После взрыва

Литры крови, подаренной или потерянной...

Земфира.

Я много думал о Леви. Ещё в Посёлке. О той записке, что он мне оставил, о его угрозах, о том, как быстро они начали воплощаться в реальность. Я думал и не мог понять — как. Как ему удалось подобраться к Люку? Узнать про ту сходку, про то, что она в принципе будет, где будет и когда. Люк не из тех, кто трубит о подобных делах направо и налево. О сделке могли знать только её участники. Только её участники, блять. К тому же Люк никогда бы не подпустил Леви к себе. В отличие от меня. Когда я вписался за него, когда взял под свою защиту, Люк кривился и морщился. Он сразу ему не доверял. Сразу чувствовал, что с ним что-то не так. Он бы и не позволил никому за Леви вписаться, ни Терри, ни Майки, даже Дэйчи бы не позволил. Он позволил только мне. А я ошибся. Я ошибся, но он ошибиться не мог. Тогда — как? Вчера я специально оставил Итачи в "Лососе", с полной почти бутылкой, одного и в разобранных чувствах. Специально припечатал его словами в финале нашей короткой беседы, специально сделал больно. Хотел, чтобы у него отпало желание следить за мной. Хотел, чтобы он сидел и бухал, а не висел у меня на хвосте. Он и бухал. А я поехал к Люку. Не к самому Люку, конечно, в те места, где он сейчас, хуй заедешь, — я поехал к нему домой. Люк жил в самом элитном и навороченном районе Востока. По соседству с нашим незабвенным Грегом, кстати. В месте, где обитала так называемая управленческая верхушка — начальник восточной полиции, Грег, его ближайшее окружение, крупные бизнесмены, которых Запад считал "чистыми", и Терри. Из Совета в этой клоаке жил только Терри. Есть у него кинк на роскошь, нихуя не поделаешь — бассейн во дворе, гараж с машинками, специальные комнаты для девочек. Трехэтажный особняк, который Люк занял почти сразу после передела, на самом деле принадлежал известному в те времена западному политику, члену Городского совета Ньютауна. Его звали Хантер. Передел переделом, но понятно же, что мы бы сами так гладко всё не провернули. За нами стояли большие люди. На нас ставили на Западе. Как на молодых, энергичных и амбициозных, и в силу молодости — неопытных. Тех, кем можно будет управлять со временем. Да только просчитались. Мы были не просто энергичными и амбициозными. Мы были напрочь отбитыми отморозками. Все. Мы брали так, чтобы уже не отдавать. Никого из тех, кто ставил, естественно, в нынешнем Городском совете уже нет. И Хантера тоже. Он где-то на островах, а дом переписал якобы на своего внебрачного сына, которому Запад не зашёл, а Восток типа по душе пришёлся. Мало ли в этом мире внебрачных сыновей и мнящих себя виноватыми отцов? Да дохуя. Никто ничего не проверял. Я как-то спрашивал у Люка, уж не отец ли он ему на самом деле. Люк не сказал ни "да", ни "нет". Оставил этот вопрос болтаться в воздухе. Так что — кто знает. Проезжая по притихшим улицам "элитки", я размышлял о том, знают ли на Западе про это. Про дом? Про соседство с Грегом? Про то, как у нас тут всё устроено. Знают ли теперь? Дом мог мне рассказать. Кирпичный забор в полтора раза выше человеческого роста стоял всё так же, скрывая двор от посторонних глаз. Высоченные липы и дубы за ним создавали второй уровень маскировки. Разглядеть сам особняк с улицы было невозможно. Я притормозил, немного не доезжая до главных ворот, и привалил байк к забору. Постоял, прислушиваясь. Всё-таки моя машина наделала здесь шума. Однако на улице не загорелся ни один лишний фонарь, нигде не хлопнула ставня, никто не вынырнул из-за угла мне навстречу. Я подошел к воротам. Кодовый замок был на месте, кнопки подсвечивали зелёным, камеры наружного наблюдения сканировали меня и передавали изображение на мониторы внутри дома. Если там кто-то есть, они меня уже видят. Я усмехнулся и набрал код, который здесь считывался как вход для своих. Его знала только охрана Люка и я. Если меня ещё не заметили, то сейчас заметят наверняка. Услышат точнее. Динамики встроенного в ворота домофона зашипели. Я сделал шаг назад и встал ровно под камеры. Поднял голову, всматриваясь в объектив, и улыбнулся, разводя руки в стороны. — Есть там кто? — спросил. Динамик зашипел снова и буркнул в ответ голосом Тирела: — Допустим, что есть, Пейн. Допустим, что есть. Тирел работал на Люка с самого передела. А до этого тусил с его опекуншей Дениз. То ли племенник её, то ли сводный брат. Он отвечал за безопасность дома, за его функционал и охрану территории. По бумагам, во всяком случае, это было так. На самом деле нет. В жизни всё нет так, как на бумаге. Буквально всё. Не то что бы я не ожидал его услышать. Я надеялся услышать именно его. Это говорило о том, что сюда Запад ещё не добрался. И что про это место Леви не узнал... или не слил пока. — Открой тогда, — предложил я. — Поговорим. Динамик притих. Я почти слышал как медленно и со скрипом проворачиваются шестерёнки в голове Тирела, как он пытается оценить обстановку, высчитать уровень опасности. — Я видел байк, — ответил наконец. — Где он? Я махнул рукой в сторону. — Здесь. В слепом пятне. Я не знал, кто мне ответит. Не хотел светить машину. Может, пришлось бы делать ноги по-быстрому. — Ха! — на этот раз не задумываясь, отозвался Тирел. — Ты забыл что ли? Камеры по всему периметру, ты уже засветился. Я пожал плечами. — Ты тоже забыл. Камеры настраивал я. И перенастраивал тоже. Они работают особым способом. Западные бы не разобрались. Я знал, как уйти, не попадая в объективы. Может, откроешь уже или так болтать будем? Он промолчал, но я услышал знакомый скрип ворот, и вскоре они начали медленно расходиться в стороны. Так, чтобы я мог затащить во двор байк. Отлично. Я сходил за мотоциклом и не спеша закатил внутрь. Ворота сомкнулись за моей спиной. Вымощенная гранитным камнем дорожка поманила вглубь сада, прямо к крыльцу, очерченному двумя белыми колоннами. Теперь я видел сам дом, тёмный и как будто остывший. Горели только несколько окон в левом крыле первого этажа — комнаты охраны. Ни уличных фонарей, ни подсветки в кронах деревьев, где тоже были установлены камеры и сканеры. Всяк сюда входящий по пути от ворот и до крыльца проходил ещё и своего рода обследование — снаружи и до костей. Так что не все доходили живыми. Серьёзно. Я усмехнулся и двинул по аллее. Тирел встречал меня на крыльце. Как обычно, в чёрных, закатанных на щиколотках джинсах, тяжёлых ботинках с металлическими вставками в подошвах, в расстёгнутой кожаной куртке, с неизменной кобурой на поясе и ремнями поверх футболки. Вооружён по обыкновению. По обыкновению подтянут. Короткий ёжик волос на голове, острый прищур холодных серых глаз, сжатые губы и гладко выбритый подбородок. Сама, блять, стабильность в нестабильном мире. Что ж, хорошо. Я встал у нижней ступеньки и посмотрел на него снизу вверх. — Проверять будешь? — Проверил уже, — усмехнулся он. — Куда штанги из сосков дел, интересно? — А из бровей — куда, не? Из ушей, из губ, из носа? Не интересно? — Не, — он помотал головой. — Из сосков интереснее. Кто снял? Считай, что ответ и есть твой пропуск. — Парень с Побережья, — я вздохнул. — Я провёл там несколько последних месяцев. Он всмотрелся моё лицо. Живой детектор лжи, сука. В личной охране Люка — такие же. Как они, блять, его проебали? Сволочи. — Ладно, — он слегка отступил в сторону, жестом приглашая меня подняться. — Входи. Толкнул дверь. Я не спеша поднялся по ступенькам. Он пропустил меня вперёд, и я шагнул в знакомую прихожую. Пара тусклых светильников на стенах не то что освещали пространство, скорее создавали в нём полумрак. Я знал, что если выкрутить их на полную мощность, справа окажется несколько зеркал в полный рост, слева ниша для верхней одежды, несколько мрачных дождливых видов Ньютауна, нарисованных хуй знает кем и хуй знает зачем, разве что настроение портить, ещё одна ниша за серыми металлическими створками — код 2-3-9, внутри три беретты и четыре кольта, чтобы под рукой и на подхвате, если срочно надо. — Куда идти? — спросил Тирела, оглядываясь через плечо. — В гостиную, — ухмыльнулся он. — Чай ребята уже заварили. Принесут сейчас. Кофе не пьём, увы, без Люка. В гостиной он зажёг настольную лампу на небольшом журнальном столике в углу и указал мне на кресло возле. Сам подтащил другое, сдвинутое к потухшему камину, и сел в него, закинув ногу на ногу. — Парень с Побережья, что снял штанги из твоих сосков, трахает тебя? — взгляд в упор и не мигая. Я поморщился. Зря думал, что испытание пройдено. Тирел и не собирался заканчивать. Пришлось собраться. Я выпрямился в кресле и вдруг понял, что краснею. Щёки пятнами пошли точно. — Нет, — ответил, глядя ему в лицо. — Но я хочу, чтобы трахал. Ни один мускул на лице Тирела не дрогнул. Он помолчал чуть-чуть, едва заметно кивнул. — Вряд ли Люку это понравится, — заметил бесцветным голосом. — Конан ещё ладно. Да даже этот твой Итачи. Пока Люк видел, что это ты трахаешь кого-то, а не ложишься снизу, он ещё мог думать, что ошибся на твой счёт. Узнать, что не ошибся и всё это время верил в фантом, будет не особо приятно. — Я с этим разберусь. Сам. Не надо вмешиваться, Тирел, — попробовал слегка осадить его. Но он лишь усмехнулся в ответ. — Разберёшься ты. Видел я, как вы разбираетесь. Как умеете разбираться. Мне 49, Пейн. И я вот уже десять лет жду, когда вы повзрослеете, но так и не дождусь, видимо. Мальчишки, блять. Разберутся они. Один в клетке, другой без башки настолько, что готов... — он поискал слова, не нашёл и замолчал, продолжая между тем разглядывать моё покрасневшее лицо. — Да что готов-то? — взвился я. — Я не остался там. Вернулся в Ньютаун. Я хочу его вытащить. Вытащить, и похуй мне, что он сделает, когда будет на свободе. Разозлится на меня? Отпиздит? Да плевать. Мы научились держать дистанцию, научились оставаться на безопасном расстоянии друг от друга и неплохо делали это в последние годы. Мы сможем снова. Грустная улыбка скользнула по его губам. — Может, ты и научился. Не он. Я тряхнул головой. Хватит с меня этого бреда, я за другим пришёл. — Что с ним, Тирел? Что с ним сейчас? Он поморщился. — А ты как думаешь? Ничего хорошего, хотя и не так плохо, как в самом начале, когда они его только взяли. Мы тут всё-таки не сидим сложа руки. Мы работаем. Сначала — над тем, чтобы они его попросту не убили там, теперь над тем, чтобы выпустили. Последнее вряд ли. Придётся доставать самим. Но когда достанем... Когда достанем, всё должно измениться. Он не должен больше оставаться вне закона. Не должен скрываться, прятаться, бежать на острова. Он должен выйти и занять своё место. То, которое и занимал — в тени. Только теперь он должен занять его у всех на виду. Запад должен знать, кто управляет и будет управлять Востоком. Я почти вышел на след Хантера. Осталось чуть-чуть дожать нужных людей — и он будет у нас в руках. — Хантера? — я вскинул бровь. — Да он же бежал к хуям! С чего ему нам помогать? Кто он такой вообще? — Память отшибло? — ухмыльнулся Тирел. — Хантер, во-первых, знает больше, чем хотелось бы Акихиро. А во-вторых, информация, которой он владеет, может не просто повернуть дело Люка в другое русло, она может в принципе прикрыть его. Да так, что и следа не останется. Если Хантер согласится. Если Люк всё ещё что-то для него значит. — Кто он ему? Люк. Мальчик, которого он отымел ребёнком, а потом раскаялся и решил загладить вину вот таким образом? — я обвёл рукой вокруг, имея в виду дом и всё, что в нём и за его стенами. Тирел впервые за весь вечер вздрогнул. Не просто вздрогнул, а даже подскочил в кресле. Подскочил, подался в мою сторону и уставился как на умалишённого. — Ты сдурел что ли, Пейн? На этом своём Побережье? Да я бы так вшатал тебе за такие слова... Так вшатал бы, что ты себя б не нашёл. Не будь ты тобой, — он выдохнул и откинулся на спинку кресла. — И вшатаю. Если скажешь что-то подобное хоть одной живой душе. — Я не дебил, чтобы с живыми душами о Люке разговаривать, — попытался отшутиться я, но он лишь покачал головой. — Что в дарственной написано? Читал ты её? Я кивнул. Читал, мол. Он усмехнулся. — Ну а раз читал, значит, знаешь. — Но... — замялся я. — Никто ж всерьёз не воспринимал, что там написано. Написать всё что угодно можно. — Угу, — хмыкнул Тирел. — Да только правда, Пейн, всегда лежит на виду. Правило такое: если хочешь спрятать что-то так, чтобы никто не нашёл, положи на самом видном месте. Но хватит об этом. Хантер всё ещё на островах и даже если слышал про арест Люка, то ни с кем из нас пока не связался. Значит, не хочет вмешиваться. А раз так, придётся его заставить. Хантер на островах. А Люк в тюрьме. Теперь слушай. Он прикрыл глаза и начал говорить. Рассказал мне, собственно, всё, что я сегодня услышал от Терри, только с нюансами и подробностями, о которых ни Терри, ни Майки не знали. Про Алваро, например. Про то, какую хуеву тучу денег они ему заплатили за защиту Люка. Столько, что он, Алваро, вместе с любовником хоть завтра мог бы рвануть на любой из архипелагов, поселиться в самом навороченном и дорогом месте и прожить до глубокой старости, ни в чём не себе не отказывая. Сам он вписался, альтруист хренов, конечно, сам, Терри, конечно. Так что ничего нового на сегодняшнем совете я не узнал, разве что понял, как мало им самим известно, да ещё про знакомство Итачи с Алваро, но последнее я мог и в другое время узнать. А потому и не вникал в разговор особо и свалить хотел побыстрее, да и вообще пришёл туда только для того, чтобы показать, что я в деле. И потому что Тирел попросил быть хорошим мальчиком и не выёбываться особо, пока Люк сидит. Пока Люк сидит. Когда Тирел рассказывал, нам принесли чай. Кристиан, парень из личной охраны Люка. В ночь злоебучей сделки у него был выходной, так что его не задело. На меня посмотрел коротко, но улыбнулся слегка: мол, привет, Пейн, хорошо, что живой. И на том спасибо. Договорив, Тирел помолчал немного, а потом спросил: — И что ты собираешься делать? Лично ты, Пейн? Я вздохнул. — Для начала найти тварь, которая его сдала. Тем более я знаю, кто это. Я сам из-за него чуть сдох, — невольно потер шрамы на шее, показалось, что стало больно вдруг. — Он где-то здесь, на Востоке. Мы не знаем, что ему известно ещё и не знаем, может ли он слить кого-то из остальных. Только... — я слегка наклонился к Тирелу и понизил голос. — Понимаешь, я его знаю! И знаю, что такой, как он, никогда бы, никакими путями не смог попасть в окружение Люка, близко бы не подошёл. Просто, блять, не смог бы. Как ему удалось? Вы же наверняка пытались выяснить, узнать кто и как мог его сдать... Тирел кивнул. — Конечно, пытались. По сто раз всё перепроверили. Ничего. Ничего, Пейн. Никто не мог. Никто не знал, кроме Люка и парней, которых вместе с ним же и взяли. Кроме них и поставщиков с архипелага. Но им-то зачем? Сами же сидят теперь. Партия была пробная. Про то, что там была куча наркоты, это уже Запад... от себя добавил. На самом деле товар был новый совсем, только из лаборатории. Люк должен был взять, проверить, как работает, и встретиться с ними ещё раз — либо да, либо нет. В город они вошли по реке. Пропуск был туристический, подозрений ни у кого не вызвал. Проверки на постах прошли без нюансов. Они были профи. И не первый раз на Востоке. Им не за чем было сдавать Люка. Но и здесь — никто не мог. Потому что не знал никто! Мы проверили всех. Каждого, с кем Люк встречался в последние недели перед сделкой. И не нашли ни единой зацепки. Я задумался. — Извини, Тирел, если вопрос совсем тупой. В тот день, утром и вечером, не произошло ничего? Ничего странного? Тирел отрицательно помотал головой. — Люк спал почти до пяти. Потом встал, собрался. Парни уже были наготове. Вышли, сели в машину, уехали. Всё. — Ок. А накануне? Что-то, может быть, чуть-чуть из ряда привычных вещей... на миллиметр в сторону. — Накануне как раз было событие в сторону. Но ты ж нас за дебилов не держишь? Мы это в первую очередь проверили. И потом ещё не раз. Чисто. Там чисто всё. Я встрепенулся. Подобрался весь. — Расскажи! Тирел, пожалуйста, вдруг вы не видите чего-то, вдруг под другим углом смотреть надо? Он сложил руки на груди. — Это личное дело Люка, Пейн. Личное, понимаешь? Я выдохнул. — Нет ничего личного, пока он сидит. Тирел, ничего личного нет. Тирел нахмурился. Вспомнил вдруг про остывший чай, отхлебнул из чашки. — Ты сам напросился, я тебя предупредил, — посмотрел исподлобья и нахмурился ещё сильнее. — Мальчишка у него был... Через пару дней после твоего отъезда появился. Только-только 17 стукнуло. Кевин. Твоя копия, между прочим, восьмилетней давности. Только не такой бледный и с веснушками на щеках и крыльях носа, без этой твоей ямочки, а в остальном один в один. Рыжий. Юный. Но... конченный уже. Люк его случайно подцепил. Терри открывал новый стрип-бар, Люк поехал тоже, бухнуть, покурить, оторваться. Всё как обычно. У них отдельная зона. Перед сценой. Терри там со своими девками, Майки, Дэйчи, все были. Ну и эти, у шестов. Подстилки хреновы. Новенькие все. Терри симпатичных ребят насобирал. Мы камеры смотрели потом. Там так жарко было, что даже у нас — только от камер — стояк у всех. Кевин этот где-то в середине шоу вышел. Не лучше других мальчиков, вовсе нет, но пластичный. И живой очень. Люк к тому времени уже поддал хорошо, увидел его — и прямо со сцены стащил. Стащил — и к ним за столик. Прилип к нему, как будто стукнули чем, чуть ли не там, прямо за столом, и трахал. Хотя, может, и трахал, на камерах не всё было видно. Раздел во всяком случае целиком, и на коленях держал, руки под столом, у этого — тоже. Так что... зная Люка... всё могло быть. Этому, тронутому, понять бы сразу и валить. Люк отходил несколько раз, отлить. Вот в эти короткие перерывы и можно было дать дёру. И из бара, и с Востока. Если бы мозги были, если бы не задницей думал. Но он мне потом сам говорил: "Как валить, Тирел? Ты о чём? Там же Терри... и Люк, я же знал, кто такой Люк". Знал он... блядь мелкая. Ты ведь в курсе, Пейн, что значит быть с Люком? Тебе ведь объяснять не надо. Ты и девочек его, и мальчиков видел. Видел, во что он превращает их за месяц-другой, до того как вышвырнуть к хуям... знаешь же. Теперь уже я прикрыл глаза. Прикрыл и пожалел, что напросился. Напросился, блять, на эту историю. С чего взял, что она имеет отношение к делу? Она вон, даже по Тирелу жёстко прошлась, так жёстко, что ему рассказать захотелось. А его, блять, хуй чем проймёшь, он чего только не видел за годы рядом с Люком. Не хочу слушать! Нет. Не надо! — Знаю, — ответил, не открывая глаз. — Продолжай. — В тот же вечер Люк притащил его сюда, домой. День был субботний, основной персонал распущен, дома только я, часть моих людей, часть его личной охраны. Пусто почти. А он с этим Кевином. Пьяный сильнее обычного. Тоже ведь... несвойственно ему так напиваться. Он и не пьянеет почти. А тут будто крышу снесло. Невменяемый совсем. Он его, Кевина, сразу на третий этаж, в свою спальню. И, мол, не беспоить. Ну и не беспокоил никто, само собой. Я вырубился к утру у себя. Он меня разбудил. Постучал в дверь. Я открыл. Глаза ещё не разлепил спросонья. И хорошо, что не разлепил. Иначе... не знаю, как бы я отреагировал. В общем, стоит он на пороге. Кевин у него на руках в бессознанке полной. Голова на плече. "Тирел, — говорит. — Ни одной бабы в доме. И Дениз ещё не вернулась из города. Отдыхают, суки". Отодвинул меня плечом, вошёл. Свалил мальчишку мне на кровать. "Сделай с ним что-нибудь, — говорит. — Препараты есть же у нас? Тут мощные понадобятся. Но ты разберешься. А у меня дел до хуя". Хлопнул дверью — и всё. Свалил. Я наконец протёр глаза, глянул на мальчишку... и... В сортир пришлось бежать. Блевать. Он весь в крови был. Глаза заплывшие. Губы разбиты, в запёкшейся корке. Чёрные, как сажа. Волосы тоже в крови. Слиплись и ссохлись, острыми кончиками. Мокрыми были. Кончики эти. На запястьях, браслетами, следы от ремней. Цвета твоих шрамов на шее. На щиколотках тоже. Он связывал его. Пристёгивал ремнями. Чтобы не особо дёргался, видимо. Чтобы всё, что захочется, можно было делать. И так всю ночь. До утра. Плечи, шея, лицо — в тонких кровью подтёкших линиях. От лезвия. Опасная бритва. Или тонко заточенный кончик ножа. Чтобы глубоко не вспороть, не задеть важную вену или артерию. Не прорезать щеку насквозь. На правой именно так... не глубоко. Но на левой... Левая щека была как раз насквозь. Чуть выше уголка губ. Два глубоких разреза внутрь, крестом. В центре креста провисшая кожа. Просто дыра, Пейн. Вот там, где у тебя ямочка, когда улыбаешься, ровно на этом месте — дыра. И челюсть сдвинута. Чтобы рот не закрыть. Я дёрнулся и распахнул глаза. Заметил, что трясутся руки. Понял, что их не контролирую. Понял, что вспотел весь, хотя в гостиной было прохладно. Я люблю тебя, я безумно люблю тебя, особенно вот здесь, здесь больше всего... Ледяные капли медленно поползли по шее, сзади, из-под волос, я прижал их трясущейся ладонью, стёр резким кривым движением. — Тирел, — выдохнул и не узнал свой голос, не узнал и испугался ещё больше. — Я просил про вечер накануне. Накануне сделки. Не про это всё. Он ухмыльнулся. Бросил на меня жестокий взгляд, ещё отхлебнул чая. — Нельзя рассказать про вечер накануне сделки, пропустив то, с чего всё началось. Не хочешь слушать — не надо. Я же сказал. Мы всё проверили. Там чисто. Я тоже взял полупустую чашку, допил, не чувствуя вкуса, кивнул на предложение Тирела повторить и снова прикрыл глаза. — Продолжай. — В общем, я залатал его, как мог. Накачал обезболивающими и репарантами. Наложил повязки с регенерирующей мазью. Пару раз ещё в сортир бегал, признаюсь. Обычно шлюхами Люка после таких ночей Дениз занималась. Может, она и похуже что встречала... Хотя вряд ли. Вряд ли могло быть хуже. Я же хоть и знал, но своими глазами увидел впервые. Я — впервые. И с мыслью: это он. Мальчик, которого я обещал любить и защищать. Отцу его обещал, богам, себе. Мальчик, которому мы передали половину города. В чьё благоразумие верили. Чью жестокость считали необходимой и в целом приемлемой. Приемлемой. Это он своими руками так. Теми же самыми руками, которыми яблоко держит, когда ест. Теми же самыми, что смыкает на моих плечах, когда обнимает. Это всё, всё сделал Люк. Когда он стал таким? Почему? Знаешь, Пейн, я думал об этом, промывал раны Кевина и хотел тебя убить. В тот день я хотел тебя убить. Клянусь, убил бы, если бы ты вдруг вошёл в дверь. Если бы встал за моей спиной. Придушил бы. И тоже лезвием. По левой щеке. — Убей сейчас, — я даже глаз не открыл. — Это слишком невыносимо. Оставаться живым, зная про такое. — Да? — лёгкий смешок в тишине гостиной. — А как же тот парень? С Побережья? А Люк? Ты же вытащить его хотел. Передумал? Я вдыхаю и выдыхаю. — Если убьёшь — не будет ни парня, ни Люка. Если нет — я не передумал. Всё в силе. — Ладно, — снова смешок. Громче на этот раз. — Живым ты мне нравишься больше. Хотя дохлым я тебя ещё и не видел. Но и видеть пока не хочу. В общем, он валялся в моей комнате весь день. К вечеру пришёл в себя, начал шевелиться. Плакать. Благодарить. Я сразу предложил вызвать ему такси. Сказал, что лучшим вариантом будет не просто покинуть эти стены, а уехать из города. Не на Запад. Куда-нибудь ещё дальше. И вот тут он и удивил, и вывел меня из себя одновременно. Потому что головой замотал. Я, говорит, никуда не поеду. Мы, говорит, просто выпили вчера слишком много. Я хочу остаться. Я, говорит, хочу быть с ним. С Люком. Запредельная тупость, Пейн. Запредельная тупость. Потом вернулся Люк. Заглянул ко мне. Мы, мол, ужинать сегодня будем? Дома по-прежнему никого, кто-нибудь жрать готовил? Ну и увидел этого, в повязках. "А ты, блять, какого хуя ещё тут?" Тот плакать опять. "Я, — говорит, — хотел тебя дождаться. Ты ведь не собираешься бросить меня, после того, что между нами было?". Было. Между ними. Да он вообще тут не при чём! Между ним-то и Люком как раз и не было ничего. Между Люком и тем, кого он в нём той ночью видел, конечно, было. Всё было. Может, он и с другими так. Может, и других никогда не видел. Только свою больную фантазию в них. Короче, ужинали мы втроём. Я наблюдал, как Люк на него смотрел. На Кевина. Серьёзно и с любопытством. Как будто реально не видел вчера. Долго смотрел. Прежде чем сказать. "Если ты думаешь, что я сделал это с тобой по пьяни и больше никогда не повторю, то зря. Повторю и ещё не раз. Так или по-другому. Возможно, даже жёстче и больнее. А потом, когда от тебя мало что останется, вышвырну за порог. Так что Тирел прав, лучше уйди сейчас". Кевин опустил голову. Кевин опять заплакал. Заплакал и прошептал: "Я не уйду". В ту, вторую ночь, Люк не сделал с ним ничего. Я видел его утром. Ни одного нового синяка не появилось. Может, и не трахал даже. Может, просто спал рядом. Просто спал рядом и обнимал. Я сорвался. Сорвался и застонал. Вцепился зубами в запястье. Согнулся пополам в ебучем кресле. — О, да ты чувствительным стал, малыш, — расхохотался Тирел. — То убей, то ведёт аж до дрожи. Неожиданно, правда. Хочется, конечно, помучить тебя ещё. Непередаваемое удовольствие всё-таки. Но не буду. Перейдём к тому вечеру, перед сделкой. Ты же про него хотел. Так вот, Кевин остался. Кевин остался и латать его мне больше не приходилось. Этим по обыкновению занималась Дениз. Но то, как он менялся, я замечал. Следил за этими изменениями. Видел, как тускнел его взгляд, как симпатичная мордашка постепенно съезжала на бок — всё-таки если вспарывать одну и ту же щеку, в одном и том же месте раз за разом, никакие НАНО-препараты от последствий не уберегут. Я замечал и отсчитывал время. Быстро. Слишком быстро, Пейн. Даже по меркам Люка. Обычно его шлюхи держались дольше. Этого он выматывал, как будто совсем не жалея. Словно специально. Чем быстрее — тем лучше. Как-то раз он пришёл ко мне, Кевин. Сел в кресло и разрыдался. "Я, говорит, больше не могу. Я люблю его и знаю, что он меня тоже любит. Любит, потому что так на меня иногда смотрит, будто я для него важнее всего мира. Всего мира, Тирел!" Смешно же. Правда, Пейн? Особенно, если знать, кого он видит, когда так смотрит. Мне было смешно. "Но я больше не могу, — говорит. — Я ломаюсь в его руках, он даже не кончает со мной!" Не кончает он. Грёбаная тупая подстилка! Я спросил его тогда: "А ты хоть раз открыл рот и сказал ему, что тебе так не нравится? Нет? Так чего ноешь-то? Открой и скажи. Просто предложи по-другому". Помню, как он хлопал ресницами. Типа "разве можно?" Можно, можно, еще как можно. Если ты на самом деле для него важнее всего мира — разве ж он тебя не услышит? Конечно, я знал, на что его толкаю. Но... мне правда было жаль. Жаль безмозглого мальчишку с кашей в голове. Не знаю почему. Может, потому, что и я иногда видел в нём твои 17. А что если бы ты был на его месте? Ты, Пейн? Разве я, несмотря на всю свою преданность Люку, не попытался бы тебя спасти? Попытался бы. Он послушал. Наверное, просто не мог уже анализировать, настолько был измотан, настолько не в себе, что в любые слова был готов поверить. В тот же вечер, в спальне, он сказал это Люку. Что ему, мол, не нравится. Что он, мол, больше так не хочет. А что Люк? Люк сделал ровно то, на что я и рассчитывал. Спустил его с лестницы. Прямо с третьего этажа. Подтащил за волосы и пинком отправил вниз. Как нагадившего мимо лотка котёнка. Я подхватил. Ничего, целый был. Только кровь из виска. "Выстави его за ворота и не пускай больше", — бросил Люк и вернулся к себе. Я выдохнул. Всё. Наигрался, значит. Достаточно. Кевина посадил в такси. Сказал, чтобы не появлялся больше и молился, чтобы Люку не пришло в голову самому его разыскать. И как будто всё. Я его больше не видел. До вечера накануне сделки. Кристиан с подносом заглянул в гостиную. Вошёл мягко. Неслышно ступая, приблизился к столу. Поставил поднос. — О Кевине болтаете? — поинтересовался беспечно. — Может, мне панель загрузить? Записи подготовить? Понадобятся же. — Да, да, — Тирел кивнул. — Пейн у нас любопытный тип, наверняка захочет посмотреть. Кристиан также неслышно выскользнул за дверь. Я посмотрел ему в спину. Все эти парни, что всегда были рядом с Люком... Каждый из них мог порвать за него глотку. Любому. Собственными, блять, зубами. Они не то что любили его. Они от него фанатели. Знали, каким он может быть, все знали — и фанатели. Как будто исключали ту часть его личности, что может вспарывать людям щёки, ломать кости, насиловать, мучить и истязать... как будто не замечали её, словно её и не существовало. А я? Я не исключал. Но разве перестал любить его, так как любил в свои 17? Во времена передела? После? Когда готов был идти за ним в огонь и в воду? Когда свою организацию готов был создавать на его территории, с его людьми и под его тотальным контролем? — В тот вечер, — продолжил Тирел, пододвигая горячую чашку ко мне, — Люк был дома и не в настроении. Знаешь, бывает у него хандра ни о чём. Когда он просто слоняется по комнатам, донимает домашних, придирается ко всему, провоцирует скандалы и ссоры. Вот так он и слонялся. Пока уличные ворота не зазвенели. Мы никого не ждали. Я посмотрел в мониторы и глазам не поверил. Кевин. Стоит у ворот как ни в чём не бывало. "Тирел, я знаю, что ты меня видишь! Я знаю, что мне запрещено сюда приходить. Но пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, дай мне войти. Я хочу поговорить с ним. Я люблю его. Я совершил ошибку. Я буду делать всё, что он скажет. Пусти меня к нему, пожалуйста, Тирел, пусти меня к нему!" — и в слёзы. Люк в этот момент стоял за моей спиной и тоже созерцал эту безмозглую аномалию. Как сейчас помню — расхохотался, тоже до слёз, согнулся пополам, вот как ты недавно, упёрся ладонями в колени. "Тирел? Меня глючит или это реально Кевин вернулся?". Если и глючит, то не только тебя. Парни из его охраны тоже подтянулись к монитору. Даже Дениз, с которой он как раз спорил до этого на тему того, как правильно утку запекать, подошла. Схватилась за голову. Маленький засранец ничего не понял! "Да ладно вам, — успокоился наконец Люк. — Это вы нихуя не поняли. А он, он на самом деле меня любит. В отличие от вас всех. Впустите его. И проводите наверх". Сказано-сделано. Впустили. Проводили. Вот поэтому Люк и проспал почти весь следующий день. А этот спустился утром довольный, как слон. Глаза блестят, на лице ни синяка, ни царапины — видно, что Люк и пальцем его не тронул, ну, в том смысле, что даже не ударил ни разу. Бросился со мной обниматься. "Он меня ждал, Тирел! Всё это время ждал, что я вернусь!" Похудел, конечно, знатно. Кожа да кости. Видно, что месяц был не из лёгких. Видно что плакал много, видно, что переживал. Я конечно, сказал, ему, что он полный придурок, но тот слушать не стал. Умчался счастливый. Мол, увидимся скоро, не прощаюсь. А ночью Люка взяли. И всех парней, что с ним были. К утру начались беспорядки. Восток встал на дыбы, а мы, естественно, взялись за Кевина. Сюда его притащили. И если весь месяц его не бил никто, то мы били. Как Люк, били. Откачивали и били снова. Он повторял одно и то же: "Я приехал к нему, мы трахались всю ночь, утром я ушёл, он ничего мне не говорил, он никогда ничего мне не говорил о своих делах, он просто трахал меня". Как трахал? Мы не знали, за что зацепиться. Он рыдал и рассказывал как, в подробностях и позах, мог бы по минутам, по минутам бы рассказал. Пейн, клянусь тебе. Естественно, мы выяснили, чем он занимался весь месяц. Сначала кис дома, в своей съёмной квартире. Потом вернулся в стрип-клуб. Терри принял, поморщившись. Нам сказал: "Жалко стало. Понятно, что толку не будет, что не поведётся на него уже никто, мало что от мальчика осталось, но жалко. Люк бросает раз и навсегда, а парню 17 всего. Жить как-то надо". В общем, Терри взял его, пойло гостям разносить. И даже на сцену выпускал иногда. Мы получили все записи из клуба. Отследили его смены посекундно. Его на самом деле не снимали почти. Четыре раза всего за месяц. Тех, кто снимал, мы не нашли, всё-таки люди в таких местах свои паспортные данные не оставляют, но он нам сам всё рассказал. Где его трахали и как. Все четверо — разово. Сняли, выебали, расстались. Двое водили в отель через дорогу, там мы тоже побывали, всё подтвердилось. Один трахнул прямо в сортире клуба, есть запись, где они вместе входят туда и выходят уже по одиночке, еще один дал ему отсосать прямо за углом и свалил. Всё, Пейн, чисто. Я уже давно сидел с открытыми глазами и ёрзал нетерпеливо. Как только Тирел произнёс это своё "чисто", я вцепился ему в руку. — Записи с этими уродами, фотки их, у вас? Тирел усмехнулся. Нажал кнопку на панели на столе. — Кристиан? Ты там загрузил всё, что надо? Тащи сюда. Я ж говорю, любопытный тип навестил нас сегодня. Первый ёбарь Кевина оказался блеклым ничем не привлекательным типом лет сорока. Второй был позаметнее, поярче, но тоже ничего особенного, мужик и мужик, из таких, что подороже мальчика не могут себе позволить, но член стоит и делать что-то надо. Третий попал на камеру в профиль. Кевин сидел напротив него, он что-то пил, рука, согнутая в локте, стояла на столе, стакан, который он держал, полуприкрывал обзор. Я видел тёмные волосы, падающие на правую щеку, острый изгиб подбородка, когда он чуть приподнимал голову, тонкое крыло плеча. На четвёртого смотреть не стал. Отодвинул панель и уставился на Тирела. — Всё. Мне пора. Спасибо, что рассказал. Хотя лучше бы я всего этого не слышал, конечно. Он перехватил мою руку. — Стоп, Пейн. Ты не посмотрел четвёртого. Я прикусил щеку. Ладно, чего уж. — Четвёртый не важен. Это Кевин, Тирел. Кевин сдал Люка. Только, пожалуйста, я тебя умоляю, не вмешивайтесь! Дайте мне два дня. Завтра и послезавтра. Я знаю, что делать. А вы... вы пробовали уже. И не смогли. И снова не сможете. Только два дня. Я тебе обещаю. Он задумался. Замер, словно прислушиваясь ко мне, к себе, к пространству между нами. Наверняка начал просчитывать варианты. — Ладно, — сказал наконец. — Два дня, Пейн. Ты просто не очень вовремя. У меня сейчас Хантер на первом месте. Как раз завтра и, может быть, послезавтра важные встречи на эту тему. Но потом... если ничего, ты расскажешь мне всё. И мы снова возьмёмся за Кевина. Сами. *** Итачи допил кофе, который нам принесли, и отставил чашку в сторону. — То есть ты говоришь, что у Люка был парень и Люк его бросил. Они не виделись месяц, а накануне сделки это парень припёрся к Люку домой и провёл с ним ночь. А потом этого же парня заметили в клубе вместе с Леви... И ты думаешь, что Люк, который месяц не видел своего бывшего, ночью, во время секса рассказал ему про сделку? А тот на следующий день передал его слова Леви? Что они с Леви так ловко всё спланировали, что совпало как по нотам? Что, блять, за драмеди, Пейн? Может, ты реально мозгами поехал на этом своём Побережье? И откуда ты всё это узнал, а главное — когда? Я хмыкнул. — Допустим, вчера вечером, пока ты напивался в "Лососе" и не следил за мной. Допустим, похоже на дешёвую драмеди. Так ты поедешь со мной? К этому парню? Проверить — драмеди или нет. Итачи откинулся на спинку стула. Уставился в потолок. — Поеду, конечно. Вот только... что ты с ним собираешься сделать? С тем парнем. Если он скажет, что не знает ничего и никакого Леви в глаза не видел. — Его зовут Кевин. Ему 17. Он младше Дэя и, говорят, похож на меня. Я не думаю, что он виноват. Потому что знаю Леви. Так что ничего. Ничего я ему не сделаю. Поговорю просто. И всё. Обещаю. — А Люку сколько? — Итачи кривится. — 28. Он старше меня на три года. Мы познакомились в школе, где я учился, пока был под опекой родителей Конан. Понимаешь же. Парень из старшего звена. Крутой, сильный, любимчик учителей, капитан футбольной команды. Гроза чирлидерш. Я ходил за ним по пятам и думал, что он меня не замечает. Но он заметил. Как-то так всё было. — Как-то так, — нараспев повторяет Итачи. — Ты пытаешься меня отвлечь, срулить с темы, а тут педофилией попахивает. Не находишь? Я хлопаю ладонью по столу. — В семнадцать мы получаем паспорта и становимся совершеннолетними. Да и вообще, мы тут что личную жизнь Люка обсуждаем? — Почему бы и не обсудить, — не сдаётся Итачи. — В конце концов я ничего о нём не знаю. И никто как будто не знает. А ты, вон, за вечер про парня выяснил. Я жму на кнопку в углу стола, чтобы вызвать официанта и закрыть счёт. — Ты либо едешь со мной. Либо остаёшься. С кем спит Люк, я обсуждать не собираюсь. — Полагаю, сейчас ни с кем, — усмехается Итачи. — Меня тревожат все эти сплетни, что ходят вокруг вас. Некая завеса тайны. Болты, блять, которые в головы приходится вкручивать. Таким, как Дэйчи. Что за языками не следят. Майки тоже вкрутить хотелось сегодня. С трудом сдержался. — Я знаю Люка с двенадцати лет. С двенадцати, Итачи. Это целая жизнь. И Терри, и Майки, и Дэйчи познакомились с ним намного позже. А ты говоришь "завеса тайны". — Почему тогда он был так зол на тебя? Если вы такие невъебенные друзья с детства? Почему ты сам держишься в стороне от него? — Потому что он лидер Востока, блять! А я всего лишь глава одной из группировок, что под ним ходят. Так — понятно? — Да брось. Ты глава не какой-то там группировки. И не группировки вообще. Потому что группировки нет. Есть хакерская сеть, члены которой даже в лицо друг друга не знают. А ты знаешь всех. И каждый компьютерщик Люка, каждый, кто ему просто панель время от времени чистит — связан с тобой. Так что не прибедняйся. На его месте я бы опасался тебя. Без шуток. Думаю, ты и сам это понимаешь. Специально так сделал, да? Чтобы он боялся? И чтобы от тебя — зависел? Я смотрю на него с восхищением и едва ли не чувствую ту дрожь внутри, что преследовала меня, когда я ехал по нему башкой, когда меня сносило от него и размазывало в дерьмо. К счастью, к столику наконец подваливает официант. Я расплачиваюсь и поднимаюсь на ноги. — Да, — говорю, — специально. Поехали уже. Адрес Кевина мне дал Тирел. Мальчишка жил в обычной ничем не примечательной высотке на окраине Востока. Засыпанная песком детская площадка во дворе, покосившаяся горка в центре. Крупные капли на скамейке, где, по задумке, должны сидеть счастливые мамочки и наблюдать за не менее счастливыми детьми. Безмолвно. Безлюдно. И ущербно так, что зубы сводит. Счастливые люди не живут в таких местах. Затраханные, в прямом смысле этого слова, на ночных работах мальчики и девочки, не живут тоже. Снимают комнаты, чтобы было где выспаться днём. Лифт на восьмой этаж поднимается медленно и со скрипом. Я гадаю, доедет ли. Итачи хмурится. Смотрит в мутное, треснувшее зеркало на стене кабинки, дёргает плечом. — Отстойник, — бросает сквозь зубы. — Иногда я ненавижу Восток. Вот за эту всю красоту, что вы тут устроили. — На Западе тоже дохуя таких мест, — отзываюсь как можно равнодушнее. — Просто ты в них никогда не был. Ребёнок под опекой бывшего члена Городского совета. Много ты видел, а? Он молчит. Не спорит. Мне тоже не хочется. В голове чёткими кадрами проносятся картинки: мальчик со связанными за спиной руками на коленях в углу затенённой спальни, крестообразный разрез на щеке, вот там, где у тебя ямочка, когда улыбаешься. Я безумно люблю тебя, особенно вот здесь, здесь больше всего... Встряхиваю головой, когда лифт, наконец, замирает. На звонок в дверь не отвечает никто. Я несколько раз давлю на кнопку, кусаю губы. — Похоже, мы не угадали, — замечает Итачи. Я чуть ли не прижимаюсь щекой к двери, вслушиваюсь в тишину находящегося за ней пространства и могу поклясться, что различаю в нём едва ощутимые шаги. Как будто на носочках, крадучись и затаив дыхание. Итачи напрягается тоже. Тоже — слышит. — Кевин, — произношу упираясь лбом в порванную обивку двери. — Я знаю, что ты дома. Меня зовут Пейн. Я приятель Люка. У меня есть новости о нём. Я просто хочу поговорить. Открой, пожалуйста. — Может, не стоило про Люка, — шепчет Итачи, — дебил. Но дверь вздрагивает, скрипит и приоткрывается осторожно — на длину цепочки, что держит её с другой стороны. Бледное лицо в проёме. Иссиня-чёрный синяк под правым глазом, щупальцами на полщеки. Бегающие серые глаза, спутанные рыжие волосы, отросшими грязными прядями на лбу. Вздрагивающие губы, на нижней запёкшаяся коричневая корка — кровь. — Какие ещё новости? — голос глухой, как будто сорванный от крика, как будто в горле саднит и царапает. Тёмные синяки на тонкой шее. Не от губ, от рук, что её сжимали. Порванная горловина футболки, сползающей с правого плеча. Грязные отметины от зубов под ключицей, всё та же запёкшаяся кровь. Можно соскребнуть, если провести ногтем. У меня начинает кружиться голова. Я бросаю взгляд на Итачи. Вижу его расширившиеся зрачки, красные искры пляшущие по краям радужки. Тише, Итачи, тише... — Кевин, — говорю как можно мягче. — Можешь открыть дверь? Мы тебе ничего не сделаем. Мы пришли помочь. — Мне нельзя помочь, — шепчет он и дёргает дверь на себя. Да только Итачи оказывается быстрее. Конечно, быстрее. Он хватается за дверную ручку и одним движением срывает цепочку. Я едва успеваю отскочить, чтобы не получить распахнувшейся дверью по лбу. Собираюсь мгновенно. Врываюсь в коридор, отталкивая Кевина плечом к стене. Итачи следом. Захлопывает дверь, поворачивает задвижку. По левую руку кухня, я заглядываю туда — никого. По правую ванная — Итачи уже проверил и несётся по коридору в комнату, влетает первым. Я следом. Выцветшие бордовые шторы плотно задёрнуты. В углу, у окна, кровать, подушка сброшена на заляпанный чем-то паркет. Порванный плед рядом. Похоже, Кевин тут и спит. На полу. Настолько грязном, что подошвы кроссовок прилипают. Подошвы прилипают, пока я прохожу несколько метров от двери до сбившихся на постели покрывал. Распластанное поверх тело не подаёт признаков жизни, но, присмотревшись, я замечаю, как слегка приподнимается обнажённая грудь. Полуоткрытые губы тоже подрагивают слегка. Под глазами характерные сиреневые разводы. Леви. Собственной, блять, персоной. В комнату боком протискивается Кевин. Слишком тесно и душно тут. И темно. Итачи, похоже, это тоже не нравится. Он подходит к окну и распахивает шторы. Толкает форточку наружу. Свежий сырой воздух бьёт в голову. Я поворачиваюсь к Кевину. — Чем он закинулся? — спрашиваю. Тот шмыгает носом, сверлит взглядом пол. — Десятым, — шепчет. — Даксом. Я присвистываю. — Давно? — Час-два назад... Значит, отпустит скоро. — Какого хера ты просто не придушишь его, пока он так валяется? — спрашиваю. Кевин вздрагивает. Приваливается спиной к стене, тискает пальцы правой левой рукой. — Да он на ногах еле стоит, а ты говоришь — придушишь, — замечает Итачи. Подходит к Кевину, осторожно берёт за локоть. — Иди сюда, малыш. — Тянет его к единственному в комнате стулу, что валяется на полу возле окна. Там же, где ютится небольшой столик, заваленный пустыми коробками из-под сока, пластиковыми тарелками с засохшими остатками пиццы и грязными чашками. Поднимает стул, усаживает. Опускается на колени рядом. Гладит по запястью, поверх кровоподтёков то ли от верёвок, то ли от ремней. Люк связывал его, вспоминаю я. И эта тварь тоже. Снова бросаю взгляд на полуобнажённое тело на смятых простынях. Замечаю оттопырившийся карман на съехавших с бёдер шортах. Наклоняюсь и хлопаю по нему рукой. Пушка. Вот сука. Вытаскиваю и подкидываю на ладони. Не новая модель. Но заряжен. Что ж. До этого момента мы были не вооружены. — Он не всегда таким был, — вдруг всхлипывает Кевин. — Он был добрым. Сначала. Когда мы только познакомились. Он... беспокоился обо мне... расспрашивал... давал хорошие советы. — Какие ещё советы? — я присаживаюсь на спинку кровати. Больше, блять, некуда. Не с этим же, отъехавшим, рядом. Кевин опускает голову, смотрит в пол. — Он говорил, что я достоин большего. Что нельзя позволять унижать себя... что если кто-то так делает, то он подонок и мразь. И что таким не место под солнцем. Что такие должны ответить за всё. За каждую каплю крови, за каждый толчок члена, за всё должны... — Какие — такие, как — кто? — бросаю сквозь зубы. Слишком резко и грубо выходит, почти обвиняюще и бескомпромиссно. Кевин дрожит. Итачи гладит его по плечу. "Всё в порядке, малыш, — шепчет. — Ты можешь рассказать". Мальчишка мотает спутанными волосами, глаза наполняются водой, она течёт по щекам, он размазывает её кулаком. Я всматриваюсь и замечаю рваные шрамы на левой щеке. Из-за них уголок губ ползёт вниз, теперь всегда ползёт вниз, так, что уже не приподнять. Вон там, где у тебя ямочка, когда улыбаешься. Он не улыбается больше. Уже нет. — Прости, — на этот раз стараюсь помягче. И голосом, и взглядом. — Люк на самом деле садист. Ты этого не заслужил. Никто не заслуживает такого. Ты ни в чём не виноват, правда. Сдавленные рыдания вырываются из его груди. — Как же не виноват? Я пришёл к нему, к Люку... тем вечером. Потому что он, — бросает взгляд в сторону кровати. — Сказал, что я должен пойти. Притвориться хорошим и милым. Попросить прощения. Сделать всё, что Люк любит... может, узнать что-то... а если не получится узнать, то просто убедить его, Люка, что я снова с ним... что я снова... что я... Захлёбывается в слезах. Итачи обнимает его за плечи, прижимает к себе, гладит по спутанным волосам. Что-то шепчет. Я не слышу. Я взрываюсь сотней маленьких птичек под кожей. Белых птичек Дейдары. — Люк рассказал тебе про сделку? Рассказал в ту ночь? Он кивает и утыкается носом Итачи в плечо. — Но как? Как? Итачи отстраняет его, смотрит в глаза. Кевин плачет. — Вы убьёте меня, да? Тирел и остальные... хотели убить. Хотели, чтобы я признался, чтобы убить. Но я тогда ещё мог молчать. А теперь уже не могу. — Мы убьём Леви, — мой голос на удивление спокоен. — С тобой всё будет в порядке. Мы же пообещали. Сразу, как ты открыл нам дверь. — Леви, — шепчет Кевин. — Он ведь ушёл тогда... И долго не появлялся. А потом вернулся. И вот это всё... началось. Я пинаю Леви в бок. — Забудь о нём. Ты больше его не увидишь. Никогда. Расскажи про Люка. Почему он поделился с тобой? Про сделку? — Я не знаю. Но он... мне никто не поверит, конечно... он был счастлив в ту ночь. И он меня ждал. Хотел, чтобы я вернулся. Когда я сказал ему, что прощаю всё и потом снова прощу, что бы он со мной ни сделал... Он так на меня смотрел! Я никогда до этого не видел такого взгляда. Как будто на меня и не на меня сразу. Как будто что-то сломалось в нём. И от этого ему стало легче. Просто легче вдруг... И он любил меня по-настоящему. Он был нежен и аккуратен со мной, он спрашивал, как мне... А я. Я... Очередной приступ рыданий, заломленные руки, костяшки пальцев, в которые он впивается зубами, пока Итачи гладит по плечам, склоняется над ним. — Пейн, принеси ему воды. Пожалуйста. Я встаю, подхватываю чашку со столика и послушно иду за водой. Тщательно отмываю чайные разводы на стенках под прохладной струёй. Конечно, он хотел, чтобы я вернулся. И, конечно, он этого ждал. И был счастлив. Так счастлив, что в ту ночь с Кевином, возможно, даже поверил, что найти меня в ком-то другом и убить — ни хуя, блять, не выход. — Что ты хочешь взамен, Пейн? Если это сделка и если на кону стоит Восток, о котором мы с тобой мечтали, что ты хочешь взамен? — Я хочу свободу. Личную свободу и Конан. И чтобы мы никогда, никогда, блять, больше об этом не говорили. И чтобы ты никогда, никогда, блять, не напоминал мне о том, что я чувствовал и как мне было. — Я пришёл сюда, чтобы принять любые условия. Даже такие. Если Хантер и его люди поймут, что мы с тобой... на ножах, нас сметут с шахматной доски так же, как на неё и поставили. Мы ещё слишком слабы, чтобы противостоять им. Поэтому ты и нужен мне в Совете. Поэтому мне и нужно, чтобы твоя организация была частью моей системы, а не её оппозицией. Ты ведь понимаешь? Это ты понимаешь? — Да. — А то, что, соглашаясь с тобой ради того, чтобы удержать Восток, я остаюсь прежним — понимаешь? Понимаешь, что внутри я остаюсь прежним? Тем, кто... Улыбнись. Пейн, просто улыбнись мне. И я улыбаюсь. — Да. Здесь больше всего. Его палец ложится на мою щеку. Я наполняю чашку водой и возвращаюсь в комнату. — Как он тебе рассказал? — спрашиваю, протягивая Кевину воду. Он делает несколько жадных глотков. — Как будто невзначай. Под утро. После всего. Мы просто лежали. Он закинул руки за голову, я прижался щекой к его груди. Слушал, как бьётся сердце. Я тогда уже всё решил для себя. Решил что сегодня же порву с Леви, а вечером вернусь сюда. Ну и сказал ему, что вернусь. Он погладил меня по голове и ответил: "Нет, детка, не сегодня. Ночью у меня встреча в доках. Завтра. Давай завтра". Вот и всё. Я примчался домой. Леви был тут. Ждал меня. Волновался. Мне было стыдно перед ним. Но я всё же набрался решимости. Признался, что возвращаюсь к Люку. Что мне жаль. Он начал просить меня не делать этого, убеждать, что такие, как Люк, не меняются, что твари остаются тварями и что он снова сделает со мной то же самое, что делал всегда. Я ответил, что хочу. Хочу, чтобы сделал. И пусть сделает. Тогда он спросил: "Когда? Когда ты возвращаешься?". Я сказал: "Завтра, сегодня ночью у него встреча в доках". И всё, — Кевин снова всхлипывает. — Это совершенно случайно получилось. Просто вырвалось. А он схватил рюкзак и пулей вылетел из квартиры. А ночью Люка взяли. — Когда он вернулся к тебе? Леви? — Я не помню, — он отталкивается от Итачи и сжимает пальцами виски. Крепко сжимает, но даже так, видно, как дрожат запястья. Он словно рябит весь, настолько неустойчиво выглядит. И при этом изо всех сил пытается удержаться, не развалиться на куски сырого мяса прямо перед нами. Сильный мальчик. Несмотря ни на что, сильный. — Я сбился тогда, потерялся во времени. Тирел и люди Люка долго держали меня у себя. А когда отпустили, мне уже было плевать. Вообще на всё. Он позвонил в дверь, я открыл. Он врезал мне с порога. И потом бил и трахал всю ночь. По-разному. Если Люк был просто жесток и как будто не видел меня, когда избивал и всё остальное... То Леви видел и унижал. Он делал так, что... — сворачивается пополам, хватается за живот и то ли хрипит, то ли рыдает. Всё-таки не выдерживает и разваливается. — Он говорил, что я дешевая блядь, а с блядями только так и можно... Итачи обхватывает его руками. — Тише, Кевин, тише, всё кончилось, — но он как будто больше не слышит Итачи. Как будто никого больше не слышит. Я рывком бросаюсь к кровати. Хватаю Леви за волосы, встряхиваю над подушкой. — А ну очнись, тварь, — размахиваюсь и бью кулаком в лицо, кулаком в лицо и сразу же — головой об стену. — Очнись, — ору и бью снова. Пачкаюсь в крови из его рта. Он стонет, кашляет, наконец разлепляет веки, но пока не узнаёт меня. Всё ещё в отлёте, сука. Я закидываю его руки за спину, вытаскиваю из рюкзака позаимствованные у Какузу наручники и защёлкиваю на запястьях. Все так же, держа за волосы, стаскиваю с постели. Выпинываю в коридор и наконец поворачиваюсь к Кевину. Он сидит выпрямившись, смотрит на меня широко распахнутыми глазами, но подбородок трясётся по-прежнему. Пальцы тискают край изгвазданной, заляпанной засохшей кровью футболки. — Ты его больше не увидишь, — повторяю уже сказанную сегодня фразу. — Никогда. Надеюсь, Люка не увидишь тоже. Не потому что он останется в тюрьме, он там не останется. А потому, что тебе лучше держаться от него подальше. Дело не в том, меняются твари или нет. Дело в том, что некоторые любят один раз. И это, блять, та ещё катастрофа. Идём, Итачи. Леви не терпится поболтать с нами. — Куда идём? — Итачи хмурится мне в лицо, огненные всполохи танцуют в беззвёздной бездне его глаз. — Ты совсем ебанулся, что ли? Хочешь, чтобы мы его так оставили? Он же не в себе. Врач нужен. Ты посмотри на него. На руки, на плечи. А под футболкой что, думаешь? А ниже? Я замираю. Что со мной, блять? Реально ебанулся, кажется. Так хотел найти Леви, что когда нашел, чувствовать перестал. Руки начинают дрожать. Непослушными пальцами нашариваю в кармане телефон. Набираю Конан. — Детка, — отзываюсь на её бодрое "Привет, Пейн!" — Лапушка моя, девочка, — не понимаю, что говорю сейчас, просто хочу привести голос в порядок, хочу звучать нормально. Слишком душно здесь. Воздуха из форточки мало. — Пейн, ты где? — явно тревожится она. — Итачи с тобой? — Конечно. Конечно, со мной, с кем ему, блять, ещё быть, как не со мной. Конан! — возвращаюсь в себя наконец, упираюсь пятками в пол. — Я тебе адрес скину, надо чтобы ты приехала. Можешь с Кисаме. Главное — аптечку захвати. Проверь, чтобы в ней всё было. Мальчик тут. Кевин. Длительное насилие. Не знаю, сколько времени, долго, давно. Сделай всё, что сможешь. И потом, прошарь пожалуйста приюты и социальные центры на Востоке. Найди что-нибудь нераспиаренное, мало известное, теневое, где люди не хотят и на Запад светится и с восточным советом дела иметь. Я знаю, есть такие. Договорись с ними. Мы заплатим за всё. — Дай Итачи! — требует Конан. Я протягиваю трубку Итачи, он встаёт на ноги, отходит к двери. Я, наоборот, приближаюсь к Кевину, склоняюсь над ним. Ловлю за подбородок и поднимаю лицо вверх. С тоской рассматриваю съехавший вниз уголок губ, провалившуюся внутрь щеку. Крест на крест. Опасной бритвой. Чтобы дыра. — Малыш, — говорю. — Сейчас сюда приедет девушка с другом. Она хорошая. Она поможет тебе. Будет не так больно, — свободной рукой глажу его по лицу, он слегка поворачивает голову и утыкается в неё носом. Я больше не вижу съехавший вниз уголок губ, но всё равно знаю, как беспомощно, беззащитно и неправильно это выглядит. Ассиметрично и искажённо. Люк... Люк, блять, Люк! — Потом она отвезёт тебя в безопасное место. А завтра, завтра мы с Итачи приедем к тебе. С тобой всё будет хорошо. — Не будет, — шепчет он. — Если Люк выйдет, он найдёт меня. Найдёт и убьёт. Нет безопасных мест. Больше нет безопасных мест. — Я сам его убью, — говорю. — Пусть только попробует. — Не надо, — жмётся ко мне и вдруг целует ладонь. — Не надо, пожалуйста. Скажи, что нет. Скажи, что нет, скажи, что ничего ему не сделаешь, — повторяет речитативом, и я ломаюсь. Как Итачи недавно, сгребаю его в охапку и прижимаю к себе. — Кевин, — шепчу, — Кевин, всё будет хорошо. Со всеми всё будет хорошо, — не нахожу больше никаких слов, глотаю слёзы, прижимаюсь губами к его грязной макушке. Реву как последний дурак. Руки Итачи сжимают меня за плечи, тянут вверх, отрывают от пола, я не могу больше, я, блять, не могу больше, я захожусь в истерике, которую сдерживал весь вчерашний вечер, весь сегодняшний день: "Это из-за меня! — хриплю, сквозь рвущиеся наружу рыдания. — Это всё, всё, блять, из-за меня! Ты же видел его лицо, ты же видел, что он не улыбнётся больше, никогда больше не улыбнётся — из-за меня!" — Ты тут не при чём, — где-то в другом, не моём мире, произносит Итачи. — Конан уже едет. Нам, правда, лучше уйти сейчас, если мы не хотим, чтобы она и Кисаме увидели Леви. Увидели и помешали нам. Мы оставляем Кевина в комнате. Просим просто посидеть на месте. Ничего не делать. Просто посидеть и дождаться. Он кивает головой. Кивает, но мне всё равно страшно. Что бы я делал на его месте? Может, дополз бы до подоконника и лёг на него грудью, а потом вывалился вниз. Окно не открывается. Только форточка. Нашёл бы нож в кухне? Налил воды в ванну и лёг лицом вниз? Он до сих пор этого не сделал. Он сможет потерпеть ещё. Ещё немного. Только бы Конан поторопилась! Спускаемся вниз всё в том же медленном лифте. Там же в лифте я накидываю на голые плечи Леви свою куртку. Не везти же отморозка по осеннему городу, у всех на виду, вот так, нагишом. Сожгу потом. Брошу в мусорный бак возле убежища и сожгу вместе с остальным хламом. Он кашляет, смотрит мутно, но всё больше и больше приходит в себя. Наркотик отпускает. Он ещё не понимает, что происходит, но к тому времени, как мы доберёмся до места, начнёт понимать. Итачи прямой, как струна. В чёрном омуте глаз всё те же красные искры. Он где-то на грани, если я правильно понимаю. В любой момент может выкрутить шаринган на полную мощность и отмочить что-нибудь нездешнее. А вот закрутить назад не может пока. Кевин здорово задел его. — Не Кевин, а ты, — произносит резко. Я вскидываюсь. — Не лезь в мою голову, блять! — Не лезу. Думаешь слишком громко. Молчит. Лифт останавливается. Двери со скрипом разъезжаются в стороны. Я хватаю сидящего на полу кабины Леви за волосы, ставлю на ноги и тащу за собой. Итачи выходит последним. Сваливаю Леви на сиденье своего байка. Морщусь. — Придётся обнимать суку, — бросаю зло. — Хочешь, я повезу? Мне хочется сказать: да. Хочется попросить: пожалуйста. Мотаю головой, мол, не надо, сам. Итачи закидывает ногу через сиденье мотоцикла. Оборачивается ко мне. — Кевин действительно похож на тебя. Только с веснушками. — И без ямочки на щеке, — усмехаюсь в ответ. — Кому-то очень хотелось её, ямочку. Сделать. — Или уничтожить. Мою. — Понятно, — он поднимает голову вверх. — Ты уверен, что это правильно — вытаскивать Люка из тюрьмы? — Да. Опускает голову. Почти упирается подбородком в грудь. — Ладно. Поехали. Мы не скидываем его в бункер. Я против испачканных кровью стен. Особенно кровью такого, как он. Мы затаскиваем его в ангар, Итачи спускается вниз, находит стул, табуретку, верёвку, штатив для камеры, прихватывает один из старых кольтов, что валяются там чуть ли не в каждом отсеке. Оружейный склад у нас там, блять. Не хуже складов Дэйчи. Передает всё это мне. Оружие, впрочем, не передаёт. Себе оставляет. Хотя мой карман и без того оттягивает пушка Леви. Этому мудаку не жить. Один из нас выстрелит сегодня. Я. Я выстрелю. Привязываю его к стулу. Ебашу по щекам. Итачи ставит табуретку напротив, закрепляет мой смартфон на штативе, настраивает камеру. Леви кашляет и просит воды. — Хуй тебе, а не воды, — зло отзываюсь я. — Отсосать хочешь, вместо воды? Итачи дёргается. — Ты, блять, серьёзно? — Нет, конечно, — сплёвываю на пол. — Я бы такому не дал. А ты? Тот прыскает. И вдруг начинает смеяться. Заходится в безудержном приступе. Захлёбывается. И пока хохочет, огни в глазах начинают гаснуть. Леви зыркает по сторонам, сосредотачивается на моём лице. — Сука, — шипит, — сссука... Пейн. — Привет, — говорю, вжимая дуло пистолета ему в лоб, веду по переносице, вниз, к пересохшим, растрескавшимся губам. Давлю на них, заставляя распахнуть. Проталкиваю внутрь. Дрожь проходит по его связанному телу. Он закатывает глаза. — Слушай сюда, выродок, — начинаю. — Сейчас ты расскажешь нам две истории. Первую — про Люка. Как ты сдал его и что для этого сделал. Вторую про Ямато. Ты ведь помнишь Ямато? Знаю, что помнишь. Расскажешь, а потом сдохнешь по-тихому. Идёт? Убираю пистолет, вытираю о джинсы. Заталкиваю в карман и из другого достаю свою "бабочку". Подкидываю в воздух и раскрываю на лету. Трогаю пальцем остро заточенный кончик. Сам затачивал, вообще-то. Старался. Леви смотрит на меня исподлобья. — Ни хуя я вам не расскажу. Вы всё равно меня грохнете. Какой мне смысл? А так — обломитесь, твари, — кривит рот, ухмыляется как последний герой. Я бью его наотмашь, тыльной стороной ладони. Чётко по губам. С нескрываемым удовольствием наблюдаю, как они окрашиваются красным. — Большой смысл, Леви, очень большой, — прижимаю нож к его виску, и давлю, пока не прокалываю кожу. Кажется, даже слышу, как она лопается. Лёгкий, чавкающий звук где-то на границе сознания. Улыбаюсь ему, этому звуку, и длю, прочерчивая ровную линию от виска до уголка подрагивающего окровавленного рта. Оттуда вывожу в сторону, веду поперёк челюсти, спускаюсь на шею. Он сидит, замерев. Не вздрагивает. Не дышит. Только смотрит мне в лицо расширенными зрачками. Смотри, сука. Смотри, как я кайфую сейчас. Почувствуй, как мне хорошо. Заметь, что ещё чуть-чуть и встанет, блять. Задерживаюсь в районе сонной артерии, вожу кончиком лезвия то вправо, то влево, наблюдая за тем, как кровь тонкими ручейками стекает по щеке и шее вниз. Почти понимаю Люка. Красиво, блять. — Я могу так долго, — говорю вкрадчиво, с лёгким придыханием. — Сегодня могу, завтра могу. Послезавтра. Неделю или две. Ты знаешь, где находишься. Здесь тебя, как и в прошлый раз, никто не найдёт. А у меня куча стимуляторов. Они не снимут боль. Но и сдохнуть не дадут, — всё так же, не отнимая ножа, черчу вниз, на грудь, обвожу левый сосок и, помедлив мгновение, наклоняю лезвие. Наклоняю почти плашмя и коротким резким рывком сношу сосок к хуям. Он орёт так, что, кажется, стены ангара вот-вот рухнут. Но нет, они стоят. Они стоят, а я улыбаюсь. Уголком глаза ловлю Итачи. Он тоже стоит. Стоит, сложив на груди руки, сжав рот в ровную линию. Даже бровью не повёл. Молодец. — Больно? — интересуюсь, когда он затихает, роняет подбородок на грудь и ловит ртом воздух. Наклоняюсь над ним и прижимаю лезвие к ширинке шорт. — Следующим будет вот это. Только не сразу. По чуть-чуть, кусочками. Примерно такими, как ты колбасу нарезаешь. Говорю же, стимуляторов — тонна. Так что выдержишь. — Его начинает трясти. Хорошо. Пусть трясёт. — Выдержишь, — продолжаю. — Сам ведь понимаешь, тут нельзя быстро. Нельзя одним движением. Ты долго кайфовал с его помощью. Вспомни, как Кевина трахал. Куда вставлял, сколько раз в сутки. Часто же? Знаю, что часто, — растягиваю слова, наслаждаюсь, блять, каждым. — Часто, много и долго. Я тоже буду долго... Или... — замолкаю. Сжимаю его подбородок, приподнимаю голову и смотрю в глаза. — Или? — Или что? — шепчет он. — Или моё первое предложение. Забыл о нём? Две истории. И быстрая смерть. — Обещаешь? — зрачки расширены так, что почти заливают радужку, и ничего, кроме страха и боли, в них сейчас нет. Я выпрямляюсь. — Да. Голову слегка ведёт, перед глазами пляшут чёрные точки. Интересно, от этого можно отмыться? От этого всего? Что если — нет? Итачи шевелится и бросает на меня встревоженный взгляд. Я не вижу, но чувствую его плечом и правой щекой. Обжигает. Полуоборачиваюсь к нему. "Всё ок, — показываю глазами. — Я в порядке. Правда". Он переводит взгляд на Леви. Тот смотрит прямо перед собой. Разжимает рот. Медлит пару секунд и произносит наконец: — С чего начать? С какой истории? — С Люка, — говорю я. Итачи включает камеру. Как я и думал, с Побережья Леви рванул в город. Остановился у одного из своих старых друзей. Парень когда-то работал на Дэйчи, но вышел из доверия и считался отбросом. Леви умел находить таких и использовать в своих целях. Ничего, конечно, тот мудак не знал и знать не мог, разве что затирать Леви про далёкое прошлое, времена сразу после передела и прочую фигню. Но у него нашлась старая общая фотка с нашими лицами. Мы тогда были мальчишками, не обросли ещё пирсингом и в принципе не прятали лиц. С той фотки потом западные копы и сделали ориентировки, что развесили на каждом углу. Про день сегодняшний Леви у него ничего не узнал. Потому шерстил по всем своим связям. Проверял все сложившиеся цепочки отношений, и все как одна были далеки от Люка. Не то что от Люка... Они и к другим-то членам Совета ни на миллиметр его не приближали. Пока однажды он не оказался в новом стрип-клубе Терри. Пришёл с каким-то очередным приятелем. Тот тоже к делам Совета отношения не имел. Но с нижней прослойкой был знаком. Потому что сидел на наркоте. Это имело хоть какое-то отношение к Люку, к тому же Леви и сам любил иногда закинуться. Вот с этим типом Леви и бухал в клубе, когда к их столику подошёл Кевин. Поставил новую порцию пойла и отошёл. А приятель Леви пальцем ему в спину: смотри, мол, кажется, это шлюха главного, вышвырнул, видимо. Вот тут Леви и подобрался. Стал завсегдатаем заведения. Сначала наблюдал только. Изучал Кевина. Понял, что тот не в себе, догадался, что депрессует, глаза ж на мокром месте всегда, руки трясутся, шатается как пьяный, хотя видно, что не пьёт. Внимания на него никто не обращал, так что Леви, чтобы после запутать следы, подогнал ему нескольких мужиков, каждому сам платил, чтобы те Кевина снимали и трахали. Никто его тогда не хотел. Не в форме был мальчишка. А потом и сам уже подрулил. Начал обрабатывать. Нежностью. Заботой. Ласками. Словами. Кевину тогда немного было надо. Лишь бы кто-то увидел, как ему хуёво, лишь бы кто-то сказал, что с ним не всё кончено, лишь бы кто-то заметил, что Люк не прав был. Леви это и делал. А потом, когда Кевин едва ли не случайно узнал про сделку в доках и случайно же про неё проговорился, Леви его кинул на время. Тогда он уже наладил связи с Западом. Опять же в самом низшем звене. Естественно, ни с какими следаками и начальниками отделов, да даже с простыми полицейскими, он не встречался — только с информаторами. Но и этого хватило. Ему заплатили за Люка. Крупняком. Так что он каждый вечер бухать в нормальных местах мог. Вот в одном таком месте, на перекрёстке бульваров, Леви однажды и увидел Дэйчи с парнями. Хуй знает, зачем этот долбоёб туда забрёл, когда на него охота была объявлена, хуй знает, почему в "Лососе" в тот вечер не пил. Забрёл и забрёл. Они там пробыли-то минут 15, а когда вышли, Леви двинул за ними. Те, видимо, вечер развлечений себе решили устроить. Стряхнуть напряжение. Дело было уже после облавы в доках, когда Итачи был там тоже. В общем, они на баскетбольную площадку поехали. Неподалеку от заброшенного аэродрома. Мяч покидать. Очень даже в духе присущего Дэйчи слабоумия. И отваги. Леви эту площадку и слил. Опять же через информаторов. Западные тогда рулили на Востоке как дома, Грег был в отставке, на его месте сидел Малкольм. Им и готовиться особо было нечего. Бросили туда ближайшие патрули. Они Дэйчи и взяли. А Леви вернулся к Кевину. Просто так вернулся. Ради халявного жилья и халявного же секса. Без нежности уже. Без заботы. Без ласк и слов. Наоборот. С ощущением власти. Типа вякнешь мне тут, подстилка драная, и все узнают, кто первым про сделку Люка инфу кинул. Я слушал и думал о том, что вся история, над которой я так долго размышлял, в которой пытался найти чёткий план, холодный расчёт и продуманные детали, оказалась всего лишь рядом совпадений и дурацких случайностей. А Леви, которого я чуть ли ни наделил чертами всемогущества, — мелким злобным говнюком. Он так ничего и не узнал толком, так ни на кого и не вышел, так и не добился того, о чём мечтал. Смешно же, блять. Смешно. После того, как он закончил про Люка, мы остановили запись и даже дали ему глотнуть воды. А потом начали по новой. Уже про Ямато. Это видео должно было улететь не в Совет, а на Побережье. С Ямато тоже всё вышло случайно и только потому, что Ямато сглупил. Встретился с Леви на вокзале, строго по договоренности, думал, что поедут в отель. А Леви сказал, что, мол, с отелем заминка вышла, бронь случайно другому человеку перешла, и предложил поехать к нему, на Восток. На Восток, блять. Туда, куда Ямато не должен был соваться ни при каких условиях. Но он доверился почему-то и сунулся. Прямо к Леви в квартиру. Вошёл в прихожку, наклонился развязать шнурки, тут Леви и выстрелил ему в спину. А голову потом отрезал. Кухонным ножом. Кровь на потолке и стенах — это уже его, Леви, импровизация. Не совсем кровь даже. Немного крови Ямато и много-много краски. Мы с Какузу разве её на вкус пробовали? Мы зашли туда и тут же вышли охеревшие. И давай по подъезду метаться. А подъезд что? Подъезд, может, и видел, как Леви ночью тело Ямато в мешке тащил, но промолчал. Восток, блять, умеет хранить секреты. Леви его на себе, ни от кого не прячась, донёс до пристани и сбросил в воду. И никто, ни одна живая душа, нихуя не заметила. Случайность? Что если да. Когда Леви замолчал и Итачи выключил камеру, я снова поднёс пистолет к его виску. На этот раз не для того, чтобы испугать. На этот раз для того, чтобы закончить. Всё это закончить наконец. Взвёл курок. Он поднял на меня глаза, белки в красную крапинку от лопнувших капилляров, и ухмыльнулся: — Стреляй, тварь. Всё равно и ты тоже сдохнешь. Жаль, не так, как я хотел. — А как ты хотел? — зачем-то поинтересовался я. Его рот поплыл в блаженной улыбке. — Выебанным толпой. Во все щели. И в собственном дермище. Я сглотнул. Откуда-то из глубины подсознания всплыли стены камеры, тяжёлый запах мочи в воздухе, кровавая пелена перед глазами, тело, которое я больше не ощущаю своим и всё, что с ним происходит: рвотные приступы, глохнущие в стянутом ошейником горле, мокрые джинсы, понятно же, откуда этот удушливый запах, — тоже своим не ощущаю. Костёр на берегу, пальцы сэмпая на лодыжке, лицо Гая, склонившегося надо мной: "А он красивый. Конченый, но красивый". Слова эти, упавшие в меня тяжёлым камнем. Упавшие и осевшие где-то внизу живота. И животный же страх, что так и будет. Всей деревней. По очереди. Иногда — толпой. Вспоминаю, как меня крыло этим страхом. Как долго я донимал им сэмпая. Фонарь над дверью, блять, обещал повесить. А он выдерживал. Выдерживал и выдерживал. День за днём. День за днём заново учил меня не бояться. Ничего не бояться. Как Люк когда-то давно. Совсем как Люк. Палец, лежащий на курке, вздрагивает. — Стреляй, — холодно произносит Итачи. — Стреляй, Пейн. Сейчас. Только... как я потом лягу в его руки? В руки Какаши, которые ломали и ломали меня в надежде, что срастётся правильно. Как я скажу ему, что не срослось? Не срослось так, как он хотел. Или срослось? Всё-таки срослось и у него получилось? Выдыхаю и отвожу руку в сторону. Опускаю пистолет в карман. Встряхиваю ладонью. Ощущаю, как она затекла за эти пару мгновений, и прямо сейчас каждый палец покалывает тысячью острых игл. — Нет, — говорю. — Придётся снова тащить его в город. И передать кому надо. Итачи смотрит на меня с недоумением. С яростью и разочарованием. — Дай я тогда. — Нет, — впечатываюсь взглядом в его глаза, что снова заплясали языками пламени. — Я сказал — в город. Вытаскиваю нож и обрезаю верёвки. Хватаю Леви за волосы, волоку на улицу. — Смартфон прихвати, — приказываю Итачи. Так, что нельзя ослушаться. И спорить больше нельзя. В городе, успевшем погрузиться в предночной мрак, пусто и тихо. Так тихо, что, притормозив на перекрестке, где ни людей, ни машин, я глушу мотор. Глушу мотор, чтобы сказать Итачи последние на сегодня слова. Леви сидит впереди меня, скованные наручниками руки упираются мне в пах. Я сжимаю его бёдра своими. Моя куртка всё ещё на нём. В промокшей футболке под дождём холодно. Он сидит ровно. Всю дорогу ни разу не дёрнулся, хотя я думал, попытается ёбнуться с мотоцикла. Но нет. Будто получив ещё несколько часов жизни, решил вцепиться в эту отсрочку зубами. Что ж, держись, сука, пока можешь. Я поворачиваюсь к Итачи. — Езжай по прямой. До следующего светофора. Потом поверни направо. Дальше — домой. Я буду стоять здесь и смотреть. Пока ты не исчезнешь из вида. Пока не убежусь, что ты не будешь меня преследовать. Достаю из кармана смартфон и отключаю на его глазах. — Это чтобы ты не мог отследить меня по навигаторам. Давай. Двигай. И позвони Конан. Узнай, что с Кевином. Я наберу тебя, как только буду дома. — Я думал, ты собираешься передать его Совету. Терри и Майки. Я качаю головой. — Есть люди выше нашего бутафорского Совета. И тебе нельзя о них знать. Во всяком случае пока. Может, потом, когда Люк выйдет, и это тоже изменится. А сейчас — двигай. Он больше не говорит ничего, заводит мотор и трогается с места. Я на самом деле смотрю ему вслед, пока он не скрывается далеко за поворотом и только потом поворачиваю налево. По улицам "элитки" проезжаю на самой низкой скорости. Останавливаюсь, не прячась, прямо под камерами напротив железных дверей. Поднимаю голову. Жду, когда главный объектив найдёт меня и сосредоточится на лице. — Тирел! — говорю. — Открой. Я привёз тебе крысу. По вымощенной гранитом аллейке Леви идёт сам. Мне даже не приходится толкать его в спину. Тирел встречает нас на ступеньках крыльца. Смотрит пристально. Сканирует Леви взглядом. И, ни говоря ни слова, бьёт кулаком в зубы. Я замечаю кастет на руке. Холодные металлические шипы, что тут же краснеют в тусклом свете уличного фонаря над дверью. Леви мешком валится ему под ноги. — Спасибо, Пейн. Войдёшь? На чай? — Нет, — качаю головой. — Не делай с ним ничего, пока я не скину тебе видео. Когда посмотришь, поступай как знаешь. — Скинь сейчас, — предлагает он. Я показываю потухший экран смартфона. Говорю, что не в сети. Потому что Итачи может отследить меня. Он улыбается довольно. — Молодец, мальчик. Что хочешь, — пинает Леви в висок носком ботинка, — за этого? Я вдыхаю. — Кевина. За этого я хочу Кевина. Он хмурится. Отводит взгляд. — Не выйдет, Пейн. Если Кевин рассказал про сделку, он пойдёт следом. — Тирел, — я смотрю ему в лицо и медленно опускаюсь на колени. Поднимаю голову. Упираюсь взглядом в квадратный, по-прежнему гладко выбритый подбородок. — Если этого мало, попроси что-нибудь ещё. Я сделаю. Всё сделаю за дурацкого мальчишку, который, может, сам в ближайшие дни откинется. Но только сам. Слышишь? Пожалуйста. Он рассматривает меня. С любопытством и полуулыбкой. Время останавливается. Замирает и не течёт больше. Я не знаю, о чём он может попросить. И мысленно, на всякий случай, прощаюсь с Какаши. С Итачи. Со всем, что люблю. Наконец он издаёт привычный сухой смешок. — Не будь идиотом, Пейн. Я могу попросить о том, что поставит крест на твоем прошлом. На сегодняшнем и завтрашнем дне. Ты же знаешь. Разве потасканная блядь стоит этого? Я не шевелюсь. Просто смотрю на него снизу вверх. — Упрямый, да? — он наклоняется и запускает руку мне в волосы, сжимает затылок. Откидывает голову назад. — А ну-ка, улыбнись. Я улыбаюсь. Он прижимает палец к моей левой щеке. — Конечно, — тянет всё с той же полуулыбкой, — конечно, мальчик мой меня ни за что и никогда не простил бы. Убирает руки и выпрямляется. — Вставай. Я согласен. Пусть будет по-честному. Жизнь за жизнь. Мы не тронем Кевина. И даже придерживает меня за локоть, пока я поднимаюсь. Хлопает по плечу. — Спасибо ещё раз. Ты сделал за нас часть работы. Это ценно. Я уже было разворачиваюсь, чтоб уйти, но торможу вдруг. — Хантер? — спрашиваю. — Вы нашли его? Тирел посмеивается. — Соскучился по нему? Скоро увидишь. Будет здесь через несколько дней. Оказывается, он даже не на архипелагах прятался, а на одном из свободных островов. Держу пари, весь остров ему и принадлежит. Далеко на востоке. С Южного туда один рейс в месяц. Сутки в небе. С материка нет вообще. Нам повезло, что ближайший самолёт послезавтра. Так что ждём. Значит, мы все прожили этот день не напрасно, думаю я, возвращаясь к воротам. Не напрасно — все. Дома я первым делом отправляю запись с признанием Леви Тирелу. Потом — Терри и Майки. После звоню Итачи. Говорю, что я у себя и что с Леви теперь можно проститься навсегда. Он умрёт ещё до наступления рассвета. Итачи рассказывает, что Конан нашла небольшой приют для жертв домашнего насилия и отвезла туда Кевина. С ним всё в порядке. Завтра его даже можно будет навестить. Как мы и обещали. Мы же обещали, да? Да, обещали. Отключаюсь от Итачи и с бросаю взгляд на неразобранную постель. Хорошо бы упасть в неё прямо сейчас. Хорошо бы упасть. Усаживаюсь на подоконник и смотрю на холодные огни города. Прислушиваюсь к стуку капель по стеклу. Открываю канал сэмпая. Вижу, как к нему, с этого подоконника полетел мой сигнал. Как будто в другой мир. В иную Вселенную, за пределы испорченной и напрочь прогнившей нашей. — Пейн! Привет, — его голос врывается в стены моей сумрачной квартиры и словно наполняет её светом, солёным воздухом, шорохом волн по песку. — А я как раз хотел набрать тебя. Как день прошёл? Хочется просто слушать его. Расслабленного. Спокойного. Не знающего ничего. Хочется просто слушать. — По-разному, — отзываюсь я. — Длинный был день. Я тату набил. И нашёл Леви. Пришлю тебе сейчас видос, где он рассказывает про... Ямато. Покажи его всем своим, ладно? В трубке виснет глубокая тишина. Я даже дыхание его перестаю слышать. Только своё бьющееся в груди сердце. Только то, как оно обречённо хлопает крыльями. Белыми крыльями взметнувшейся к прутьям клетки глиняной птицы. Понятно, чьей. — Что ты с ним сделал? — спрашивает сэмпай и в голосе его я чётко слышу стальные нотки. — Я, — начинаю и замолкаю. Всё не так. Всё совсем не так. Это не я не смог бы лечь в его руки. Это он не позволил бы мне. Никогда больше ко мне бы не прикоснулся. Как я и хотел в самом начале. Никогда больше. Голос обрывается и глохнет. Я ловлю воздух ртом, но вдохнуть не могу. Прижимаю колени к груди. Из-за чего я бил кулаками в песок на берегу? В чём его обвинял? Дайте мне этот берег сейчас. Дайте океан. Волны и дно. И кита наверху. С последним взмахом хвоста. — Пейн, — зовёт он. — Ты куда пропал? Что там с Леви? Что ты сделал? Я отправляю видео. — Сейчас запись придёт, — давлю слова из себя. Словно бетонные плиты ворочаю. — Посмотри её. — Что ты сделал? — повторяет он. — Что с тобой? Пейн! — Я... я его... — Стой, — обрывает сэмпай. — Помехи какие-то. И отрубается. Я смотрю на погасший канал и ору. Ору и слетаю с подоконника. Кружу по комнате, врываюсь в ванную, плещу в лицо ледяной водой. Не помогает. Он что, отключился? Решил, что я грохнул ублюдка, и бросил трубку? Это что — всё? Вот так просто? Так просто, блять? Я снова несусь в комнату, беспомощно вожу пальцем по экрану смартфона, снова и снова пытаюсь открыть канал, снова и снова вижу всплывающий на нем красный, перечёркнутый крестом кружок. Нет больше канала. И сэмпая нет. Он на самом деле в другой Вселенной. В мире, где мне не было и нет места. Разве что в качестве подстилки. Для всего посёлка. Ты же блядь, Пейн, а с блядями только так и можно. Ноги подкашиваются, я перестаю чувствовать их и валюсь на пол, валюсь на пол и отталкиваясь рукой ползу к стене. Упираюсь в неё спиной. Снова шарю по экрану пальцами. Я ведь не сказал, не сказал, что не убивал Леви... я ведь ничего не успел сказать. Как он мог подумать? Неужели совсем, совсем не верил в меня? Конечно, не верил. Он сразу знал, с кем имеет дело. Хотя и старался. Он старался. Но в душе знал, что бесполезно. Знал, что тебя не исправить, не сделать лучше и чище. Он знал. Нет, не может быть! Красный кружок перечёркнут крестом. Как щека Кевина. Там, где у тебя ямочка, — дыра. Я могу завести байк. Прямо сейчас. Могу поехать на Побережье. Поехать и всё объяснить. Он ведь сам взял с меня слово, что если что-то пойдёт не так, я — просто приеду. Я пытаюсь оттолкнуться от пола и встать на ноги. В Посёлок? Да тебя и близко к нему не подпустят. Встретят на границе и пристрелят как собаку. Ватные ниже колен ноги подкашиваются в очередной раз, и я сползаю по стене вниз. Снова вниз. В ебучую бездну. И никаких китов над головой. Дошло наконец? Дошло же? Ты слишком слаб, Пейн. Ты не то что Какаши не заслуживаешь, ты и себя-то давно заслуживать перестал. А он, разве такой, как он, правильный и святой почти, мог полюбить такого, как ты? Да никогда. Ни в одном из миров. Нет, не соглашаюсь я. Он не правильный. И уж точно не святой. Он... С кем я спорю, блять? Чей голос так настойчиво убеждает меня в моём же ничтожестве? Я замираю и вижу перед собой две клубящиеся фиолетовые воронки глаз. Выпусти меня, Пейн. Выпусти и станешь сильнее. И никакой Какаши не будет тебе нужен. И боль закончится наконец. Ах ты тварь! Как я мог забыть про тебя на целый день? Как я мог дать тебе столько силы? И воли? Я прижимаюсь затылком к стене. Вдыхаю и выдыхаю. Кирпич. Просто красный холодный кирпич. И ещё один сверху. И сбоку. И в ряд. Квадратом. Линия за линией, слой за слоем, кирпич за кирпичом. Я дышу и возвожу стену. Я возвожу стену вокруг той части внутри меня, которую ни за что не пропущу в этот мир. Тебя здесь не будет, клянусь. Думаешь? Думаешь это меня удержит? Удержит. Если я обнесу стены решёткой. Удержит. Если повешу на них замки. Удержит. Если вышвырну ключи к хуям. Я вышвырну ключи к хуям, и ты будешь сидеть здесь. Ты будешь сидеть здесь, Нагато, до самой моей смерти, когда бы она не пришла. Потому что я не позволю тебе. Потому что во мне нет ничего твоего. Даже тела. Даже тела, Нагато. Я говорю это и заливаюсь хохотом. У тебя нет тела. Потому что это тело — моё. Не твоё и даже не этого твоего обожаемого Яхико. Я — это я. Я не принадлежу никому из вас. Я вас не знаю. Я плоть и кровь этого мира. Мира, где сначала был Люк и только потом — Итачи. Мира, который сделал меня мной. Ну, конечно, конечно, бельчонок, ты это ты. Никто ж не сомневается. Мяч только держи правильно. Кто так держит, идиот? Не, капитаном тебе точно быть. Ну и ладно. Зато с тобой — быть. Со мной — да. Бельчонок. Когда ты меня так называл? Кажется, до восемнадцати, потом перестал. Верно. Зубы стали слишком острыми. Для бельчонка. Смех. Небо над головой. Чердак. Останемся здесь ночевать? Высоко над землёй. Далеко от города. Дениз злится на меня — я не хочу домой. Я тоже — не хочу. Ключ легко поворачивается в замочной скважине и так же легко ложится в мою ладонь. Телефонный звонок режет пространство электрическими молниями. Звонит и звонит. Ответь, Пейн. Ответь, пожалуйста, иначе мы так и не уснём. Так и не уснём никогда. Просто поговори с ним. Я вздрагиваю и поворачиваю голову. Смартфон лежит на полу, экраном вверх. Мигает зелёным. Какаши? Я хватаю трубку и не удерживаю в непослушных пальцах. Роняю на пол. Рассматриваю ладонь. Кровь и грязь под ногтями. Это Леви? Или кирпичи, что я только что таскал? Хуй знает. Направляю в неё внимание. Сжимаю и разжимаю пальцы. Снова подхватываю смартфон. Открываю канал. — Пейн? — нескрываемая тревога в голосе сэмпая. — Ты в порядке? Я полчаса пытаюсь связаться с тобой. Помехи были. Атака. Лёгкая, но всё равно пришлось отключиться. И перепроверить потом ещё раз. Усилить защиту. Сейчас в порядке всё. Я видео успел посмотреть, пока чинили. Скачал сразу. Спасибо. Завтра его увидят остальные. Все. И те, кто ещё в чём-то тебя подозревал... Пейн, ты здесь? — Ты спрашивал, что я с ним сделал... — Забудь. Я бы сам убил. — Я не убивал, — говорю и вздрагиваю. — Нет. Он дышит ровно и, кажется, совсем близко. Так близко, что повернусь и коснусь рукой. Уткнусь лицом в шею. В знакомый запах песка и океана. Попробуй губами. Ртом. Сейчас. — Хорошо, — его голос становится тише. — Хорошо, Пейн. Ты испугался? Да? Испугался, когда оборвалась связь? — Да, — я поднимаю голову и смотрю в окно. На чёрное небо над городом в россыпи золотых звёзд. Веснушки на щеках Кевина выглядят так. — Я подумал, что ты решил, будто я убил его. И что это оказалось для тебя слишком. Слишком, чтобы продолжать со мной. Это так? Было бы так? Если бы я всё-таки убил? — Пейн, — всё так же ровно и тихо, — послушай меня. Нет ничего такого, точнее не может быть, не может быть ничего, что заставило бы меня бросить тебя. Я это знаю. Потому что знаю тебя. Знаю, что ты не сделаешь. Не сможешь сделать ничего из того, что находится за гранью моего понимания. Ты не сможешь уже. Кто-то другой — сможет. Много кто сможет. Ты — нет. — Что если ты ошибаешься? Во мне и в себе? — голос всё-таки вздрагивает. Почти вижу, как он качает головой. — Нет. Только не в этом. Не в нас с тобой. Я чувствую слёзы на своих щеках. Щекочущие кожу дорожки, солёные капли в уголках губ. Слизываю их языком. — Пейн, что ты делаешь сейчас? — спрашивает он. — Сижу, — говорю. — Просто сижу на полу. Плачу. — Знаешь, что бы сделал я, если бы был рядом с тобой? Взял на руки и отнёс в постель. Отнёс в постель и укрыл одеялом. Можешь сделать это сам? Подняться и дойти до кровати? Попробуй. Даже если будет сложно. Сделай это для меня. А я пока буду говорить с тобой. Хорошо, Пейн? Я киваю. Опираюсь рукой об стену. Помню упавший на пол смартфон и сначала сосредотачиваюсь на ногах. Собираю их своим вниманием, освобождаю от собравшейся под коленями ваты, укрепляю размякшие кости. Медленно и неуверенно встаю. — Я же знаю, — говорит он, — что дело не только в Леви. Не только это случилось сегодня. Я не буду спрашивать, что ещё. Если хочешь, можешь рассказать. Если нет — отложим до лучших времен. Откидываю одеяло и падаю на спину. Снова подношу трубку к уху. — Один день прошёл, — говорю. — Один мой день в городе да вчерашний вечер. А кажется, будто год. Ещё пять таких дней и мне будет тридцать. Десять — и сорок. Двадцать — и ты найдёшь дряхлого седого старика, которого не то что трахнуть, обнять не захочешь. Он смеётся. Легко и почти беспечно. — Не волнуйся. Мы встретимся раньше. — Обещаешь? — спрашиваю. — Конечно, — серьёзно отвечает он. — Тогда спокойной ночи. Я правда не могу больше говорить сегодня. Ни о чём больше не могу говорить. — Хорошо, — соглашается. — Как скажешь. Спокойной ночи. Я люблю тебя. Я безумно люблю тебя. Безумно люблю. Безумно. Особенно вот здесь. Здесь — больше всего. Разве можно так? — думаю, глядя на мир сквозь слипшиеся веки. Чтобы — безумно. Разве когда безумно — это любовь? Мир качает меня, пахнет горячим асфальтом, потом, сигаретным дымом и его волосами. Чёрные, вперемежку с ярко-красными пряди щекочут мою щеку. Одна из них них попадает в рот, когда я отвешиваю очередную шутку. Он хохочет, волосы разлетаются на ветру, он обнимает меня за плечи. Левым я упираюсь ему в грудь, правое он сжимает рукой. Я прикусываю попавшую в рот прядь и дёргаю головой. — Блять! — вскрикивает он. — Пейн! Теперь уже хохочу я. Мне 18, ему 21. Мы стоим на тротуаре перед высокими железными воротами, камеры по всему периметру кирпичного забора. На воротах сразу три, и одна, верхняя, прямо сейчас нацеливается на нас. Мы не спешим набрать нужную комбинацию на кодовом замке. Нам почему-то страшно это сделать, хотя мы знаем, что нас уже видят там. Нам страшно, несмотря на то что мы вообще-то герои и нам теперь принадлежит полгорода. Страшно. Поэтому мы и хохочем, как ненормальные. Хохочем и дурачимся под объективами. Делаем вид, что нам похуй и что мы никуда не спешим. Динамик домофона всхлипывает глухим смешком. — Может, хватит тискаться уже? А, мальчики? Не пора ли войти? Тискаться? Мы переглядываемся. — Да, да, именно этим вы и занимаетесь. Входите уже. Двери разъезжаются в стороны. Не на всю ширину, ровно настолько, чтобы вошли мы. И мы входим. Входим и оказываемся под огромными раскинувшимися высоко над нами липами. Выложенная гранитным камнем дорожка убегает вглубь сада и упирается в высокое крыльцо с двумя белыми колоннами по бокам. Там кто-то стоит. Мы знаем — кто. Я невольно присвистываю. — Охуеть, — шепчу. — Люк, ты это видишь? Видишь дом? Его пальцы вздрагивают и ещё крепче сжимают моё плечо. — Уж точно круче нашей с Конан квартиры. Несмотря на то, что она в самом центре. На Западе. В пяти минутах от универа. Охуеть... Он делает шаг по аллейке и тянет меня за собой. К крыльцу мы подходим притихшие и остывшие. Хочется пить. Точнее выпить. Хочется, чтобы снова стало смешно. Но не смешно нихуя. Во всяком случае пока. Коснувшись ногой нижней ступеньки крыльца, Люк поднимает голову. — Привет, Хантер, — говорит стоящему там темноволосому мужчине. Нашему тайному покровителю, блять. Человеку, по чьему плану мы действовали весь этот год. Тому, кому сдавали наркодельцов из разграбленных нами лабораторий, оружейников, чьи склады взламывали с толпой таких же, как сами, отморозков. Ему улетали отрубленные пальцы в стеклянных банках, вырванные с мясом ногти и гигабайты информации, что мы узнавали. Про то, чем и как дышит, точнее дышал Восток, про всех кто им заправляет, точнее заправлял. — Здравствуй, Люк, — приветливо улыбается тот. — Не стой там. Поднимайся. Это же теперь твой дом. Мы входим в прохладный полумрак прихожей. По сравнению с жарой на улице, здесь хорошо, как в раю. — Там, — Хантер показывает налево, — будут комнаты твоих телохранителей, домашнего персонала и охраны самого дома. Тирел, думаю, займёт одну из них. Дениз... Посели её там, где ей захочется. Пусть выберет сама. Не знаю, что бы я делал без неё. Ей причитается лучшее место под этой крышей. Прямо — гостиная. Можешь принимать в ней гостей. Вон за тем углом — кухня. Холодильник, кстати, уже забит. Направо... Впрочем, пойдёмте, покажу. Это, скорее, для тебя, Пейн. Мы проходим по коридору и он распахивает дверь. Огромный квадратный кабинет с окном в пол. Шесть столов в центре. На каждом новая, блестящая чёрным экраном панель. — Серверная дальше. Люк сказал, что ты хочешь базу. Что вы с Конан планируете создать что-то типа хакерской сети. Думаю, Востоку не помешает такая организация. Будем следить за корпорацией прямо отсюда, из резиденции одного из членов Городского совета, — он подмигивает и слегка хлопает меня по плечу. — Нравится? Я не могу выдавить ни звука. Только киваю в ответ. Он улыбается и выталкивает нас в коридор. — Там, — указывает на широкую, ведущую наверх лестницу, — второй и третий этажи. На втором мы оборудовали небольшой тренажёрный зал и библиотеку. С книжками, мальчики. С книжками. Комнаты пока пустые. Думаю, Люк, со временем ты придумаешь, что с ними сделать. А третий, третий этаж весь твой. Я знаю, ты любишь места повыше. Там твоя спальня. Большая. Прости, обставил на свой вкус. Захочешь — изменишь, если не угадал. Огромный кабинет. Будет где развернуться. Ванная, душевая. Лоджия на полэтажа. И две пустых комнаты. С ними решишь сам. Я сейчас уеду. И сегодня здесь никого не будет. Всю ночь. Кроме вас. Ты ведь не собираешься на Запад, Пейн? Составишь Люку компанию в новом доме? Ну и отлично. Идёмте, откроем шампанское. Мы проходим в кухню. Он открывает холодильник. Достаёт две запотевшие бутылки. Ловко выкручивает пробки одну за другой. Протягивает мне и Люку одновременно. Себе не наливает. Смотрит на часы на запястье. — Ох, — говорит, — мальчики, время. Я, кажется, опаздываю. Хорошего вам вечера, в общем. До завтра, Люк. Приеду около десяти. Дел будет много. После мы с Люком долго слоняемся по пустым комнатам и коридорам, отхлёбывая шампанское из горла. Его глаза цвета весенней травы то сужаются, то расширяются. И я не могу понять, нравится ему вся эта хуйня или нет. Он сдувает со лба короткие чёрные прядки волос, заправляет за левое ухо то и дело выбивающиеся длинные, красные. Неровная стрижка. Косые ассиметричные линии. Тонкая золотая цепочка на загорелой шее. Подарок его опекунши, Дениз. Таскает её, не снимая. Крепкая, как ни странно. Ни в одной драке не порвалась. На третий этаж поднимаемся уже уставшие и не трезвые слегка. И первая же комната, в которую заходим, оказывается той самой спальней. Обставленной на вкус Хантера. Здесь горит несколько светильников сразу. На стенах. И напольная лампа на длинной изогнутой дугой ножке. Свет мягкий, неяркий, тёплый. Под ногами пушистый серый ковёр с длинным густым ворсом. Ступни утопают сразу. Окно задёрнуто тёмными шторами. Кажется, от пола до потолка. Большая кровать в углу. Как будто невзначай брошенные на пол подушки и белый круглый столик. Четыре бутылки виски на нём. Два бокала. Ведёрко со льдом. Ещё две бутылки шампанского. Графин с гранатовым, кажется, соком. Несколько сортов сыра на тарелке. Тёмный шоколад. Яблоки и апельсины. Порезанное ровными ломтиками запечённое мясо на деревянной доске. Хлеб в корзинке. — Пиздец, — шепчет Люк. — Это пиздец какой-то, Пейн. — запрокидывает бутылку с шампанским и делает последний глоток. Бросает прямо на ковёр и отпинывает к двери. — Я не думал, что он настолько чокнутый, этот Хантер. Как считаешь, мне стоит бежать прямо сейчас? Я пожимаю плечами. — Сейчас, может, и не стоит. Сейчас можно просто забухать. А завтра посмотрим. Тебе, что, совсем ничего не понравилось? — А тебе? — задумчиво интересуется он. — Панели внизу. Но не мне же здесь жить, Люк. Он проходит к столику и подтягивает его чуть ближе к застелённой чёрным пледом постели. Поднимает подушку, кидает туда же, и ещё одну следом. Усаживается на неё, опираясь спиной о прикроватную стенку. — Иди сюда, бухать так бухать. Я присаживаюсь рядом. Вытягиваю ноги. Открываю виски, разливаю по бокалам, закидываю лёд сверху. — Думаешь, мы столько выпьем? — спрашиваю, глядя на стол. — Ага, — кивает он. — Выпьем и сдохнем. Прямо здесь. А что, нормальная смерть. Лучше чем в драке от ножа какого-нибудь уебка. Я смеюсь и поднимаю бокал. — Так за жизнь или смерть, Люк? — За всё сразу. Я не хочу выбирать, — подхватывает бокал рукой со сбитыми костяшками и чокается со мной. — За нас. Живых и смертных. Живых и смертных нас развозит уже после первой бутылки. С виски Хантер не прогадал. Мощное подобрал пойло. Я не помню, чтобы до этого мы пили такое. Вечный самопал в дешёвых забегаловках. Такой, что депрессняк после двух стаканов. Тут же — наоборот. К нам словно снова возвращается лёгкость, которую мы оставили за воротами, перед тем как войти сюда. Лёгкость и смех. Словно мы не пили, а курили отменную траву. Как неделю назад на крыше высотки, куда поднялись после того, как разнесли в хлам последнюю нарколабораторию на Востоке. Долго её вычисляли. Еле нашли. Главного там, владельца, вшатали чуть не до смерти, а потом, естественно, скинули подъехавшим копам. С молодым каким-то помощником пиздился я сам. Сильный тип попался. Но я не силой беру. Я беру яростью. Так что оставил его валяться в луже крови на засыпанном стёклами полу. Вот после этого и поднялись на крышу. Курили, хохотали и смотрели вниз. Там, под нами, лежал наш город. Наш, блять, Восток. Теперь точно наш. Я вспоминаю об этом и снова начинаю смеяться. — Ты над чем? — спрашивает Люк. Впивается зубами в красное, как кровь, яблоко. Сок брызжет на щеку. Стекает с краешка губ. — Ого, — говорит. — И где-то только Хантер берёт такую жратву? Хочешь? Протягивает яблоко мне. И я тоже впиваюсь зубами в уже надкушенный край. Охереть. Он прав. Просто охереть. Жую, запиваю холодным виски. — Знаешь, — замечает вдруг. — Не так уж и мерзко здесь. Дениз точно понравится. Визжать будет от восторга. Она всегда говорила, что хочет жить в большом доме... в большом-большом, Люк, представляешь, с лестницей на несколько этажей. Вот ей и лестница. Я поворачиваюсь к нему, ловлю взглядом плывущую улыбку. — Ты не обязан, — заявляю плетущимся языком, — делать что-то только ради неё. — А ради кого — обязан? Я теряюсь от внезапного вопроса и понимаю, что он трезвее меня. Намного, блять, трезвее. — Не знаю, — говорю. — Ради того, кого полюбишь сам. Ну, сам, понимаешь? Он хмыкает. — А если я уже люблю? Кого-то. — И кого? — я разворачиваюсь к нему всем телом. Всматриваюсь в зелёные глаза. Словно заново изучаю знакомые до мельчайших деталей черты. Когда-то я с такой же жадностью рассматривал его фотки, которыми перекидывались чирлидерши в школьных чатах. Чётко очерченные скулы. Твёрдый подбородок. Несколько оспинок на правом виске — следы перенесенной в детстве болезни. Прыщик, вскочивший над верхней губой. Ровную линию и чуть подрагивающие крылья носа. Люк — и влюблён? Да ладно. — Видишь колонки вон в том углу? — он показывает взглядом влево. Я слежу за ним. — Пульт на полу и проигрыватель. Включи. Какое-нибудь дурацкое радио. Музыки хочется, блять. — Не расскажешь, значит? — разочарованно тяну я. — Не расскажу, — подтверждает он. Ладно. Я встаю на колени и отталкиваюсь от пола. Стены тут же отплывают в стороны, но я удерживаюсь на ногах и, почти не шатаясь, дохожу до проигрывателя. Сажусь перед ним в позе лотоса, спиной к Люку и его "не расскажу" и долго-долго блуждаю по радиоволнам, пока не нахожу что-то медленное и изматывающе печальное. Замираю, вслушиваясь. Я тоже влюблён. В Конан. Причём с двенадцати лет. И что? Мне никогда не сложно было говорить об этом. Сто раз обсуждали, что да как. Причём с ним же. А тут — не расскажу. — Эй, — наконец окликает он меня. — Пейн, ты обиделся что ли? Иди сюда. Поднимаюсь нехотя. Ведёт сильнее, чем раньше. Возможно, от обиды и ещё — от злости, причину которой я никак не пойму. Подхожу и у самого столика запинаюсь о брошенную на пол пустую бутылку, теряю равновесие, нелепо взмахиваю руками и валюсь навзничь. Он вскакивает и успевает меня подхватить. Мы падаем вместе. Он смеётся. Усаживается кое-как, всё ещё удерживая меня, обхватывая рукой за пояс. Браслет на запястье. Три тонких, сплетённых в косичку, кожаных ремешка. Я сделал. Когда мне было тринадцать. Опираюсь спиной на его грудь и роняю голову затылком на плечо. Фокусируюсь на его лице. Смотрю снизу вверх. Он слегка наклоняет голову. Волосы падают на лоб, лезут в глаза. Я приподнимаюсь и сдуваю их. Заправляю красную прядь за ухо и роняю руку. На что я злюсь? Он рассматривает меня. — Определённо обиделся. Надулся, как последний идиот. Я снова опускаю голову на его плечо. — Не. Кажется, я злюсь. — На меня? — интересуется с улыбкой и тут же тянется за бутылкой. — Хочешь ещё выпить? — Подносит горлышко к моим губам. Холодным краешком касается нижней. Придавливает слегка. — Давай. Пару глотков. Я смотрю в его глаза и приоткрываю рот. Он наклоняет бутылку. Горло обжигает. Вздрагиваю и глотаю одновременно. — Ещё? — наклоняет снова. — Давай ещё. Вот так. — Понижает голос, улыбается, и от этого вдруг начинает сладко сосать под ложечкой. — Ещё. Чуть-чуть. Глотай. Мягко и успокаивающе. Так, что хочется слушать. И делать. Делать то, что он говорит. Под тихую, плачущую о ком-то мелодию из колонок. Улыбка снова трогает его губы. Он отставляет бутылку в сторону. Перед глазами плывёт. Его лицо то отдаляется, то вновь выступает из туманной дымки. — Не злись, — просит всё так же мягко и касается пальцем моего левого виска. — Мне просто страшно говорить об этом. — Почему, — спрашиваю. — Чего ты боишься? Его палец скользит по моей щеке. Как будто не задевая совсем. Снаружи не задевая, но трогая внутри. Прямо под кожей. У меня перехватывает дыхание. Во рту становится совсем сухо, словно я и не пил пару мгновений назад. Словно ничего никогда не пил. Он замирает чуть выше уголка губ и наконец прижимает палец чуть сильнее. Прижимает сильнее, и я вдыхаю. Могу наконец вдохнуть. — Вот здесь. Здесь больше всего, — произносит он, склоняясь надо мной. Я чувствую его дыхание, виски и яблоко, на своих приоткрытых губах. Сухих, как высохший на солнце листок. Как песок в пустыне. — Здесь, — повторяет он. — Что — здесь? — спрашиваю шёпотом, едва не касаясь пересохшими губами его рта. — Люблю, — отвечает он. — Тебя. — И отведя палец в сторону, уронив руку мне на шею, припадает к щеке ртом. Губами и языком. Я вскрикиваю и хватаюсь за его плечо. Образ Конан встаёт перед глазами и тут же распадается пикселями, словно плохо собранная голограмма. Я просто хочу пить, думаю, и поворачиваю голову, так, что его губы, всё ещё касающиеся моей щеки, соскальзывают вниз и накрывают мои. Так же мягко, как палец пару мгновений назад, мягко и влажно. Я трогаю их языком, чувствую, как шевелится каждый волосок на руках, как тянет всё тело и связывает теплом внизу живота. Его пальцы вытаскивают край моей футболки из-под пояса джинс и проскальзывают под неё. Ложатся, поглаживают живот, там, где скручивает больше всего и больше всего тянет, там ведут — и сразу как будто везде. Я всхлипываю ртом в его рот и зажмуриваюсь. Он слегка отклоняется от меня. Рука на животе замирает. Он касается губами кончика моего носа. — Не бойся, — шепчет. — Я не сделаю ничего плохого. Ничего, что ты не захочешь сам. Просто скажи, если нет. Я разжимаю зубы, его рука на моём животе вздрагивает, и мне кажется, что он сейчас же уберёт её. Уберёт, и я останусь один на один с этой тянущей вдоль рёбер болью, с изнуряющей мелодией в голове, с саднящим желанием, почувствовать ещё раз — его пальцы на своём лице, тепло ладони на коже. Я думаю об этом и закрываю рот. Закрываю рот и открываю глаза. Встречаюсь с его взглядом. Просто смотрю. Он поворачивается и осторожно разворачивает меня к себе. Тянет футболку вверх, я поднимаю руки, позволяя ему стащить её совсем и отбросить в сторону. Укладывает ладони мне на плечи, проходится пальцами вдоль ключиц. Нежно. Невозможно нежно. Непереносимо. Особенно для него. Разве он так может? Разве умеет так? Я смотрю на его руки. На синяки, отпечатавшиеся загорелой коже. Никогда не надевает кастет. Всегда бьёт голыми. Голыми кулаками — в мясо. Сносит до трещин. Как-то раз мне пришлось вытаскивать из его разбитой руки осколок чьего-то зуба, застрявший между костяшками среднего и указательного пальцев. Даже сейчас, в приглушенном свете настенных ламп, я могу разглядеть этот шрам. Нежно-нежно трогает левый сосок, так болезненно и так слегка, что голову отбрасывает назад. Впиваюсь зубами в губы. Острая боль на контрасте с тем, что делают его руки, взрывает мозг. Оторвать бы башку напрочь. Оторвать и вышвырнуть в окно. Ладони на спине. По выгнувшемуся позвоночнику к лопаткам и снова на пояс. Медленно-медленно, укладывает спиной на ковёр. Свободной рукой стягивает собственную футболку. Расстёгивает мои джинсы. Тащит их вниз. Освобождает ноги. Склоняется и щекой касается паха. Мажет языком вскользь. Расстёгивает и сталкивает свои. Отпинывает в сторону и опускается на меня сверху. Телом к телу. Кожей к коже. — Как ты можешь — так? Как ты так делаешь? — спрашиваю, и голос срывается, губы дрожат, слёзы подкатывают к горлу. Потому что не возможно же — вынести столько нежности разом. Вынести и остаться живым. — Как — так? — спрашивает и сразу же целует. В подбородок. И в крылья носа, по очереди. — Как? — Нежно, — выталкиваю слово из себя и пугаюсь его. Пугаюсь и стыжусь одновременно. Он улыбается. — А как ещё, бельчонок? Это же ты. Разве с тобой можно иначе? Не бойся, — шепчет. — Больно не будет. Совсем. Я знаю как, чтобы не больно. Знает он. — Откуда? — вопрос срывается сам собой. Он ласкает меня языком. Обводит сосок по кругу, прижимает кончиком и обводит снова. Приподнимает голову и смотрит в глаза. — Ну не рассказывать же тебе сейчас. Пробовал. С другими. Тренировался. — Люююк, — тяну, — Люююк... фу. — Тише, — прижимает пальцы к моему рту, так что невозможно не прихватить их губами. Невозможно не провести по ним языком. — Тише, — повторяет. — Ради тебя же только. Не просто так. Ловит мою руку и укладывает себе на шею. Я тут же ползу ладонью в его волосы, перебираю неровные пряди, пропускаю между пальцев — от корней и до самых кончиков. Вот бы всегда так. Привыкаю к его губам на своей коже, к легким движениям языка. Но когда он спускается чуть ниже груди, когда целует в районе солнечного сплетения и цепочкой — к пупку, заливаюсь краской от ужаса. Стояк же. Пиздец какой стояк! Хотя разве он не чувствовал, лёжа на мне сверху? Откидываю голову, выгибаю шею, приподнимаю бёдра и подставляюсь под его, готовый ласкать меня и там, рот. Не сдерживаю больше. Ни хриплых срывающихся с губ стонов, ни того, как произношу его имя, задыхаясь от наслаждения, когда он обхватывает головку губами, облизывает и посасывает, не спеша. Не кончаю только потому, что он отпускает внезапно, остраняется и переворачивает меня на живот. Подтягивает бёдра вверх, оставляя лежать на ковре грудью, ладонями раздвигает ягодицы, и проделывает языком всё то же самое, что только что проделывал с моим членом. Так же медленно, садняще, ласкающе, только — там. Слишком. Это так слишком и так стыдно, так стыдно и хорошо одновременно, что я впиваюсь зубами в ладонь и снова взрываюсь острой болью, солёными брызгами по вновь пересохшим губам. "Ещё, — требую треснувшим голосом. — Ещё — так". И глубже прогибаюсь в пояснице, и шире разъезжаюсь коленями, чтобы головкой члена касаться густого ворса ковра. Чтобы тереться об него, пока он смачивает меня слюной, пока раздвигает языком и снова смачивает — уже изнутри. Так стыдно. Так мучительно сладко. Так хорошо. "Ещё. Я хочу ещё". И мне на самом деле не больно. Когда он входит в меня — мне не больно совсем. Наоборот. Прижимаюсь ртом к его шее, всасываю тёплую кожу, прикусываю, хочу. Ещё. Ещё глубже хочу. Он обнимает меня одной рукой, прижимает предплечье к груди, пальцы — к лицу. Чтобы я мог целовать их, облизывать, удерживать во рту и выпускать со стоном, выпускать и брать снова. Ладонь другой ложится на мой член, сжимает у основания. Он двигается и в такт своим движениям двигает рукой. Задаёт общий ритм. Единое колебание, волна за волной. Я захлёбываюсь. Захлёбываюсь от удовольствия и даже стонать уже не могу. Мы кончаем вместе. А потом, отдышавшись, начинаем снова. Только на этот раз он укладывает меня между своих ног, щекой к бедру и, придерживая член пальцами, головкой прижимает к моим губам. Как горлышко бутылки целую жизнь назад. "Не обязательно делать это, бельчонок, — шепчет, нежно перебирая мои волосы, поглаживая по голове, лаская затылок. — Не обязательно брать, если ты не хочешь". Заткнись, Люк. Пожалуйста, заткнись. Я хочу. Потом мы повторяем всё это ещё раз. И ещё. Пока обессиленные, пропахшие потом и спермой, не падаем на пол, уже не в силах пошевелиться. Оба. Он как-то умудряется напоследок стащить с кровати плед и набросить на нас сверху. Прохладная ткань обнимает горячую кожу. Он обнимает меня. Гладит по левой щеке. Правой я липну к свалявшемуся под нами ковру. — Я люблю тебя. Я безумно тебя люблю, — шепчет, охрипшим от стонов голосом. — Особенно вот здесь. Здесь больше всего. — И прижимает пальцем ямочку на щеке. Веки слипаются. Я вдыхаю запах его кожи, виски, железа, яблок и думаю, что это конец. Если я завтра же не скажу "Стоп", у меня не будет ничего, кроме него. У меня не будет ничего и никого, до тех пор, пока ему не надоест. Пока ему не надоест, и он не вышвырнет меня за дверь, как отслужившую срок затраханную до полусмерти блядь. Тогда уже не будет и меня самого. Утро щекочет шею солнечным лучом, пробивается сквозь закрытые веки, танцует под ними яркими всполохами, руками Конан, её синими волосами, вздёрнутым носом. Я открываю глаза и нахожу себя на полу. Плед съехал куда-то в сторону, в комнате свежо и, кажется, я один. Если встану сейчас и рвану вниз, может быть, успею выскочить за дверь незамеченным. И что? Сбегу вот так? Ничего ему не сказав? Не объяснив? Как трус? Ну и пусть. Пусть — как трус. Судорожно оглядываюсь по сторонам в поисках своих джинс и замечаю их под сдвинутым в сторону столиком. Хватаю и тяну к себе. Тяну к себе и слышу вдруг его голос: — Доброе утро, Пейн. Слишком большая спальня, чтобы охватить взглядом целиком. Особенно спросонья. Тем более, когда проснулся — так. Поворачиваюсь. Шторы раздвинуты. Окно открыто. Он сидит на широком подоконнике. Голый. С чашкой в руках. Только сейчас я чувствую слабый запах кофе в комнате. Рассматривает меня с любопытством. — Жду, пока ты проснёшься. Что с тобой? — Ничего, — бросаю сквозь зубы, пытаясь натянуть джинсы. Руки предательски дрожат. Ноги путаются в штанинах. Блять! Блять! Он спрыгивает с подоконника. Подходит ко мне. Садится на пол напротив. Держит чашку в руке. — Да что такое? Кофе хочешь? Я выхватываю её из его рук, залпом допиваю остатки горькой, остывшей уже жидкости. Дерьмо, а не кофе. Отбрасываю чашку в сторону. — Так что? — повторяет он свой вопрос. — Что случилось вдруг? — Вдруг? — скалюсь я. — Действительно — вдруг. Всё, что произошло этой ночью — произошло вдруг. Случайно, блять, произошло. Потому что никогда не должно было произойти. Слышишь, Люк? Никогда не должно было. И никогда не повторится больше. Вскакиваю и дрожащими пальцами застёгиваю ширинку. — Эй, ты о чём? — он встаёт тоже. — Ты, блять, сейчас о чём? Что значит — не должно было? Что значит — никогда больше? По-моему, тебе очень даже понравилось. — Заткнись, — шиплю. — Я люблю Конан. — Конан? — он прыскает. — Правда? А я думал, ты любишь, когда тебя ебут в задницу и между делом дают в рот. Ещё, Люк, ещё, глубже! Я хватаю бутылку со стола, размахиваюсь и запускаю ему в голову. Целюсь в голову, но у него слишком хорошая реакция, чтобы не уклониться. Бутылка ударяется в стену и разлетается на куски, оставшийся в ней виски заливает и без того изгвазданный ковёр. — Я. Люблю. Конан. — Повторяю и пячусь к двери. Он прищуривается и делает шаг ко мне. Пушка. У меня точно была пушка. Я засовываю руку в карман. Обхватываю пальцами холодный ствол и выхватываю его. Подкидываю в воздухе, взвожу курок. — Не приближайся, — ещё один шаг к двери. Ещё один шаг спиной. Целясь ему в лицо. — Или что? — спокойно спрашивает он. — Хочешь выстрелить? Так стреляй. Стреляй. Чего ты, бельчонок? Руки дрожат. Я даже коснуться курка боюсь. Боюсь, что непослушный палец ляжет не так, соскользнёт в сторону и пистолет выстрелит на самом деле. Он слишком близко, чтобы не попасть. Ещё один шаг от него, ещё один его шаг ко мне. Как танец на канате, натянутом между двух небоскрёбов. Одно неверное движение и мы рухнем вниз оба. — Ты неправильно его держишь. Ты так не выстрелишь. Напомнить, как? — он выбрасывает руку вперёд и выхватывает у меня пистолет. Я упираюсь в дверь спиной, толкаю её и сломя голову бросаюсь по лестнице вниз, перескакивая через ступеньки, теряя равновесие, и всё-таки удерживаясь на ногах. Он бросается следом. Свешивается через перила. — Пейн! Да стой ты, дебил! А как же всё? Всё это? Панели, база, сеть? — Без меня! — ору в ответ. — Всё без меня! Пинаю входную дверь и выбрасываю себя во двор. Несусь по аллее к воротам, ударяюсь в них плечом. Колочу кулаками. — Открой! Открой, блять! Знаю, что он меня видит. Конечно же, видит. Он видит и открывает. И я наконец выскакиваю на улицу. Я выскакиваю на улицу и просыпаюсь под шорох дождя за окном. Лежу, вслушиваясь в скачущий стук собственного сердца в груди. Дышу открытым ртом. Конечно, Хантер знал. И не просто знал. Он рассчитывал на это. Хотел, чтобы мы переспали той ночью. Хотел, чтобы это связало нас навсегда. Верёвками, что нельзя ни порвать, ни перерезать. Особыми, блять, верёвками. Оно и связало. Да только не так, как рассчитывал Хантер. Иначе. Рассматриваю трещины на потолке — рваные кривые линии, кусками отвалившуюся побелку. Если вывернуть наши души наизнанку, они будут выглядеть так же. Все в трещинах и шрамах, вдоль и поперёк. С чёрными дырами, прорезанными остро заточенными лезвиями. В тех местах, что мы больше всего любили. Можно ли залатать хоть одну из таких дыр? Хотя бы одну. Ту, что осталась на щеке Кевина. Только её. Что если можно? Что если... Но для этого надо, чтобы Люк был на свободе. Просто был на свободе.