таком раскладе мы его точно вытащим. И Грега на место вернём. — Вернули уже. Грега, — подаёт голос Майки. — Буквально за день до твоего возвращения. Знаешь, сколько они тут своих людей положили? Сказал же Терри, Джонсон этот их ставит — а мы режем ночами. Одного за другим. Все арсеналы Дэйчи в нашем распоряжении. Все люди Дэйчи кипят от ярости. Такими темпами Запад вскоре лишился бы своей полиции. Вся здесь бы осталась. Удобрением под нашими ногами. Так что на месте Грег. Западные тоже пока здесь, в большом количестве. Но ненадолго. Выдворим. Как вытаскивать Люка думаешь? Пейн поднимает взгляд. Изучает потолок. — Терри прав. До суда дело доводить нельзя. Даже если суд по наркоте будет, срок ему грозит реальный. С Алваро бы этим встретиться для начала. Повод нужен какой-то, чтобы либо в участок попасть, либо его из участка… куда-то… а там… Есть у меня парочка мыслей. Надо обдумать. — Времени на раздумья нет, — замечает Терри. — Алваро не сможет вечно на тормоз жать. Корпорация поняла, что за совет его вряд ли притянет. Значит, будут по наркоте глушить. Им всё равно как теперь, лишь бы закрыть. Хорошо, что на Западе не все этого хотят. Так что… не без шансов, если тащить будем. — Будем, — твёрдо говорит Пейн. — Восток не Восток без Люка. — А Дэйчи? — интересуется Майки. — С ним как? — Не хочу думать, — отмахивается Пейн. — Хочу, чтобы им Люк занялся. Вытащим Люка, там видно будет. Организуйте мне встречу с Алваро. — Не просто будет, — хмыкает Терри. — Я, знаешь, как долго пытался… — Но и не сложно, — вклиниваюсь я. — Алваро — друг моего дяди. Он Сасори из изолятора вытаскивал. Пейн присвистывает. — А вы спрашиваете, какого хуя он тут делает. Да он находка для всех нас! Отлично, Итачи. Обговорим. Ну и всё пока. На связи все. — На связи, — кивает Терри. Пейн встаёт, подмигивает мне. — Давай, заберём твой байк и поедем перекусим где-нибудь. Здесь сегодня не кормят. Технические работы. — В «Бобры и утки» зайдите, — советует Терри. — У нас там новое меню. — Как скажешь, — соглашается Пейн. — Как скажешь. В «Бобрах и утках» он заказывает себе жареные креветки, а я обычный стейк. Кошусь на его тарелку. — Ты вроде не ел такое. — Теперь ем, — усмехается. — Как там ребята с Лурком? — Нормально. Освоятся, — разглядываю его лицо. — Что ты делал в тату-салоне? Улыбается уголками губ. — Показать? Киваю. Грёбаное любопытство сильней невозмутимости, которую я пытаюсь демонстрировать. Он вытягивает правую ногу, приподнимает край джинс, обнажая лодыжку, и я подскакиваю на месте. Подскакиваю и закашливаюсь. Давлюсь только что откушенным куском стейка. Сгибаюсь пополам. Он тянется через стол и заботливо похлопывает меня по спине. — Какой ты всё-таки чувствительный, Итачи, — замечает снисходительно. — Татух что ли не видел никогда? Таких, блять, не видел. На лодыжке, прямо на месте, где ещё позавчера светился смертоносный диск Какаши, красуется чёрный символ Конохи — спиралью закрученный лист, что в другом мире украшал мой протектор, а после был перечеркнут острой продольной чертой. — Ты совсем дебил? – спрашиваю, проглотив наконец в горле застрявшее мясо. Он надувает губы, всем своим видом изображая глубокую обиду. — Я думал, — говорит, — ты заценишь. Хмыкаю в ответ. — Для меня что ли сделал? Только не говори, что порадовать хотел. — Нет, конечно, — подхватывает креветку вилкой и прячет ногу под стол. — Для себя. Чтобы помнить, чему принадлежу. И кому. Я закашливаюсь снова. Только на этот раз он не хлопает меня по спине. Жуёт и смотрит куда-то сквозь, как утром, словно здесь и не здесь одновременно. И не понятно, шутит или говорит всерьёз. — Ты никому не принадлежишь, — выдыхаю наконец. — Что за мусор у тебя в голове? Когда ты успел его нахвататься? — Нет, — взмахивает вилкой, как катаной. — Это не мусор. И я сам так хочу. Понимаешь? Сам хочу принадлежать. Им, — сглатывает. — Ему. Весь. Целиком. Хочу быть частью его жизни. И поэтому вернусь туда. Вернусь и останусь. Вне зоны доступа для всего остального мира. Потому что на весь остальной мир мне похуй. Хотя для мира это пока секрет. Так что — не проболтайся. Однако я не настроен шутить. Отталкиваю тарелку в сторону и подаюсь вперёд. Локтями упираюсь в крышку стола. Смотрю ему в глаза. — Я тебе не позволю, — чеканю каждое слово. — Слышишь, дебил, я не позволю тебе! Он рассматривает вилку. Крутит её перед глазами, то приближая, то отодвигая. Делает вид, что не слышит меня. Не выдерживаю и хватаю за запястье. Дёргаю на себя. Вилка со звоном падает на пол, он упирается в меня взглядом. Злая усмешка плывёт по губам. — Может, тебе стоит заняться Дэем? — спрашивает и в голосе звенит лёд. — И не позволить ему свихнуться от ощущения, что вся его жизнь была подделкой и зря? Как думаешь, каково это — сдохнуть ради кого-то, а потом узнать, что этому кому-то — похуй? Каково это — любить и думать, что тебя любят тоже, а потом выяснить, что любят, но не тебя? Как думаешь, это может вдохновить жить дальше парня, в чьей груди и без того бьётся сердце самоубийцы? Может вдохновить? Хоть на что-нибудь? Кроме смерти? Ком в горле разрастается до размера булыжника, опускается ниже и давит на рёбра в груди, каменной крошкой хрустит на зубах. Я сжимаю кулаки. — Дэй не самоубийца! Не в этом мире, нет, — голос срывается на последнем слове, я ловлю воздух ртом, собираюсь и продолжаю: — И я никогда, никогда, слышишь, не любил тебя больше него! Больно. Это должно быть больно, блять. Ему сейчас должно быть больно. Так же, как всё это время было больно мне. Он наклоняется над столом, почти ложится на него грудью, вплотную придвигаясь ко мне. Ещё чуть-чуть — и мы упрёмся друг в друга лбами. — Правда? — шепчет. — Ты уверен, западный мальчик? Я смотрю в его потемневшие глаза, чувствую его горячее дыхание на своих губах, почти касаюсь его приоткрытого рта своим. — Так ты уверен? — повторяет он, сокращая расстояние между нами ещё на пару миллиметров, ровно настолько, чтобы, спрашивая, всё-таки задеть мои губы своими и замереть — так. Садняще близко. Удерживая меня окончаниями своих нервных клеток. Не давая ни отстраниться, ни пошевелиться уже. Потому что любое движение сейчас бросит меня к нему. Накроет волной. Качнёт и вынесет на мёртвый пляж, где нет никого кроме нас и где я снова и снова склоняюсь над его спиной, касаюсь губами шеи, прикусываю то кожу, то мягкие пряди непослушных волос. Я сжимаюсь стальной пружиной, натягиваюсь тугой струной, он, наоборот, расслабляется и открывается весь. — Ты не ответил, — шепчет, губами поверх моих губ. Задевая краешком зубов, дразня и сворачивая болты, что едва-едва меня держат. — Итачи, — ласкает моим же именем. — Итачи, ты не ответил. Я ловлю своё имя языком. Слизываю с его губ. И тут же сглатываю переполнившую рот слюну. Низ живота стягивает тугим узлом, его губы поверх моих вздрагивают, как вздрагивает крыло зависшей на оконном стекле бабочки, и я хватаю его зубами. С силой прикусываю нижнюю губу, тяну к себе, заставляя ещё чуть-чуть податься вперёд, повиснуть над столом, как над полем боя, и он виснет. Виснет послушно, и при этом не вздрагивает даже. Не отстраняется и не шевелится. Просто ждёт. Ждёт, что я сделаю дальше. Разожму зубы и толкнусь языком в рот? Вцеплюсь пальцами в затылок? Откину назад голову? Расчерчу поцелуями шею? Поверх тонких, как ниточки шрамов, острыми укусами — до самых ключиц. Боги, как же я хочу этого сейчас! Так, как не хотел ни в одном из миров. Так, как хотел во всех мирах сразу. Любить его — таким. Раскрытым, расслабленным, свободным... Нет, сначала сделать его таким, а потом — любить. Но разве я? Разве — я сделал? В отчаянии сжимаю зубы. Удерживаю пару мгновений. И отпускаю. Всхлипываю, откидываясь на спинку стула и разжимаюсь всё той же пружиной внутри. Обрываюсь струной, со свистом вспарывая воздух между нами. Он смотрит мне в глаза. Слизывает кровь с нижней губы. — Я ведь говорил, что мне лучше не врать, — произносит тихо. — Ты же в курсе, какая я тварь. Ты же знаешь, на что я способен. — Чего ты от меня хочешь? — спрашиваю почти равнодушно. Потому что вижу теперь, как меня несёт от него, потому что знаю теперь, что на самом деле хотел сказать ему, пригрезившемуся мне в тот день, когда я впервые открыл его панель и нашёл грёбаный дневник... Он заметил тогда, что мы можем повторить. Повторить поцелуй. И даже попробовать больше. "Ты ведь хочешь больше? Как, кстати, хочешь?" — спросил он. По-всякому. Я хочу по-всякому. Вот что я хотел сказать тогда. И не сказал. Чего хочешь ты? — Ничего, — он улыбается беспечно. — Ничего такого, о чём ты только что подумал. По фактам, я хочу чтобы ты перестал врать. Мне. Себе. Дэю. Хочу, чтобы ты увидел себя как есть. Со всеми своими тенями. И перестал их бояться. Перестал бояться меня. И того, как у тебя рядом со мной рвёт крышу. Потому что, пока ты боишься и пытаешься этого не замечать, рвать не перестанет. Хочу, чтобы Дэй вернулся к тебе. Вернулся и удерживал за краем. Он это умеет — удерживать. Всегда умел. Отстраняется наконец. И даже слегка отодвигается от стола. Смотрит как будто издалека. А я всё ещё цепляюсь. Мысленно всё ещё цепляюсь за него. — Я как-то думал… однажды, – говорю, – что мы бы расхерачили друг друга в дым, будь мы вместе. Думал, что тебе нужен кто-то правильнее, яснее и чище меня. Кто-то, кто мог бы вынести тебя всего. И правильно ведь думал. Вот только… Когда, блять, я начал думать по-другому? — Когда меня не было рядом, наверное, — усмехается он. — Иллюзии создаются там, где теряешь оригинал. Сначала они только заполняют пустоту, но потом становятся реальнее самой реальности. Посмотри на меня ещё раз. И представь, что могло бы быть, если бы пару мгновений назад я не сидел ровно и тихо. На дюйм бы приподнял подбородок, на миллиметр приоткрыл рот, показал бы тебе, что я по-прежнему не против... Чем бы это было для меня, с учётом того, что я сказал до этого? И чем — для тебя? — Ты любишь его? Какаши? — спрашиваю. — На самом деле любишь? Он пожимает плечами. — Я хочу быть с ним. Где угодно и как угодно. В любом качестве. И это не то, что я чувствовал к тебе и снова смог бы почувствовать, если бы захотел. Это иначе. И тоже по-своему невыносимо. Особенно, когда я думаю, насколько мы разные. Насколько он — лучше меня. Лучше нас всех вместе взятых. Когда не понимаю, что он нашёл во мне, кроме тела, которое хочется трахнуть. И нашёл ли что-то? Когда сравниваю себя с Ирукой. Когда представляю, кого он ещё любил… Под такие мысли ещё сильнее. Ещё сильнее хочу. Быть с ним. И это всё, Итачи. Всё, что мне нужно на самом деле. Всё, что ты должен обо мне знать. Я хочу принадлежать ему. И мне бы не хотелось, повторять это снова. Мне бы хотелось, чтобы мы поняли друг друга сейчас. Поняли и закрыли ебучую тему про нас с тобой. Кажется, я снова сползаю по стене на пол. Слушаю, как где-то внутри меня стихают его шаги, хлопают невидимые двери и в опустевшие комнаты врываются сквозняки. Рокот мотора стихает вдали, шоссе бежит к океану. Да только никуда я сейчас не сползаю. Двери не хлопают. И нет в этом мире сквозняка, способного остудить пространство между нами. И байка, что смог бы увезти его туда, где я не найду и не достану, ещё не изобрели. Он сидит напротив меня, смотрит в глаза и ждёт. Я улыбаюсь. — Ну так как, западный мальчик? — приподнимает бровь. — Закроем? Хочешь, чтобы я кивнул в ответ? Ок. Я киваю. — Закроем, — говорю. И представляю взгляд Дэя. Его улыбку. Руку свисающую с кровати. Мою мятую футболку на его плечах. Тонкие пальцы в своей ладони. — Нам ведь ещё есть о чём поговорить? Пейн всматривается в моё лицо. Кажется, не особо верит в моё "закроем". Но видно, что хочет верить. — Есть, — отвечает наконец. — О Леви.