После взрыва

Вечной юности тонкий лёд, электрические цветы,

Заклинали лиловый мёд, напролёт ночью ждали мы.

Обжигались на молоке, поджигали кристаллы льда,

Теплотрассами на Восток, звали знали их имена.

Через тысячу нулей — это всё что ты можешь дать,

Выздоравливай скорей, гори опять.

Mujuice

Я проснулся под крик Хидана. Он пронёсся по комнате, споткнулся о край моей раскладушки, упал на живот, но тут же вскочил на ноги. Подлетел к свернувшемуся на диване Сасори, который попытался спрятаться под подушкой, и вцепился в неё. В битве с сонным Сасори Хидан, конечно, одержал победу. Подушка полетела в меня, а Хидан, всё ещё продолжая выкрикивать что-то нечленораздельное, но явно победоносное, тут же запрыгнул к нему на диван. Тот попытался заткнуть уши ладонями. Хидан вцепился в его запястья и развёл руки в стороны. Я мысленно проклял Пейна. Это из-за него и его Лурка Хидан остался у нас на всю ночь да так, видимо, и не отошёл от панели. Даже Какузу не смог его вытащить. Плюнул и уехал вечером. А Конан с Кисаме умчались куда-то ещё днём по поручению нашего вновь обретённого лидера. Хидан же остался и, кажется, к утру тронулся умом. Я сел и швырнул прилетевшую в меня подушку ему в спину. — Какого хера ты делаешь? — буркнул недовольным, всё ещё сонным голосом. Но он, казалось, только и ждал, пока я спрошу. Ждал, чтобы снова начать выражаться членораздельно. Насколько это в принципе возможно в его случае. — Малыш в НАНО! Малыш — в НАНО! Прямо сейчас — там! — Какой ещё... — начал было я, но тут же осекся, потому что Сасори тоже вдруг подскочил и сел. Уставился на Хидана. — Ебааать, — протянул, хлопая глазами. — Вот именно — ебать! — гордо провозгласил Хидан, спрыгивая с дивана. Крутнулся по комнате и хлопнулся в кресло у стола. Сосредоточился на мониторе панели, вывел в воздух виртуальную клавиатуру. Кажется, хотел коснуться её, но замер вдруг. — Ебать! — повторил снова. — Парни открыли чат. Пейн кинул мне приглашение... — мне показалось, Хидан смутился. Во всяком случае жару у него поубавилось. И во взгляде проскользнула растерянность. — Так подключись, чего ты? — не раздумывая особо, посоветовал я. — Пейн принял тебя в число операторов Лурка. Пригласил обсудить первое его достижение. Давай, Хидан! Он смущённо почесал затылок. — Нууу, — протянул, — там же этот... Шикамару, а я, блять, его чуть не грохнул... — и замолчал, пялясь в монитор. Я встал с раскладушки, отодвинул ящик стола, нашарил нейронаушник и протянул Хидану. — Ну не грохнул же, — ободряюще хлопнул его по плечу. — Тем более мы теперь союзники. Так что вливайся в команду, не подводи лидера. Хидан покрутил гаджет в руке и, под ободряющие аплодисменты Сасори, наконец, неловко вставил в ухо. Вокруг его головы засветилась едва заметная голубая аура. Он откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, а я поплёлся в ванную. Итачи тоже сейчас там, в этом их чате. Тоже, наверное, орёт от восторга (никогда не видел, как он это делает, но делает, наверное, хоть иногда, а Лурк — хороший повод поорать). Да даже если и не орёт, то обо мне уж точно не думает. Особенно после всего, что я на него вчера вылил. Кофе не считается, кофе — не птичка, тут я промахнулся. Я выдавил зубную пасту на щетку и наклонился над раковиной. Дверь сзади скрипнула. Пришлось поднять голову и глянуть в зеркало. Сасори. Вошёл, привалился спиной к косяку, сложил руки на голой груди и воззрился мне в спину. Ну здрасьте, блять! Я опустил голову и принялся яростно драить зубы. — Дэй, ты как вообще? — начал как будто издалека. Я сплюнул и, не оборачиваясь, буркнул: "Нормально". В зеркало смотреть не стал. Долбанул еще пасты и снова принялся за зубы, как будто ничего важнее в моей жизни и не было. — Я, конечно, понимаю, что Итачи вёл себя как... — замялся. — Мудак, — подсказал я, снова сплёвывая. — Ну как-то так, похоже, да, — не сразу, но вроде согласился он. — И ты имеешь право злиться! Я бы тоже злился, если бы человек, которого я люблю, проводил время с кем-то другим... — Сосался бы с кем-то другим и хотел трахнуть кого-то другого, — дополнил я, разворачиваясь к нему. — Чего тебе надо, Сасори? Он вскинул руку ладонью вперёд, словно защищаясь от меня. — Ничего! Совсем ничего! Я просто беспокоюсь. О тебе. Ты вчера весь день пролежал в одной позе, глядя в потолок. Ни разу не встал после того, как он ушёл. Не ел! И не пил! Так и депрессняк подхватить можно... — Подхватить? — я округлил глаза. — Как простуду что ли? Пиздец, я не знал. — Дэй! — Сасори оставался серьёзным. — Я не шучу. И не заставляю тебя мириться с Итачи. Да хоть совсем на него наплюй! Главное, чтобы с тобой всё было хорошо. Я смутился. Сасори на самом деле был искренен. Он действительно за меня переживал. К горлу подкатил комок. Царапнул острыми краями. Я перевёл дыхание и шмыгнул носом. — Спасибо. Тебя же не сильно напрягает, что я так нагло к тебе напросился? Он помотал головой. — Не напрягает. Совсем. — Хорошо. Обещаю, что справлюсь... — я снова шмыгнул носом. Не хотел, но в горле предательски захлюпало и глаза — защипало. — Да вот прямо сейчас и начну. Справляться. У меня вообще-то задание есть. От Пейна. Сасори шагнул ко мне и плечом отодвинул от раковины. — Вот и иди тогда, делай. Нехуй тут. Я прикрыл за собой дверь. Забавные мы всё же зверьки. Можем стоять друг напротив друга, смотреть и говорить так, что того и гляди разревёшься в ответ. А потом сами же своих слов испугаться. Или не слов? Чувств, что лежат под ними? Своего беспокойства о ком-то другом... своей о другом заботы... своего "оказывается, я и на такое способен". Вот как Сасори сейчас. Как Сасори. Я сварил кофе, присел за кухонный стол и открыл личные каналы в Вирте. Нашел Тоби. Кажется, в последний раз мы виделись в другой жизни. В другой, ага. Как раз в тот день, когда Итачи целовал Пейна. А потом целовал меня. С разницей в пару часов, не больше. Сначала его, так что тот "чуть с концами не отлетел", потом меня: "С хуя ли, Дэй, с хуя ли мне к тебе не подходить?". Я же почувствовал это тогда. Понял, что они не просто сцепились друг с другом, не просто друг друга отхуячили, не просто, блять, не просто, не просто! Застонал и с силой прикусил губу. Острая боль и солёный привкус на языке притормозили начавшуюся было истерику. Я выдохнул и вдохнул. Стёр выступивший на лбу пот. Похуй. Даже на то, что за день до этого он всё вспомнил. Моё ебучее самоубийство. Свою смерть. Нас с ним. Похуй. И на то, что, вспомнив, он поставил меня на колени и выебал, как хотел. Выебал, а потом целовал Пейна. Потом целовал его. "Привет, Тоби! — написал я. — Это может показаться странным, но я соскучился по тебе. Как насчет поболтать и выпить? Или наоборот". Отправил сообщение и замер. Лишь бы он ответил. Иначе... Сасори прав. Я, кажется, уже подхватил депрессняк. Глаза защипало снова. Не плачь. Да не реви ты, блять! Должен же был хоть кто-то в этом мире поставить тебя на колени. Заставить стонать от удовольствия. Кончить. А потом ударить так, чтобы ты понял — здесь ты не ниндзя-подрывник. Всего лишь мальчик с поганым детством. Которого, если и ебать, то обязательно с изюминкой, не без извращения. "В последний раз не так было", — шепнул тоненький голосок где-то внутри. Я вскинулся, чтобы возразить. В этот момент экран мигнул зелёным. Тоби: "Привет, Дэй! Прямо сейчас я пиздец как занят. Но вечером буду свободен. В шесть сможешь?" Я глотнул кофе. Откинул упавшую на глаза чёлку. "Смогу. Где?" Тоби: "Не будем изменять традициям. В СИ-4. Идёт?" "Идёт". Не слишком ли просто всё оказалось? Может, Итачи прав, и мне не стоит особо радоваться? Может, Тоби действительно представляет для меня угрозу? Ну давай, блять! Давай ещё в единственном друге сомневаться начни. По указке этого мудака. Сука! Я снова застонал. Согнулся пополам, опять вцепился зубами в губу. — Эй, — осторожный оклик Сасори раздался из-за спины. — Ты в порядке? Нет, блять! Нет! Ни в каком я не в порядке. Пришлось разогнуться. Посмотреть на него. Кивнуть. Я ж пообещал справиться. Вот только херово выходит. — Тоби согласился встретиться со мной. Сегодня вечером. На Западе. Сасори присвистнул. — Позвони Пейну. Они как раз закончили своё... совещание, — он усмехнулся. — Хидан попросил кофе. Можно твой? Лень варить. Да конечно! Почему бы нет? Хоть всё заберите, блять! Я молча протянул Сасори чашку. Тот, и глазом не моргнув, выхватил её из моей руки и скрылся в коридоре. Заебись, да. Я снова полистал каналы. Контактов Пейна у меня не было. Надо же было не позаботиться! Ну и отлично. Значит, можно не звонить. — Держи мой телефон. И Пейна потом себе добавь, — вновь появившийся за спиной Сасори протянул мне смартфон. С уже открытым каналом. И встал рядом, как в ванной, сложив на груди руки. Итачи он что ли копирует? Тоже мне подражатель нашёлся. Я нажал вызов. Пейн ответил сразу. — Сасори? — Нет, Дэй. Я с Тоби договорился. О встрече. Ты просил предупредить, если получится. — Тааак, — протянул он. — И когда? — Сегодня в шесть. — Блять. Я не могу в шесть. У меня тоже встреча. Значит, надо кого-то из парней с тобой отправить... — Я могу, — раздался на заднем фоне голос Итачи. Они что, уже вместе? С утра? И в чат с одной панели выходили? Пейн, кажется, слегка отнёс трубку от уха, но я всё равно отчетливо его слышал. "И как ты это себе представляешь? Вы с Тоби жили в одной комнате! И не особо ладили. Думаешь, он обрадуется, увидев тебя с Дэем? Разговорчивее станет? Не тупи!" Что ж, резонно вполне. "Ты тоже забыл, — отозвался Итачи. — Я умею чуть больше, чем раньше. Тоби даже не заметит меня. Сяду за соседним столиком. Дэй будет в безопасности. К тому же я услышу весь разговор. Сам. Никакого испорченного телефона". Это он про меня? Это я — испорченный телефон? Спасибо, сука! Несколько мгновений они молчали. Буравили друг друга взглядами, наверное. Или членами мерялись. Кто сильнее. Кто сегодня прогнётся. "Ладно", — донёсся до меня голос Пейна. Понятно — кто. — Слушай, Дэй, мы заедем за тобой через час. Есть ещё одно дело сегодня. Может, затянется по времени. Съездишь с нами? А потом на Запад. Мне тоже туда надо, — в голосе Пейна прозвучала, скорее, просьба, чем требование. "Ты сдурел?" — глухо возмутился Итачи. На этот раз Пейн, видимо, прикрыл трубку ладонью, и я не расслышал, что он ответил. Но мне уже было любопытно. И я уже хотел. Хотя бы потому, что Итачи был против. Поэтому, когда Пейн снова обратился ко мне, я сказал: "Да. Заезжайте. Я дома. И дел у меня нет. Никаких". Пейн позвонил через полтора часа. Всё это время я болтался по квартире из угла в угол, чем ужасно раздражал Сасори и Хидана. Но на Хидана мне было плевать. Мой кофе он выпил, не поперхнувшись. А Сасори сам хотел, чтобы я не лежал, глядя в потолок. Вот и не лежу. На звонок Пейна я даже отвечать не стал. Просто подхватил рюкзак и рванул к выходу. Лифт не работал, пришлось нестись по лестнице. Я перескакивал через несколько ступенек сразу. Если кто-то, даже я сам, думает, что без Итачи мне конец, то хуй. Не дождётесь. Они были на байках. Каждый на своём. Я вылетел из подъезда и еле притормозил, шумно проехавшись по асфальту подошвами кроссовок. Суки. Почему не на такси? Остановился, рассматривая их исподлобья. К Итачи не сяду ни за что. Лучше в квартиру вернусь. Впрочем, зря я подумал, что он предложит. Он даже не повернулся ко мне. Пялился куда-то перед собой. Сжимал руль так, что пальцы побелели. Спина прямая и напряженная до предела. Коснись пальцем — упрёшься в камень. Коснись? Чего? Хуй я его коснусь ещё раз! Я тряхнул головой. Уголок губ Пейна слегка дёрнулся. Он-то как раз внимательно меня рассматривал. Пристально и чуть прищурившись. Очень в его духе. Наконец, хлопнул по сиденью сзади себя: — Садись, Дэй. Я подошёл. — Может, скажешь сначала, куда мы всё-таки едем? — Считай, что в гости. Итачи хмыкнул, не оборачиваясь. От Пейна, впрочем, это не ускользнуло. — Ну да, место не особо приятное. Но как будто — в гости. Садись, сам увидишь. Я перекинул ногу через сиденье. Сжал коленями его бёдра, скрестил руки на поясе. И даже сквозь ткань куртки, почувствовал жар его тела. — У тебя что, температура? — спросил, растерявшись. — У меня всегда температура, — бросил он через плечо. — Не пойму, почему это всех удивляет. Я в порядке. Ничем не болен. И уж точно не заразен. Можешь, обнять крепче. Хочешь, расстегну куртку? — Хочу! — выдохнул я с нескрываемой злостью. Он расплылся в улыбке, защёлкал кнопками. Итачи обернулся. Сузил глаза. — Какого хера ты делаешь, Пейн? Тот улыбнулся ещё шире. — Соблазняю твоего парня, что ещё? — Я больше не его парень, — огрызнулся я, ныряя ладонями под его футболку. Не поверх, а сразу внутрь. Проходясь плашмя, от ключиц до пояса. Одним долгим, упрямым движением. Злым. Отчаянным. Нагло неправильным. На мгновение задержавшись в районе сосков и ниже, поверх выступающих из-под джинсов бедренных костей. — Смело, Дэй, — усмехнулся Пейн. — И классно. Итачи идиот. Не знаю, ответил ли Итачи что-то, байк заурчал, Пейн выжал первую передачу и отпустил сцепление. Мы наконец тронулись с места. Пересекли бульварную линию, пронеслись мимо старого офиса, ушли вглубь кривых переулков и вырулили где-то на подъезде к набережной. Я подумал было, что едем в старые доки, но нет. Мы обошли их стороной, обогнули заброшенный аэродром, растерзанный и изрытый вдоль и поперёк нашей нездешней энергией, и направились куда-то в пригород, в противоположную от убежища сторону. Мимо раскидистых облетевших уже клёнов, жёлто-серых двухэтажек и покосившихся домиков за деревянными заборами. Всё дальше и дальше от широких восточных проспектов, шумных перекрестков и неоновых вывесок. Это был тот Восток, что я любил больше всего. Пограничный, сумрачный, туманно-осенний. На Западе таких районов почти не осталось. Запад вычистил их, выдавил и прижёг лазером, как прыщики на лице или родинки на теле. Восток оставил. Мои ладони по-прежнему лежали на поясе Пейна. Время от времени я водил пальцем по кубикам его пресса, иногда поднимался выше, касался то ключиц, то яремной ямки, прижимал подушечкой указательного то правый, то левый сосок и чувствовал, как он вздрагивает от моих далеко не невинных движений. Байк в эти моменты заметно вилял по разбитой дороге, но он тут же умудрялся выровнять его снова. В плане чувствительности мы были определённо похожи. Я до двадцати одного года не позволявший никому прикоснуться к себе и сходивший с ума от тактильного голода и он — сначала в долгом и странном союзе с Конан, потом с этими его заёбами по Итачи. С попытками поставить его раком. С не признаваемой тоской по таким вот касаниям. По таким, как сейчас. Кто бы мог подумать, что здесь, в этом мире, я смогу так остро и горько почувствовать его? Да даже в тот день, когда он уехал из города — кто бы мог подумать? Небо над нами затянуло привычными серыми тучами. Начал накрапывать дождь. Мы съехали с дороги и свернули в заброшенный, а потому буйно разросшийся парк. Прогремели колесами по неровным аллеям и вырулили к нескольким скрытым среди деревьев постройкам. Довольно большой одноэтажный дом в центре. Белые стены и зелёная крыша, ряд зашторенных окон, деревянная вывеска над дверью с надписью "Рядом с тобой", выведенной такими же, как крыша, зелёными буквами. Просторная беседка чуть в стороне. Два домика поменьше. Итачи притормозил чуть слева от входа. Пейн — рядом. Я вытащил руки из-под его футболки. Соскользнул с сиденья, встал, расправляя плечи. Он обернулся ко мне, окинул туманным взглядом. — Если хочешь, можем встретиться как-нибудь вечером. В непринуждённой обстановке. Я покачал головой. — Это вряд ли. Подрочить себе я и так могу. Ты тоже. А больше у нас ничего и не получится. Он улыбнулся под неодобрительным взглядом Итачи. Я улыбнулся в ответ. — Что это за место? — спросил, разглядывая вывеску. — Реабилитационный центр для жертв сексуального насилия, — раздельно и чётко произнёс Итачи. — Не знаю, зачем мы тебя сюда притащили, но раз притащили... — ...знай, что от тебя ничего не требуется, — перебил его Пейн. — Никаких задач, которые надо выполнить. Ничего такого. Просто побудешь с нами. И с парнем, которого мы собираемся навестить. Вчера его привезли сюда Конан и Кисаме. А до этого... до этого он был с Леви. Тень пробежала по лицу Итачи. — А до Леви... — начал он, но Пейн не дал договорить. "Заткнись!" — бросил сквозь зубы. И вот тут уже был приказ. Не просьба и не предупреждение. Сухой и резкий приказ, от которого Итачи передёрнуло разом. "Он чувствует себя виноватым, — вдруг понял я. — Почему-то Пейн думает, что виноват. И Итачи вряд ли понимает — почему". Мы вошли в прохладный просторный коридор и остановились в нерешительности, оглядываясь по сторонам. С выкрашенных в светло-зелёный стен на нас смотрели холодные океанские пейзажи, голубые васильки в густой траве, жёлтые листья на залитых дождевой водой аллеях. Отрешенные пейзажи без намёка на присутствие человека. "Рядом с тобой" — вспомнил я вывеску над дверью. "Что рядом?" — подумалось вдруг. И сразу стало тревожно. Так тревожно, что на мгновение перехватило дыхание и тут же — словно отбросило головой на подушку. Впечатало в неё затылком. Тише, Дэй, тише! Не кричи, не дёргайся. Не показывай ему, только не показывай ему, что сдохнешь сейчас, не показывай ему этого! Ты же сам хотел, ты, блять, первый начал! Ты разрешил ему! Ты позволил! Острая резь в глазах, подкатывающая к горлу тошнота, толчок, спазм, толчок... он кончит, просто кончит и всё. И не отлетай, не смей отлетать, Дэй. Ты же его любишь... Ты любишь его! А значит, выдержишь. — Привет, ребята, а вы к кому? — мягкий женский голос вернул меня на землю. Ладони щипало. Я развернул их — поперечные шрамы набухли и налились кровью. Блять. Пришлось сжать кулаки. Сжать кулаки и дышать. Дышать и слушать. — К Кевину, — Пейн улыбнулся невысокой стройной девушке в сером, скрывающем колени платье. Она стояла перед нами, смотрела приветливо и мягко, но я вдруг почувствовал, что если её сейчас толкнуть — то от этой мягкости и следа не останется. Что она не шелохнётся даже. А когда шелохнётся — мы вылетим отсюда все разом. И даже пальцем тронуть её не успеем. Хотя нет. Мы-то с Итачи, конечно, успеем, а вот несколько месяцев назад не успели бы точно. — Я Пейн, — продолжил он. — А вы, наверное, Лори? — О! Пейн! — она расслабилась. — Так это вы... Вы так много перевели нам сегодня утром... что не удобно даже. Мы не такие уж и крутые, чтобы так платить. — Нам и не нужно, чтобы вы были крутыми. Нам нужно, чтобы вы помогли ему. Она как будто смутилась, но в её смущение, как и в продемонстрированную ранее мягкость, я не поверил. — Мы попробуем. Пойдёмте, я вас провожу. Мы двинулись за ней по коридору. — Как он? — снова спросил Пейн. — Чуть лучше. Во всяком случае физически. Ваша подруга оставила много хороших лекарств. У нас с этим были проблемы, — она запнулась и добавила: — Сейчас нет. Благодаря вам. Так что... ему почти не больно. Но когда телесная боль отпускает, приходит боль другого порядка. Поэтому он плачет. Не надо этого бояться. И отворачиваться не надо. Смотрите на его слёзы спокойно. Они должны быть видимыми для вас. И он должен знать, что вы их видите. Видите и относитесь к ним нормально. Завтра у нас терапевтический день. Будут хорошие специалисты. В центре сейчас почти никого нет, только он и ещё две девушки. Но это даже хорошо. Его могла бы напугать слишком большая группа. Она остановилась у двери. Постучала и лишь потом повернула ручку. Заглянула внутрь. — Кевин, к тебе пришли друзья. Ты ведь про них говорил утром? Не будешь против, если они войдут? Возможно, он кивнул головой. Лори держала дверь так, что заглянуть за неё мы не могли. Потом повернулась к нам и улыбнулась. — Проходите. И не стесняйтесь позвать меня, если что-то пойдёт не так. Итачи и Пейн вошли первыми. Я — за ними. Сразу же оглянулся по сторонам. Не очень большая комната. Всё те же светло-зелёные стены. Окно, пустая вешалка у входа. Столик и два кресла в углу. Букет искусственных васильков в вазе. Блокнот и цветные карандаши. Кровать у стены. Итачи и Пейн сразу шагнули к ней. Пейн сел на край, Итачи подтащил кресло. Я рассматривал мальчишку, прижавшегося к железным прутьям прикроватной спинки. Он сидел, подтянув ноги к груди, обхватывал колени тонкими, в тёмных синяках руками. Я заметил медицинскую повязку на левом запястье и бордовые следы то ли от ремня, то ли от верёвки на правом. Пластырь над правой бровью. Тёмную синеву под глазом, стекающую вниз — к самому подбородку. Подсохшую кровяную корочку на нижней губе. И застыл, уставившись на левую щеку. На странные крестообразные шрамы, словно рассекающие и перечёркивающие её, на съехавший вниз уголок губ. Боги, как же он был похож и одновременно не похож на Пейна! Как отражение в кривом зеркале. Искажённое и вывернутое на изнанку. Словно всё, что применительно к Пейну невозможно было даже представить, впечаталось в его лицо и тело. Я смотрел на него — он на меня. — Это Дэй, — негромко произнёс Пейн. — Он классный. Мы подумали, что тебе не помешает ещё одно новое знакомство. Итачи скривился. Ясно, что он-то как раз так не думал. Скорее, наоборот. Он не хотел, чтобы я был здесь. И не только из-за Кевина. "Прости, Дэй… — сказал он, когда трахнул меня так в первый раз. — Я не хотел". "Хотел. Ещё как", — ответил я тогда. Сглатываю подступивший к горлу комок и горько улыбаюсь. С Пейном бы он никогда не сделал ничего подобного. Даже если бы ещё как хотел — не сделал. Я осознаю это так же ясно и просто, как синяки на лице мальчишки напротив. В чём бы он ни убеждал себя, что бы ни задвигал самому Пейну, он бы никогда не позволил себе так с ним. И дело не в Итачи. Дело — в Пейне. Я прохожу в комнату и присаживаюсь на подоконник за спиной Итачи. Пялюсь на стянутые в хвост волосы. Намотать бы на кулак и башкой об стену. И так — несколько раз подряд. Сволочь. Слёзы солёной волной подкатываю к глазам. Я отворачиваюсь к окну и упираюсь лбом в стекло. — Мы, кстати, принесли тебе кое-что, — между тем говорит Итачи. Я отлепляю лоб от стекла. Интересно же, блять. Он тут в заботу что ли играет? — Не спросили вчера, что ты любишь, не уточнили даже, нет ли у тебя аллергии... на мандарины... — Нет, — отзывается Кевин. Голос тоже звучит неправильно и искажённо, будто сорван от крика. Ну да. Наверное, от крика и сорван. Итачи достаёт из рюкзака и кладёт на край кровати пакет с мандаринами. И плитку тёмного шоколада. — Может, попросить Лори принести чай? — Не надо. Не стоит её беспокоить, — шепчет Кевин. — Она и так... — Её можно беспокоить, — громко и резко произносит Пейн. На контрасте с тихим и на редкость мягким голосом Итачи он звучит как пощёчина, наотмашь и по губам. — Это её, блять, работа, Кевин, беспокоиться о тебе. Мы ей за это заплатили. Ей и остальным всем. Встаёт и подходит к двери. Выглядывает в коридор и орёт: — Лори! Лори! Можно сделать нам чай? Я слышу её "Конечно" откуда-то из-за стен. Пейн возвращается на место. Пристально смотрит на Кевина. — Мир, как видишь, не рухнул. От одной маленькой просьбы. Кевин всхлипывает. Размазывает слёзы ладонью по щеке. — Простите, — просит едва слышно. — Я... я не заслужил, чтобы... — Всё ты заслужил, — снова обрывает его Пейн. — И тебе нечего больше бояться. Я виделся с Тирелом вчера. Никто из них тебя не тронет. Из-за Люка не тронет никто. Тирел мне пообещал. Тирел? Какой ещё Тирел? Я бросаю взгляд на Итачи. Не вижу его лица, просто слегка касаюсь его энергии своей. Нет, он тоже не знает. — И Люк тоже не тронет, — продолжает Пейн, — когда выйдет. Я не дам. А Леви уже нет. Сдох Леви. Так что ты в безопасности. И можешь беспокоить Лори своими просьбами. И нас тоже можешь беспокоить. И вообще. Всё, блять, можешь. Кевин бросает испуганный взгляд на Итачи. Тот кивает. — Пейн говорит правду. Тебе на самом деле нечего больше бояться, — берёт Кевина за руку и слегка сжимает его пальцы. — Теперь всё хорошо, малыш. — А вы... — вдруг переводит взгляд на меня и как будто у меня спрашивает: — Придёте ещё? Если всё — закончилось... — Придём, — вместо меня отвечает Пейн. — И Конан придёт. Как тебе Конан? Понравилась? Кевин кивает. И тут же опускает голову. — Да. И парень, что с ней был — тоже. Кисаме. Они такие... правильные, — всхлипывает снова и вдруг заходится в рыданиях. Прижимает ладони к лицу. Этого я уже выдержать не могу. Несмотря просьбу и предупреждение Лори — не могу. Спрыгиваю с подоконника и опускаюсь на колени рядом с кроватью. Осторожно беру его за руки, чуть ниже запястий, и отвожу ладони от лица. Смотрю в заплаканные серые глаза. Красивые глаза. Почти как у Пейна — красивые. — Они такие же неправильные, как и мы с тобой, — говорю. — Слышишь, Кевин? Нет в этом мире абсолютно правильных людей. Каждый из нас способен на поступки, за которые потом стыдно. Каждый так или иначе делал больно кому-то другому. Иногда очень больно. И раскаивался — не всегда. Мы же люди, Кевин. Просто люди. А правильность — это, может, удел богов. Если боги существуют. Или компьютерных программ. Заранее заданных алгоритмов. И оттого — мёртвых. А мы живые все. До умопомрачения живые. Поэтому нам и невыносимо порой. Но не всегда ведь. Не всегда тяжело. Есть ведь много хорошего вокруг. И у тебя оно тоже есть и было всегда. Просто ты не помнишь сейчас. Отпускаю его руки и осторожно касаюсь ладонью перечёркнутой шрамами щеки. Прохожусь подушечками пальцев по крестообразным линиям. Он распахивает глаза. И я могу поклясться, что, помимо отчаяния и тревоги, вижу в них слабый проблеск надежды. Совсем слабый. Настолько, что страшно спугнуть. — Ух ты! — доносится до меня удивлённый женский голос. Я оборачиваюсь. Лори стоит в дверях. В руках поднос с чашками и тарелкой с печеньем. — Хорошо сказал, — хвалит она, проходя в комнату. Ногой придвигает столик к кровати и ставит чай на него. — А ты мне нравишься, — подмигивает. — Как тебя зовут? — Дэй, — говорю. — Ты мне тоже. Сильная. И дерёшься круто. Само собой, училась у мастеров. Она заливается смехом. — Разве я дралась? По-моему, была мила и учтива. С чего ты взял? — Догадался, — отвечаю. И уже сам подмигиваю ей. — Парни пытались убедить Кевина, что тебя можно беспокоить по любому поводу. Подтвердишь? Она кивает. — Кевину — можно. Слышишь, Кевин? Тебе — да. Другим — нет. Так что в следующий раз сам попроси чай, пожалуйста. Отвешивает лёгкий поклон и, тряхнув короткими светлыми кудрями, выскальзывает за дверь. Я встаю на ноги. — Классная девчонка, — довольно улыбается Пейн. — Всё-таки Конан молодец, нашла то, что надо. Напряжение в комнате заметно спадает, и я возвращаюсь на подоконник. — А сколько, — спрашивает Кевин, — я могу пробыть здесь? — Сколько потребуется, — отвечает Итачи. — Пока тебе не станет лучше. Пока ты не поймёшь, что хочешь делать дальше. Кевин снова опускает голову. — Я думал... вернуться в клуб потом. — В клуб? — усмехается Пейн. — Нахуя? Кевин упирается подбородком в грудь. — Ну... а что я ещё могу... Я ничего не знаю ни про какой клуб, но, глядя на реакцию Пейна и снова напрягшегося Итачи, примерно понимаю, о чём речь. — Вот и подумай, что ещё, — говорю. — А лучше напиши, вон на столе блокнот валяется. Побеспокой Лори, попроси ручку. Кевин вздрагивает. — Написать? Я же всё что угодно могу... написать. — Вот и напиши что угодно, — подхватывает Пейн. И я вижу, как загораются его глаза. Ещё бы. Он-то в этом толк знает. Со своими ебучими дневниками. Итачи протягивает Кевину чашку. Разламывает шоколад. Я тянусь тоже, он замечает и подаёт чашку мне. Какие мы учтивые сегодня. Обнять и плакать от умиления. Сидим и пьём чай. С шоколадом. Почти семья. Прыскаю в чашку. И даже захлёбываюсь чуть под неодобрительным взглядом Пейна. Не порти атмосферу, Дэй. Тобою же и созданную. Ладно, не буду. Так и сидим. Развлекаем Кевина болтовнёй, дурацкими городскими новостями, даже фильмы какие-то вспоминаем, которые смотрели лет сто назад. Итачи смеётся. То и дело гладит Кевина по плечу. Треплет его волосы. Кевин не шарахается от него. Не сжимается. Как будто доверяет больше других. Забавно. Всё немножко забавно и остаётся таким, пока Пейн не бросает взгляд на часы на стене и не вздыхает шумно. — Время, парни. Нам ещё байки припарковать и на Запад ехать. Мы начинаем нехотя подниматься. Пейн застёгивает куртку, Итачи накидывает рюкзак на плечо и в этот момент Кевин хватает его за запястье. — Когда вы... придёте снова? — спрашивает робко. Но всё же спрашивает. — Завтра, — не задумываясь, отвечает Итачи. — Может, не все вместе. Но кто-то из нас точно придёт. — И Конан, — подхватывает Пейн. — Заглянет завтра. С Кисаме. Поразит тебя своей правильностью. Кевин силится улыбнуться. — Я уже понял, — говорит тихо, бросает взгляд на меня. — Спасибо, Дэй. Я повторяю недавний поклон Лори и широко улыбаюсь ему. — Ещё увидимся, — обещаю. — И я выдам тебе дохрена мудрых мыслей. Запаришься слушать. В коридоре мы прощаемся с Лори и выходим под моросящий дождь. — Значит так, — начинает Пейн. — Сейчас мы с Дэем заедем ко мне, оставим байк. Ты — к себе, — обращается к Итачи. — Встретимся у метро. Прокатимся на новых поездах НАНО. Чисто ради меня. С лета не катался. А обратно уже на такси. — А тебе зачем на Запад? — спрашиваю. Знаю, что могу теперь. И вопросы задавать, и получать нормальные ответы. — У меня встреча. С одним вашим знакомым адвокатом. По поводу Люка. Его люди устроили. Им некогда. Другие дела, блять. А я типа мальчик на побегушках. Отрабатываю свободу Кевина. Да и сам хочу, впрочем. Поболтать с ним. — С кем? — не понимаю я. — А у тебя что много знакомых адвокатов? Которые Сасори вытаскивали? — Ого, — бросаю взгляд на Итачи. — Ладно, поехали. На этот раз не прошу Пейна расстегнуть куртку, не лезу руками ему под футболку. Просто обнимаю и упираюсь лбом в его плечо. Не знаю, зачем. Просто хочется ехать так. Пейн тормозит у подъезда. И пока паркует байк, я стою и рассматриваю железную дверь. — В гости не пригласишь? — интересуюсь, когда он подходит ко мне. Вздыхает с явным сожалением. — Обязательно приглашу. В другой раз. Встаёт чуть сбоку и рассматривает меня. Внимательнее, чем мне хотелось бы. дёргаю плечом. — Пошли тогда, — делаю шаг на тротуар. — Стой, — бросает в спину и я застываю. Оборачиваюсь к нему. Мурашки бегут по плечам, спускаются к пояснице, ладони внезапно потеют. Потеют и пощипывают в месте шрамов. Предчувствие чего-то нехорошего охватывает почти целиком. Я стою и смотрю на него. Жду. — Как тебе было там? — он слегка прищуривается. — Мне показалось, в самом начале, когда мы только вошли, — не очень. Я сжимаю кулаки. — Мне было не "не очень", — произношу разделяя каждое слово. — Мне было пиздец как хуёво. — Отмираю, пока говорю. Знаю, что не надо продолжать. Но отмираю, и потому не могу остановиться: — Мне было до дрожи хуёво, блять. До икоты. До тошноты. Так мне было. Чувствую, что от произнесённого вслух сразу становится легче. Что тело обретает прежнюю тяжесть, а ноги опору. Разворачиваюсь и ускоряю шаг. Он догоняет. — Надеюсь, твоё "хуёво до икоты и тошноты" не связано с Итачи, — говорит. Я усмехаюсь. — Именно с ним и связано. Он замолкает. Правда, всего на пару-тройку шагов. — Мы можем поговорить, — замечает. — Не можем, — бросаю сквозь зубы. Нашариваю в кармане пластилин. Разминаю в ладони. — Почему? У меня перехватывает дыхание от этого вопроса. От того, как буднично и просто он прозвучал. От спокойствия в голосе Пейна. И от отчаяния, снова подступившего ко мне со всех сторон. — Потому что ты не знаешь его так, как знаю я. И не узнаешь никогда, — всё-таки не могу не ответить. Не могу прикусить язык и заткнуться. Не могу, блять. Не могу! — А мне надо — знать? — всё так же спокойно интересуется он. Я скатываю пластилин в шарик. Ладонь горит огнём. Мокнет кровью. — Тебе — не надо! — выплёвываю с яростью, и в этот момент он хватает меня за плечи. Отрывает от земли и разворачивает в воздухе. Ставит лицом к себе. — Что он с тобой сделал? Дэй, что он сделал? Карман предательски мокнет, кровь течёт по пальцам, я не могу сдержать ни её, ни себя. — Ничего! — ору ему в лицо. — Просто однажды выебал в рот! Жёстко и грубо. На всю длину члена. Разрывая голосовые связки. И кончил так, что я чуть не захлебнулся. Но это ерунда. Ерунда, потому что я сам хотел. И сам же полез, — меня трясёт, колотит в его руках. — Пообещал больше так не делать. Но потом, кажется, забыл. В другой раз разложил на полу как резиновую куклу. И так же, как куклу трахнул. Но это тоже ерунда. Он позвал — я подполз. Хотя и не собирался тогда. Но подполз же. Сам! Продолжать? — снова срываюсь в крик. — Мне продолжать, Пейн? Он отпускает мои плечи и сжимает запястье. Вытаскивает руку из кармана. Сосредоточенно, не говоря ни слова, разжимает уже сведённые судорогой пальцы, один за другим. Пока не раскрывает всю ладонь, и окровавленный шарик не падает на землю. Он вдавливает его в асфальт ногой и поднимает глаза. Я выдыхаю. — Он ведь даже не виноват, — говорю тихо. — Не виноват, потому что я был не против. Правда. Я даже говорил ему, что всё ок. Что это нормально. И кончал сам. Почти всегда кончал с ним, что бы там ни происходило. Как бы это у нас ни было. Просто сегодня... там... рядом с Кевином я вдруг понял, что с тобой он бы никогда и ни за что не проделал ничего подобного. Никогда, понимаешь? С тобой бы всё было иначе... — Ты не знаешь, как было бы, — говорит он. — И я не знаю. Я мотаю головой. — Ошибаешься. Знаю. Ты как будто вылеплен из другой глины, не из той, что мы с Кевином. И то, что можно с нами, с тобой — нельзя. Просто нельзя. И всё. По определению. — С тобой тоже нельзя, — он приподнимает мою руку, подносит ладонь к лицу и дует на неё. — И с Кевином. Ни с кем нельзя. Слышишь, Дэй? Ты ни в чём не виноват. Это не ты допустил, позволил и хотел. Это он хотел, допустил и позволил. Я как-то сидел у его постели, на полу. После того, как чуть его не убил. И мне было пиздец как. Потому что я знал — он ничего не сделал, чтобы я так. Ты тоже не сделал ничего. Он не дебил. И тоже это поймёт. Идём. Идём, Дэй. Сжимает мою ладонь и тянет за собой. Я глотаю слёзы, но всё же подстраиваюсь под его шаг. Почти не заплетаюсь кедами. Ещё ровнее, Дэй, убеждаю себя. Ещё ровнее, вот так. — Знаешь, — говорит он. — Я всегда этого боялся. Честно. Особенно в Посёлке. Когда пришёл в себя и понял, что по сути нахожусь в их власти. И что со мной можно сделать всё, что угодно. Дико боялся. Думал, что умру, если Гай, например... — переводит дыхание. — Так, как ты говоришь. В рот на всю длину члена. — Смешной, — кажется, я даже могу улыбнуться. И тоже сжать его ладонь. Переплести свои мокрые от крови пальцы с его, горячими и сухими. — Никто бы не посмел тебя... Ты же понял это? Ну, потом? — Нет, — он качает головой. — Только сейчас. Чуть-чуть. И то лишь потому, что ты сказал. И ещё потому... что вспомнил вчера... кое-что. И это сложилось вместе. Немного сложилось, вроде бы. — Вроде бы... — отзываюсь я. — Боги, Пейн! Если тебе и надо чего-то бояться, то уж точно не этого. — Ага, — усмехается он. — Хочешь сказать, если я захочу чуть больше жести, чем положено... мне что, придётся об этом попросить? — Тебе — да, придётся, — мне вдруг на самом деле становится смешно. И спокойно. То ли от наших сплетённых пальцев, то ли от того, что он так и не пришёл в ужас от того, что я рассказал. Не пообещал убить Итачи, не бросился жалеть меня. Не отшатнулся. Не скривился. Ни одной из всех этих реакций, которые я мог себе нафантазировать. — Как ты это себе представляешь? — он бросает на меня насмешливый взгляд. — Вот как, блять? — А тебе на самом деле хочется? Жести? — Кажется, да. Хотелось во всяком случае. Очень хотелось, чтобы Какаши уебал мне как следует. И довольно часто. Потому что творить то, что я порой творю, безнаказанно... это как-то совсем, блять. Не здорово. — Ну, значит, так и просить, — я едва сдерживаюсь от смеха. — Дорогой, сэмпай, уеби мне, пожалуйста, как следует. И трахни, пока я отплёвываюсь от крови. Иначе не здорово, блять. Не здорово получается, ибо нельзя творить, то что я творю. Так что, будь добр, прошу тебя, сделай это по-хорошему... Он умудрятся сдержать то ли два, то ли три приступа смеха, я вижу как на него накатывает, но на последних словах всё же взрывается. Я — следом. Мы ржём в голос. Картинки, что рисуются в моей голове, одна другой абсурднее и веселее. И похоже, у него тоже — картинки. Может, даже повеселее и поабсурдней моих. Он-то лучше своего сэмпая знает. — А он, он, — сквозь смех выдавливает Пейн, — он, такой: что ты имеешь в виду? что значит — уеби? мне не знакомо это слово... — А ты, — хохочу я, — ты ему словарь... жаргонных слов и выражений... — А он тогда, — захлёбывается Пейн, — он: хорошо, зайчик, про "уеби" я понял, но трахнуть всё равно не могу! потому что я не трахаю, а занимаюсь с тобой любовью! я не знаю, что значит — трахнуть... и-и-ииизвини... У меня подкашиваются ноги. Вот же не повезло парню! Сгибаюсь и разгибаюсь, висну на его руке. — А ты, ты, ты ему "Эльфа" включи... самого мерзкого из всех ваших "Эльфов". И тогда он точно... перевезёт тебе чем-нибудь... да словарём и перевезёт... Не кулаком, конечно, но хоть как-то. Мы чуть не валимся с ног. Цепляемся друг за друга и так, задыхаясь от смеха, перемешанного со слезами, в истерике, которую не можем контролировать, выруливаем к метро. Итачи нас уже ждёт. Сидит на спинке скамейки неподалеку от входа на станцию. Прищурившись, смотрит в нашу сторону. И я даже отсюда вижу, насколько он холодный. Ледяной просто. Особенно по сравнению с нами, разгорячёнными смехом и внезапной откровенностью. Пейн тоже его видит. Не расцепляя пальцев, свободной рукой, пытается поставить меня на ноги, выравнять непослушное тело. — Всё, всё, Дэй, — задыхается и ржёт в очередной раз. — Стой прямо. На нас смотрят. Да стой, говорю, смотрят, блять! В два красных глаза! Я взвизгиваю и хватаюсь за его плечо. Он едва не оседает на асфальт. Итачи спрыгивает со скамейки и почти бегом несётся к нам. Подлетает и хватает за плечи. Меня и его. Трясёт, как ненормальный. Мы ещё сильнее сцепляемся ладонями. — Какого хера! — орёт. — Какого хера вы делаете? Пейн всхлипывает. Проглатывает новый приступ смеха. Силится выпрямиться. — Руки, — шипит, — руки, Итачи, убери. — Счас, блять, уберу! — кажется, он нам угрожает. — Как уберу, блять! Пейн упирается указательным пальцем ему в грудь. — Я тут... — закашливается и заходится снова. — Лидер! Я лидер! Ты нарушаешь эту... как её... Дэй, скажи ему! — Субординацию, — подсказываю я. — Да, её! Её нарушаешь! Щёки Итачи становятся пунцовыми. Никогда не видел, чтобы он так краснел. — Вы что, закинулись чем-то? — спрашивает, отступая от нас на полшага. Пейн хохочет ему в лицо. — Нет, просто побыли... в непринуждённой обстановке. Чуть-чуть. Итачи сжимает зубы. Опускает глаза и вдруг хватает нас за сцепленные руки. Точнее Пейна хватает, но и меня, получается, тоже. — Это ещё что? Мы рассматриваем окровавленные пальцы. Словно впервые видим. — Лепили, — веско отвечает Пейн. Так, будто это всё сейчас объясняет. Но не для Итачи. Ему по-прежнему нихуя не понятно. — Что лепили? Боги... какой он... невыносимо тупой... как я с ним вообще? Зажимаю свободной рукой рот, давлю смех в ладони. — Ну что... что... — тянет Пейн. — Шарик? Шарик же, Дэй? — Шарик, — киваю я. — Шарик лепили. Ты, — с ужасом смотрю на Пейна, — ты выбросил мой пластилин! Ты его растоптал! — Я тебе новый куплю, — обещает он. — Лучше прежнего. Я не могу не ржать. Я просто не могу. Итачи, окончательно отчаявшись нас понять, разворачивается спиной. — Мы либо едем, либо идите нахуй, — бросает через плечо и, выпрямив спину, направляется к метро. Стойкий тип. Мы переглядываемся и трогаемся следом. Расцепляемся уже входа. В вагоне сидим в ряд, Пейн — посредине, уткнувшись в свои смартфоны. Мы с Пейном понемногу остываем. Он скидывает мне фотку Саске, чтобы я показал её Тоби. Я, кажется, понемногу прихожу в себя. И чем больше прихожу, тем сильнее смущаюсь. Зря я, наверное, рассказал ему... Про Итачи. Мне, конечно, стало легче. Но надолго ли? Да и вообще. Что он теперь думает? Когда тоже — остывает. Украдкой бросаю на него тревожные взгляды. Один из них он перехватывает своим. Держит меня глазами, так что увильнуть невозможно. — Всё в порядке, Дэй, — произносит ровным голосом. — Слышишь? Всё в порядке, — и снова смотрит в смартфон. Я прикусываю губу. Перевожу взгляд на Итачи. Всматриваюсь в линию его шеи. В изгиб, который мне никогда не удавалось повторить в глине. В выбившуюся из хвоста длинную прядь, падающую вдоль бледной щеки. Представляю внезапно, как касаюсь губами его соска. Хочу я? Хочу. Дотронусь ли до него когда-нибудь снова? Вряд ли. У выхода из метро мы расходимся в разные стороны. Пейн обещает позвонить, если освободится первым. Мы с Итачи обещаем то же самое и направляемся к перекрёстку. Тому самому, где встретились в первый раз. Переходим дорогу и на другой стороне улицы, на месте, где он толкнул меня тогда, я спотыкаюсь и торможу. Застываю. Рассматриваю тротуарную плитку. Почти вижу на ней свой разбитый смартфон. Итачи не тормозит, но оборачивается. — Дэй? — Мы столкнулись здесь. Помнишь? — я поднимаю глаза. — Помню, — отвечает сухо. — Идём. Я нагоняю его. — Помнишь и даже не замедляешь шаг. Ни на мгновение. Он дёргает плечом. — А смысл? Для меня ничего не изменилось. Я по-прежнему люблю тебя. — Ты любишь нас обоих. — Перестань. Правда, Дэй, хватит, — устало отзывается он. — Мне надоело повторять. Я люблю тебя. — И его, — смешок сам собой срывается с губ. — И меня, и его. Ты любишь нас. Как там сказал Пейн? Творить то, что я творю, не здорово. Вот и я тоже, творю. Не здорово. А потому добавляю: — И хочешь нас обоих. Я же видел, как ты на нас сегодня смотрел, — ничего такого я не видел, конечно. Но жажда уничтожить его сейчас и вместе с ним уничтожить себя сильнее здравого смысла. Если бы Пейн был рядом! Если бы сжимал мои пальцы. Он бы мог меня удержать. Но его нет. Его нет, и я не останавливаюсь, а припечатываю последним: — Может, даже вместе. Трахнуть нас вместе. Меня и его. Держу пари, хочешь. Весь день хотел. Он останавливается резко. Огненные искры вспыхивают на дне глаз. — Ты совсем ёбнулся, Дэй, — говорит. Ага. Ёбнулся. И потому мне можно всё. — Только меня ты хочешь грубо, а его нежно-нежно... кончиком языка, — выдаю и улыбаюсь. Его аж подкидывает. — Я просил! — голос вздрагивает и едва не срывается в крик. — Я просил у тебя прощения! — Не, — мотаю головой. — Этого мало. Срываюсь с места и ускоряю шаг. Он догоняет и на ходу хватает меня за запястье. Сжимает пальцы. Они холодные, но руку словно обжигает огнём. И сразу же мучительно тянет внизу живота. Я пытаюсь вырваться, но он держит крепко. — Я просил, — повторяет упрямо. — Помнишь, что ты говорил в ответ? — Нет! — пытаюсь вырвать руку. — Я помню твой член у себя во рту. Мне хватает воспоминаний. — В последний раз не так было, — он не отпускает меня. Сжимает, как мышь в капкане. — В последний раз не так, да, — цежу сквозь зубы. — В последний раз — пошло и извращённо до отвращения. Он бледнеет сильнее обычного. Становится белым, как снег. Без единой капли крови в лице. — До отвращения? — переспрашивает. — Да тебе же, блять, понравилось! Тебе так понравилось, что потом, на кухне... при Сасори, блять. Вспомни, что ты делал при Сасори! Дэй! Я с силой дёргаю рукой и на этот раз он разжимает пальцы. Стоит, упёршись в меня взглядом, и скулы — сводит судорогой. Ему больно. Боги, как же ему сейчас больно! Слёзы подкатывают к горлу, но я заталкиваю их назад и расплываюсь в улыбке. Бесчувственная скотина, Дэй. Бесчувственная ты скотина. Никакой эмпатии. Ни грамма. Ноль. — Мне. Не понравилось, — говорю. — А ты — тупой мудак, так нихуя и не понял. Он снова пытается схватить меня за руку, но я оказываюсь быстрее. Уворачиваюсь и пру вперёд, ударяя подошвами в лужи, поднимая вокруг себя холодные фонтаны брызг. Он не догоняет больше. Я слышу его шаги в паре метров за спиной. Вот теперь можно и заплакать. Ну и ладно. Ну и пусть! Я же этого и хотел — окончательно всё испортить. Усилившийся дождь, под который я старательно подставляю лицо, смывает слёзы со щёк. Прямо передо мной, в конце тротуара, светится знакомая вывеска. СИ-4. Грохот крупных дождевых капель по мостовой и шум пролетающих по дороге машин скрадывают звуки шагов Итачи, они словно растворяются в смутном говоре и вздохах вечернего города, и я больше не слышу их. Может, он уже и не идёт за мной. Свернул в переулок, хлопнулся на скамейку под козырьком первого попавшегося подъезда и сидит, закрыв глаза. Послав к хуям и меня, и Тоби, и Пейна. Да и отлично. Поболтаю с Тоби с глазу на глаз. Без ебучей тени за спиной! Я толкаю дверь в СИ-4 и проваливаюсь в знакомый полумрак паба, за стойкой которого стоял с 17 лет. Ничего не изменилось. Те же затемненные окна, круглые деревянные столики в прокуренном зале, барная стойка. Тоби уже там, сидит на высоком табурете, по обыкновению покачивает ногой, держит в руках бокал с виски. Только за стойкой — совсем не знакомый мне парень. Места остаются прежними, думаю я, меняются только люди. Потому что нас легко заменить. Сегодня ты — завтра кто-то другой. И не важно где, за стойкой или в постели. Тоби приветливо улыбается мне. Я машу ему рукой. Показываю на столик в углу у окна. Подхожу первым и, словно невзначай, подтягиваю поближе соседний. Вдруг Итачи всё же придёт. Бросаю взгляд на дверь. Нет. Зато Тоби уже рядом. Сгребает меня в объятиях, хлопает по спине. — Дэй! Дэй! Как же я рад тебя видеть! — двигает стул и падает на него. Лицом к столику, за которым должен был разместиться Итачи. Я сажусь напротив. Парень из-за стойки подбегает к нам со сложенным книжкой меню. Один работает что ли? — Ты голодный? — интересуется Тоби. — Накормить? — Корми, — улыбаюсь я. Тоби щёлкает пальцами. Заказывает стейки с овощами и бутылку виски. Бармен уходит. Я откидываюсь на спинку стула и с любопытством рассматриваю его. Интересно, я тоже так сильно изменился? Он как будто стал старше лет на десять, хотя внешне — всё тот же. Те же чёрные глаза, короткие растрёпанные волосы, синяя, под горло рубашка. Вот только взгляд... новый. Холодный и жёсткий. И в теле едва заметное напряжение. Он как будто пытается его скрыть, и скрывает отменно, но я слишком хорошо помню, каким он был раньше, чтобы не заметить. Входная дверь хлопает. Я вздрагиваю и невольно оборачиваюсь. Итачи стоит на пороге. Стряхивает с куртки дождевые капли. Радужки глаз залиты красным. В пабе кроме нас, ещё несколько человек, но в его сторону не оборачивается никто. Кроме меня. И Тоби, который оборачивается, скорее, не на хлопок двери, а вслед за моим взглядом. Итачи проходит к стойке. Что-то говорит вынырнувшему с кухни бармену. Тот наливает ему виски в бокал, кидает сверху лёд и снова исчезает за кухонной дверью. Наверняка даже не запомнил его. Наверняка прямо сейчас пытается понять, зачем только что выходил. Итачи проходит в наш угол, садится за столик за моей спиной. — Ну так как ты, Дэй? Мы правда давно не виделись. Всё ещё в своей секте? — спрашивает Тоби. Я вспоминаю наш последний разговор, улыбаюсь, демонстрируя максимальную степень беспечности и пофигизма. — Ага, в ней. Всё ещё. Серьёзно, у меня классные друзья. Даже парень, — запинаюсь, — был. — Парень? — Тоби вскидывает бровь. — Хочешь сказать, трахался с кем-то? Я киваю. Бармен подходит к нам с подносом. Ставит на стол сразу и тарелки со стейками, и бутылку с бокалами. Обслуживание здесь тоже не изменилось. Тоби двигает свою тарелку к себе, разливает бухло. Поднимает голову и смотрит поверх моего плеча. Туда, где сидит Итачи. — И почему вы расстались, — спрашивает. — Он чем-то обидел тебя? — Думаю... — я кручу вилку в руке, пытаясь не выдать напряжения, в которое меня сейчас вгоняет его взгляд. Но он, не меняясь в лице, снова поворачивается ко мне. — Думаю... — продолжаю, — он действительно был похож на твоего бывшего соседа. Тоби хмыкает. — Правда? Тогда я тебе не завидую. Я жил с той ещё мразью, — снова бросает взгляд на столик Итачи и снова возвращается ко мне. — Знаешь таких сук, — говорит вкрадчиво, — которые считают себя центром Вселенной? Типа самыми умными и крутыми. А остальных — говном. И смотрят, как на говно. Так он на меня смотрел. Хотя позиция у него была всего на два звена выше моей. Только я-то её сам выбрал, потому что только так и хотел двигаться — самостоятельно и снизу вверх. А мог бы сразу оказаться в приёмной Акихиро. Но такие, как он, не спрашивают. Тех, кто ниже, для них не существует. Урод, блять. — Вот-вот, — соглашаюсь я. — Примерно это я и чувствовал рядом со своим бывшим парнем. Будто я до него не дотягиваю. И не дотянусь никогда. Он не позволит дотянуться. И потому может врать мне в глаза, плевать на моё мнение и в принципе ни во что меня не ставить. — Да уж, — соглашается Тоби. — Тот ещё мудак. Ты его послал? Сам? — Да, — выпрямляю спину. — Я послал. Сам. Надоело. — Молодец! — Тоби протягивает руку и хлопает меня по плечу. — Молодец, Дэй! Я всегда тебе говорил, что с твоими внешними данными, тебе в принципе не о чём беспокоиться. Ты можешь получить любого. Любого парня. Вообще кого захочешь. Я прислушиваюсь к Итачи за спиной. И снова, как днём в комнате Кевина, касаюсь его краем своей энергии. Ничего. Ледяное безмолвие в ответ. Ни ярости. Ни обиды. Пустота. Он держит фильтр. Держит фильтр и больше не реагирует на мои слова. Я опускаю голову. Отрезаю кусок стейка. Хотя и не хочу есть. Совсем. — А ты как? — меняю тему разговора. — Всё ещё веришь в свет, что НАНО несёт миру? Тоби снова отводит взгляд в сторону. Снова смотрит за моё плечо. — Я верю, что это нельзя остановить, — говорит. — Знаю, что не остановит никто. — Но в свет больше не веришь? — уточняю. Он встряхивает головой. — Я много чего видел, Дэй, за последнее время. И не уверен теперь, что свет в принципе существует. От того, как он это произносит, у меня холодеют ладони. Хочется обернуться и поймать взгляд Итачи. Увидеть, что он спокоен. И что ему не стало страшно. Но Тоби, кажется, понимает, что испугал меня. Он улыбается уголками губ, подхватывает нож и нарезает стейк. — Я имею в виду чистый свет, — поясняет как будто беспечно. — Наука — сложная вещь, Дэй. У любого открытия есть цена. И она не всегда соразмерна самому открытию. Я только про это. — То есть цена того, над чем вы работаете, несоразмерна тому, что может получится в итоге? Он пожимает плечами. — Я даже не знаю, что должно получится. Никто не знает. Разве что Акихиро. Но он нам не говорит. — Ты всё ещё можешь уйти, — начинаю я. — Помнишь, я предлагал. В последнюю нашу встречу. — Куда уйти? — он поднимает голову. Взгляд — сквозь меня. — В вашу секту? Я не выдерживаю. — На что ты смотришь всё время? — спрашиваю. И оборачиваюсь демонстративно. Встречаюсь взглядом с Итачи. Он действительно спокоен. Холоден и спокоен. Камень. Стена. Скала. Реликтовое дерево, блять. — Ни на что, — улыбается Тоби. — Просто не хочу напрягать тебя... излишним зрительным контактом. — Ты не напрягаешь, — отворачиваюсь от Итачи. — Меня напрягают твои слова. Зачем оставаться, если ты больше не веришь в то, что делаешь? — Затем, — он глотает виски, — что не в вере дело. А как раз в том, что именно я делаю. Я хочу знать, что это. Узнаю, и вот тогда, может быть... Да не пугайся ты так! Со мной работают очень крутые ребята. Я же не один там, в секретном отделе. Нас много. И мы все хотим знать. — Кстати... Тоби... По поводу крутых ребят, — я вывожу фотку Саске на экран смартфона, разворачиваю к нему. — Ты вот этого парня в НАНО случайно не видел? Несколько секунд он внимательно рассматривает фотографию. — Это же мальчишка совсем, — говорит. — Ну да, — киваю. — Мальчишка. Но гениальный. Помнишь, летом взлом одного из ваших банков? Так вот это он и его друзья. Очень талантливый парень. — Хакер? — Тоби как будто задумывается. — Да. И очень одарённый. — И что хакеру делать в НАНО? — Тоби отрывает взгляд от фотки и в очередной раз пялится на столик Итачи. — Он не из города, — аккуратно объясняю я, стараясь всё же не сболтнуть лишнего. — И после того взлома пропал. Предположительно, подался в Ньютаун. Как вариант, в НАНО. У него большие амбиции, Тоби. Вот как у тебя раньше. Он мог тоже... попробовать с низов. Чтобы изменить мир. Тоби качает головой. — В НАНО есть несколько программ для одарённых детей. Акихиро таких любит. Корпорация находит их в средних школах и детских компьютерных центрах, а потом берёт под своё крыло и обучает под себя. Мы, в секретном отделе, тоже к ним присматриваемся. Но... этого мальчишку я не видел. Нигде. Хотя, — с сочувствием смотрит в моё разочарованное лицо. — Я ведь не всех знаю. У нас работают тысячи людей. Самых разных. Всяких. Тебе-то он зачем? Что за интерес? Я вздыхаю. — Он младший брат моего бывшего парня. Да и вообще... Мои друзья его ищут. Из секты. Тоби смотрит мне за плечо. — Перешли мне фото. Я попробую что-нибудь узнать. Но не обещаю ничего. Вряд ли кто-то с улицы мог вот так запросто попасть к нам... вряд ли. Я скидываю ему фотографию. Ничего, думаю, надежда ещё есть. Он ещё раз сосредотачивается на Саске. Рассматривает его с экрана своего уже смартфона. — В любом случае, я тебе позвоню. Даже если ничего не узнаю. И... думаю, нам не стоит разбегаться надолго, Дэй. Надо встречаться время от времени. Согласно киваю в ответ. — Конечно, я не против. Он улыбается. — Значит, увидимся ещё. А сейчас мне пора. Завтра вставать рано, — и уже поднимаясь, ещё раз бросает взгляд на столик Итачи. — С утра в последнее время фигня какая-то творится в системе. Сегодня, например, мы чуть было не подумали, что НАНО кто-то ломает. Реально — показалось. Но нет, — треплет меня по волосам. — Увидимся, Дэй, — и, бросив на стол несколько денежных купюр, устремляется к двери. Я жду, пока он пройдёт мимо окон и свернёт за угол. И только потом оборачиваюсь к Итачи. Он уже убрал фильтр. Задумчиво крутит в руке бокал, смотрит чёрной ночной бездной без звёзд и огней. — Что думаешь? — подтягиваюсь на стуле к его столу. Он жмёт плечами. — Странное ощущение. Временами казалось, что он меня видит. И говорит не столько с тобой, сколько со мной. Но это невозможно, Дэй. Я держал фильтр. Он не мог. Я хмурюсь. — Мне тоже показалось... Итачи кривится. — Обязательно было обсуждать меня? Я думал, после твоего выпада на улице ты точно успокоишься. Даже время тебе дал прийти в себя. Но ты как будто без тормозов совсем. И всё время по кругу. Раз за разом. Одно и то же. Если что — я тебя понял. И всё, что ты обо мне думаешь, понял тоже. И сказал тебе всё, что хотел сказать. Сколько ещё это будет продолжаться? Прикусываю губу. Сжимаю ладонь под столом. — Я больше не буду тебя переубеждать, — продолжает он. — И пальцем к тебе не прикоснусь, раз ты так этого не хочешь. Хватит. Считай, что мы действительно расстались. Считай, что всё. Я опускаю голову. Ёжусь под его ледяным взглядом. И как назло вспоминаю его руки на своих бёдрах. И тепло его тела сверху, и губы, обхватывающие мой член. Блять, Дэй. Реально — хватит. Экран смартфона Итачи мигает зелёным. Пейн. Итачи открывает канал на громкой связи. Чтобы я тоже слышал. — Парни, вы там всё? — интересуется Пейн. — У меня тут фигня полная. Этот ваш Алваро хочет видеть вас обоих. Не знаю, зачем я проболтался, что мы друзья, но после этого он как будто передумал со мной разговаривать. Ничего мне так и не рассказал про Люка. В общем, дуйте сюда. Адрес скину. Итачи смотрит мне в глаза. — Ты как? — спрашивает. — Насчёт Алваро? — Да без проблем, — усмехаюсь. — Он поймёт, что мы больше не вместе. Обрадует твоего дядю. Всем хорошо, блять. — Не обрадует, — Итачи усмехается тоже. — Дядя тебя в конце концов принял. — Ни хуя он не принял, — встаю на ноги. — Только сделал вид, чтобы тебя не расстраивать. Так что пусть выдохнет. От столь радостных новостей, — подхватываю рюкзак и пру к выходу. Возле барной стойки останавливаюсь на мгновение. — А Эмма? — обращаюсь к бармену. — Не работает больше? — Почему не работает? — удивляется он. — Выходной просто. Киваю и ни о чём больше не спрашиваю. Кафе, где Пейн встречается с Алваро, в четырех кварталах от СИ-4. На другой стороне Центрального парка, поэтому мы с Итачи берём такси. Долгую прогулку пешком рядом друг с другом, кажется, никто бы из нас уже не вынес. Я точно. Хотя слова, что он сказал мне, всё ещё эхом отзываются внутри. "Считай, что всё". Вот так, Дэй. Ты очень старался, чтобы он тоже послал тебя. Он и послал. К лучшему? Я не знаю. Правда, ничего больше не знаю. Ни про этот мир, ни про нас с ним. Все наши теории и предположения схлопнулись у меня на глазах. Как мечта Тоби о свете, которого не существует. В такси Итачи садится вперёд. Явно, чтобы не оказаться рядом со мной. Не соприкоснуться случайно плечами или коленями. Всё как и сказал: я к тебе больше не прикоснусь. Значит, и я к нему тоже. Всю дорогу смотрю в окно. Равнодушно, без интереса. Город пролетает мимо. Я не касаюсь города. Во всяком случае этой его части. Запад — моё прошлое. Это точно. Но стал ли будущим Восток? Может ли стать? Алваро встречает нас с распростёртыми объятиями. Поднимается из за стола и, сразу видно, хочет сгрести обоих: меня — к левому плечу, Итачи — к правому. Вот только мы этого не хотим. Ни я, ни он. А потому просто протягиваем ему руки для пожатия. По очереди. Мою он держит дольше. И смотрит как будто внимательнее. Прямо в глаза. Я не выдерживаю столь пристального внимания. Выдёргиваю ладонь из цепкой хватки его длинных тонких пальцев, падаю на стул рядом с Пейном. Итачи садится по другую сторону. На столе стоит бутылка вина, несколько вазочек с сыром и оливками разных сортов, тарелка с креветками. Пейн что ли заказал? Алваро разливает вино по бокалам. У них с Пейном бокалы пусты наполовину. Интересно, о чём они говорили, если о Люке Алваро молчал? — Тааак, мальчики, — тянет он, — так. Я ожидал увидеть вас в хорошем расположении духа, а вы как будто в ссоре... — Мы больше не вместе, — холодно произносит Итачи и делает глоток вина. — Но и не в ссоре. У нас общее дело. Только и всего. Алваро вздыхает. Запускает руку в подёрнутые сединой волосы. Вздыхает снова. — Жаль... Мы с твоим дядей думали, у вас всё серьёзно, — обращается к Итачи. — Рейнар рассказывал, ты очень расстроился, когда он не лестно высказался о Дэе... — Это уже не важно, — обрывает его Итачи. — Алваро, мы же не за этим собрались здесь. Не для того, чтобы нас с Дэем обсуждать. — Да, действительно. Но очень уж хотелось вас увидеть. Так что пришлось немного помотать Пейну нервы. Поломаться слегка. — Да мне то что? — Пейн водит пальцем по ободку бокала. — Я был не против подождать. Я ж не по собственной инициативе здесь, я представляю людей, которые вам платят. Всё что вы скажете, для них в первую очередь. Алваро прищуривается. — В основном для них, конечно. Но решать тебе. — Что решать? — палец Пейна замирает. Он слегка сужает глаза. — Рассказать ли им всё. Насколько я понял из разговоров с Люком, он, по сути являясь лидером Востока, абсолютным лидером всё-таки не был. Хотя и старался стать. Так или иначе... есть вещи, о которых тем, кто дал ему столько власти, знать лучше не стоит. Репутация, Пейн, всё-таки хитрая штука. Сложно сказать, понравится ли им то, что я собираюсь вытащить на свет ради его свободы. Возможно, нет. Возможно, они не захотят, чтобы Востоком управлял человек, который... — он подносит бокал к губам и замолкает. — Который — что? — плечи Пейна заметно напрягаются. Он смотрит на Алваро в упор и во взгляде — ничего хорошего. Он как будто готов ударить. Словно собирается перед броском. — Люк рассказывал о тебе, — Алваро игнорирует вопрос. — Поэтому я решил, что тебе можно доверять. Им я пока не сказал. Тебе скажу. Я могу его вытащить. Я могу его вытащить так, что даже дело про наркоту будет закрыто. Я могу вытащить его чистым. Но у этой "чистоты" перед Западом будет и обратная сторона. Она может не понравиться Востоку. Пейн не меняется в лице. Не расслабляет плеч. Не отводит глаз от лица Алваро. — Ближе к делу, — говорит только. — Хорошо, — Алваро постукивает пальцем по столу. — Люк сделал признание. Есть аудиозапись. От неё и будут отталкиваться судьи. Там он ровным, ни разу не дрогнувшим голосом произносит буквально следующее: "Вечером такого-то числа я встретился с дилерами, прибывшими в Ньютаун с Северного архипелага, чтобы закупить у них партию запрещенного на Западе наркотического вещества с целью дальнейшего распространения в городе. Вещество я не получил, так как нас всех задержали. Если бы получил, оно бы распространялось как на Востоке, так и на Западе". Это всё. По словам Люка, вариантов этих самых признаний было несколько. Он отказался от всех. Здесь согласился. Потому что, во-первых, был физически и эмоционально вымотан, а во-вторых, потому что ему обещали передышку. Обещали, что на какое-то время оставят его в покое. Подозреваю, им было нужно хоть что-то. Хоть что-то, о чём бы он начал говорить. Первое признание должно было потянуть за собой второе, потом третье и так до "Да, я и есть тот самый негласный лидер Востока, за которым вы безуспешно охотитесь вот уже почти восемь лет". Но дело вот в чём. Тебе наверняка рассказали, что никакой партии там не было. Дилеры с архипелага привезли абсолютно новый препарат. Только что из лаборатории Орочимару. На Западе о нём никто ничего в тот момент не знал. И ни в каких реестрах запрещённых веществ его не было. Как думаешь, где сейчас те, с кем встречался Люк? Пейн приподнимает бровь. Алваро улыбается. — В отеле на территории северного диппредставительства. Хотя все думают, что в тюрьме. Со дня на день здесь будет корабль с архипелага. Они взойдут на борт и благополучно отчалят восвояси. Да, Запад пытался их задержать, но, увы, веского повода не нашлось. Чтобы разобраться с тем, что они привезли и каково назначение их вещества, нужны месяцы лабораторных исследований и тесты на добровольцах. Архипелаг ничего не имеет против, кстати. Изучайте, тестируйте, только руки от наших людей уберите. Иначе — международный скандал. — Так а к Люку тогда какие претензии? — вскидываюсь я. — Правильно, Дэй. Никаких. Если бы не его признание. Архипелагу до Люка нет дела. Они придут за своими. В дело с наркотой вмешиваться не будут. Заставить их выступить в суде нельзя. Они не в нашей юрисдикции. Поэтому Запад хочет, чтобы они потихоньку отчалили, а дело Люка легло на стол судьи в том виде, в котором сейчас существует. С признанием и определением "партия запрещённого наркотического вещества". И тогда Люк сядет. Вот и всё. — Но ты говоришь, есть способ это изменить, — подытоживает Пейн, внезапно переходя на ты. — Да. Признание подаётся судье в формате видео- или аудиозаписи. Раньше — только видео. Потом аудио стало иметь такое же значение и вес. Догадайся, почему. — Потому что, если подозреваемого, например, избивали... — Пейн запинается. — На видео этого не скроешь. Если же человека накачать голосовыми стимуляторами и заставить прочитать текст... признание прозвучит правдоподобно и даже проверку на звуковом детекторе пройдёт. А состояние, в котором оно было сделано, останется за рамками судебного разбирательства. — Именно, — кивает Алваро. — И это, к сожалению, широко распространённая практика в последние годы. Рука руку моет, сам понимаешь. Чтобы доказать, что признание было сделано под давлением, а потому не имеет юридической силы, суду нужно предъявить видеозапись допроса. В судебной практике этого не провернул ещё ни один адвокат. Я хочу стать первым. Пейн сплетает пальцы в замок. — Что значит "хочу стать первым"? Если они записывают только голос, где ты возьмёшь видео? — В закрытой базе западной полиции, где ещё? — Алваро ухмыляется. — Эти записи делаются в специально оборудованных кабинетах в реальном времени. Представь, Люк наговаривает текст в допросной номер один в отделении на 17-й улице. Всё, что он говорит, тут же передаётся в кабинет номер восемь на 25-й, где находится главное полицейское управление. Там аудио оцифровывается в том виде, в каком пришло, отправляется на звуковой детектор и после пришивается к делу, с которым уходит в суд. Но. Каждая допросная оборудована не только аппаратурой для аудиозаписи, но и камерами наблюдения, которые работают нон-стоп. На всякий пожарный случай. Мало ли кто окажется под подозрением. Вдруг — человек, важный для Корпорации. Вдруг Корпорация решит, что он должен быть оправдан. Есть те, кто может потребовать видеозапись. Есть те, кому отказать в этом нельзя. К сожалению, это не я. Но те, кто стоят за спиной Люка, могут. И я обращусь к ним, когда они будут в городе... если до этого времени запись не предоставите мне вы. Итачи и Пейн переглядываются. — Почему я прошу вас?.. не знаю. Может, потому что Люк мне симпатичен. По-человечески симпатичен. Наверное, поэтому. Суд будет закрытым. Я покажу запись. В общий доступ она не попадёт. Полиция не захочет это афишировать. А потому никто не узнает, что конкретно было на плёнке. Люк так и не рассказал мне, что они с ним делали. Так что... я предполагаю разные... разные и, увы, не безобидные вещи... Если же запись достанут те, кто в своё время сделал ставки на Люка и всё это время так или иначе контролировал его, если они предварительно её посмотрят... Люк выйдет. Но о его репутации, положении, которое он занимал на Востоке, можно будет забыть с вероятностью в девяносто процентов. Вы — хакеры. Вы можете достать запись и передать её мне напрямую. Не ставя в известность того же Тирела. Никому и ничего о ней не рассказывая. Уничтожив оригинал в конце концов. Пейн, ты меня понимаешь? Он кивает. — Если у нас всё-таки не получится? — спрашивает, нахмурившись. Алваро усмехается. — Я ведь уже сказал — я обращусь к ним. И выиграю дело в любом случае. Люк выйдет. Вам решать — как. Пейн залпом допивает вино и отодвигает кресло от столика. Поднимается на ноги, глядя на Алваро сверху вниз. — Мы достанем запись, — говорит твёрдо. — Это не сложно. Ты покажешь её в суде и позаботишься о том, чтобы там она и осталась. Алваро улыбается. — Если на ней то, о чём я думаю, они уничтожат её сразу же, как закроют дело. Западу не нужны скандалы такого рода. — Хорошо, — Пейн на мгновение прикрывает глаза и разворачивается к Алваро спиной. Не оглядываясь, направляется к выходу. Мы тоже встаём и начинаем поспешно прощаться. Итачи передаёт привет дяде, обещает заехать в ближайшее время. Я просто жму сухую ладонь и отвожу глаза. Пейна мы находим на тротуаре возле кафе. Он заказывает такси. Старательно не смотрит ни на меня, ни Итачи. Говорит только: — Поедем ко мне. Подключимся к Лурку. Пусть это станет его первым заданием. Итачи согласно кивает. Я вижу, что он тоже напряжён. И кажется, хочет что-то сказать, но молчит. Он стал осторожен в последнее время, понимаю я вдруг. Рядом с Пейном он стал осторожен. Как будто боится задеть его и ненароком причинить боль. В такси Пейн садится вперёд. Мы с Итачи вынуждены делить одно сиденье на двоих, поэтому я сразу же боком вжимаюсь в дверцу и лбом — в стекло. Итачи, наоборот, подаётся ближе к центру, локтем упирается в спинку сиденья Пейна и наклоняется к нему. — Тебе не обязательно смотреть, — произносит мягко. — Когда мы её достанем, смотреть не обязательно. — Нет, обязательно, — глухо отзывается Пейн, не оборачиваясь. — Ладно. Хотя бы не накручивай себя заранее. О том, что его пытали там, мы и так знаем. А по поводу того, как — Алваро может ошибаться. — Не может, — также глухо парирует Пейн. — Если Люк согласился записать это ебучее признание ради короткой передышки, значит, больше не мог терпеть. Значит, это было предельно невыносимо. Мне сложно представить что-то, чего бы он не мог вынести. Им надо было извратиться как-то особенно. Я бы предпочёл не знать — как, но должен. Сядь ровно, Итачи. И помолчи. Не надо сейчас со мной разговаривать. Я — не хочу. У подъезда Пейн улыбается мне. Вымученно и через силу — но улыбается. — Ты хотел зайти, я сказал: "В другой раз". Не думал, что сегодня. Я делаю вид, что смущаюсь. Хотя на самом деле больше всего сейчас не хочу оставлять их с Итачи наедине. Нет, после всего, что я узнал и увидел днём, я уверен, что Пейн больше не хочет его. И что с его стороны в сторону Итачи не может быть ни единого движения. Если всё в порядке — точно не может быть. Но когда тебе хреново и непременно, обязательно станет ещё хреновее... а рядом кто-то, кому ты не безразличен... Нет, Дэй. Нельзя даже думать так. О таком просто нельзя думать. — Вы же зависнете в своей программе, — начинаю как можно ровнее, — если думаешь, что я помешаю... Он мотает головой. — Нет, не думаю. Мне спокойнее, когда ты рядом. Сваришь кофе на всех. Пока мы с Итачи разбираемся с Лурком. У тебя классно получается. В полумраке прихожей Пейн сбрасывает кроссовки и только потом включает приглушенный свет. — Там, — показывает в проём двери слева, — кухня. В холодильнике даже есть какая-то еда. В общем, чувствуй себя как дома. Мы не на долго. Идём, Итачи, — тянет его за собой, в комнату прямо по коридору. Я замечаю, что коридор сворачивает ещё и вправо. Точно. Пейн живёт в двушке. Когда-то у них с Конан была квартира на Западе, подарок её родителей. Они продали её и перебрались на Восток. Часть денег вложили сюда, вторую часть — в аренду офиса. Того самого, над дверью которого мигала вывеска с красной луной. Странно, что они до сих пор не занялись разменом или продажей их общего жилища. Странно, что Конан просто ушла, оставив ему всё. Странно. Я заглядываю в кухню и поражаюсь тому, как здесь чисто, просторно и оттого — холодно. Пустая плита, стол... ни одной грязной чашки на кухонной панели, ни одной тарелки в раковине. Даже полотенца на вешалке — отглаженные и без единого залома на ткани. Словно он вообще сюда не заходит. Хотя вон она — кофемашина, рядом микроволновка... ест же он дома? Выхожу осторожно. Заглядываю в комнату, куда он отвёл Итачи. Там большой диван у стены, пуфик-мешок на полу, два больших окна на противоположных стенах, рабочий стол у одного из них, с опущенными жалюзи. Пейн и Итачи сидят, откинувшись на спинки кресел, напротив большой панели. Я не особо разбираюсь в технике, но вижу, что модель относительно новая и, кажется, выпущена не в НАНО. На них нейронаушники, вокруг волос и рук лёгкое голубое свечение, виртуальные клавиатуры в воздухе. Глаза у обоих прикрыты, но пальцы двигаются. Я решаю пока не входить. Поворачиваю направо и заглядываю во вторую комнату. Нахожу выключатель на стене у входа и включаю свет. Спальня. Большая кровать у стены. Чёрные шторы на окне. Стены в белых обоях с такими, же как шторы, геометрическими фигурами. Сложные многогранники и логарифмические спирали, разбросанные то здесь, то там. Ненавязчиво и не напрягающе. Наоборот. Хочется стоять и рассматривать. Зеркало с придвинутым к нему косметическим столиком в углу. Белый шкаф для одежды с раздвижными дверцами. Книжные полки на стене. Одна из них полностью заставлена причудливыми оригами из белой и светло-бежевой плотной бумаги. Конан. Я оглядываюсь по сторонам. Это их общая спальня. И Конан по-прежнему незримо присутствует здесь. Почему? Почему он ничего тут не изменил, после того как они расстались? Не в надежде же, что она вернётся? Я подхожу к полкам, касаюсь пальцами корешков книг — в основном профессиональная литература. Ничего не говорящие мне названия. Что-то про языки программирования, что-то про алгоритмы и их анализ, рефракторинг, числовой код. Отвожу взгляд и вдруг замечаю в пространстве между книг небольшую фотографию в простой деревянной рамке. Обычный цветной снимок чуть пожелтевший со временем. Двое мальчишек на спортивной площадке. Сзади сетка — за ней футбольное поле. Они сидят то ли на каком-то бревне, то ли на импровизированной скамейке из досок. Один — лет тринадцати не больше, рыжий, со спутанными растрёпанными волосами, падающими на бледный лоб, и белозубой улыбкой на пол-лица, прищурившись, смотрит прямо в объектив. Правой рукой он прижимает к себе футбольный мяч, левая свободно падает на колено второго парня. Тот явно старше. Возможно, шестнадцать, может, семнадцать... Он не смотрит в объектив, сидит вполоборота, взгляд прикован к лицу младшего, чёрные волосы с беспорядочным вкраплением ярко-красных прядей обрамляют загорелое лицо. На губах едва заметная улыбка. Он обнимает мальчишку, притянув к себе, пальцы крепко сжимают правое плечо. Я словно чувствую, насколько крепко, и меня вдруг смущает это объятие. Нет, я не вижу в нём ни полунамёка на пошлость, неправильность или ненормальность... Но он словно заявляет, всем собой заявляет своё право на этого, второго. Кричащее, бросающееся в глаза право обладать — "это моё и только моё". Как мяч у первого — его мяч. Так и тут. Только речь не о мяче. Не об игрушке и не о вещи. Но право — такое же. Я зажмуриваюсь до вспыхнувших под веками искр и снова распахиваю глаза. Кадр словно становится чётче и резче. Я чувствую льющийся с неба солнечный жар, ожоги на коже, к которой липнет ткань мокрой от пота футболки, чужую руку на своём плече, отголоски смеха в собственных голосовых связках, бьющееся в висках сердце. Взгляд, направленный на меня. Взгляд, про который я знаю больше, чем могу сейчас понять. Просто знаю. Знаю, что смотрит и что никогда никуда не отпустит. Даже если вот это вдруг закончится и меня передадут в другую семью, и будет другая школа, и другой район, и другая как будто жизнь, он не исчезнет. Потому что он — мир. И потому что я принадлежу этому миру. Только ему и могу принадлежать. Только ему и хочу. Я встряхиваю головой. "Что случилось? — думаю с ужасом. — Что случилось потом? И случилось ли?" Озираюсь по сторонам. Кровать, стены, книги на полках, оригами Конан. Якоря. Сплошные якоря вокруг. Ржавое железо, утонувшее в песке на морском дне. Цепи уходящие на поверхность. Застывшие на воде корабли с опущенными парусами. "Я тоже, — сказал он Конан. — Никогда не перестану тебя любить. Даже если и не стану им". Даже если и не стану им. Нагато. Он говорил про Нагато. Ну конечно! Конечно же, он им не станет. Потому что мир, который мы вспомнили как свой, он своим не считает. Никто из нас не чувствовал себя полным и цельным до возвращения воспоминаний. Никто из нас не был собой настоящим. Кроме него. Я снова бросаю взгляд на фотографию. Люк. Естественно, это Люк рядом с ним. И он был в его жизни раньше всех нас. И даже сейчас мы — где-то сзади. И потому Пейн по-прежнему не принадлежит нам. Никогда не принадлежал. Он с нами, но не один из нас. Вот и всё. Собственно, вот и всё. Я ставлю фотографию на полку и прислоняюсь плечом к стене. Перевожу дыхание. Скидываю с себя раскалённый зной чужого летнего дня. Выключаю свет и, выходя из спальни, прикрываю за собой дверь. Пейн и Итачи уже отключились от Лурка. Сидят, придвинувшись к панели. Когда я вхожу, оборачиваются оба. — А кофе? — интересуется Пейн. Я слегка хлопаю себя по лбу. — Отвлёкся. Задумался. Сейчас сварю. Что у вас? — Дали задание. Малыш принял и отправился на поиски. Ждём, — отвечает Итачи. Я возвращаюсь на кухню и варю кофе на всех. Впрочем, выпить мы его не успеваем. Как только я ставлю чашки на стол, панель всхлипывает звуковым сигналом. В левом углу высвечивается уведомление. Пейн кликает на него, и в центре экрана появляется закрытый пока видеофайл. — Отправь сразу, — слова срываются сами, я не могу остановить их. — Просто отправь его Алваро. Не надо открывать. Пейн усмехается. — И ты туда же, Дэй? Я же сказал, что должен знать. Подхватывает со стола чашку кофе и жмёт на запись. Я встаю за его спиной и кладу руку на плечо. Белый холодный свет заливает экран панели. Комната с белыми стенами и потолком, стол в центре. На нём портативная акустическая система, за ней монитор, на котором я замечаю текст, набранный крупным шрифтом. На краю стола маленькое чайное блюдце. На нём синяя капсула. Стакан воды. Смена ракурса. Стул напротив стола. Парень на нём. Руки стянуты за спиной. Голова опущена. Подбородок упирается в грудь. Грязные волосы чёрно-красными слипшимися прядями падают на лицо. Рядом двое мужчин в чёрных водолазках под горло и форменных полицейских жилетках сверху. Одному из них далеко за сорок. Я замечаю перетянутый ремнём слегка отвисший живот, скользкую ухмылку на губах. Второй моложе. Держит в правой руке что-то типа дубинки, только поменьше. Похоже на электрошокер. Похлопывает им по левой ладони. — Ну что там, Люк? Пришёл в себя? — наклоняется, запускает руку в черной перчатке в волосы сидящего на стуле парня. Вскидывает его голову вверх. Плечо Пейна вздрагивает. Я слегка сжимаю его. Ну губах парня свежая кровь. Под глазами тёмные круги. Вся правая щека — в переливах от жёлтого до фиолетового. Запёкшаяся кровь на левом виске. Кровоподтеки на скулах и подбородке. — Голос, блять, Люк, — требует, продолжая держать его за волосы. — Голос! Люк кашляет. Рука бесцеремонно встряхивает его голову. — Экран видишь? — Да, вижу, — хрипло отвечает Люк. Тот хмурится. — Хэнк, — обращается к нему напарник. — Может, ещё одну дозу? Этого явно мало. Слишком много хрипа. Тот, что Хэнк, кивает, не отпуская Люка. Второй отходит куда-то в сторону за пределы обзора и тут же возвращается со шприцом. Хэнк тянет Люка за волосы, прижимает голову к своему бедру. Его напарник наклоняется и отработанным движением бьёт иглой в шею. Люк не дёргается. Только приоткрывает рот и ловит воздух губами. — Слушай сюда, — коп со шприцом наклоняется чуть ниже. — Капсула лежит на столе. Прочитаешь текст, откроешь рот и получишь её. Отъедешь на целые сутки. Сутки без нас, только представь себе. — Представил уже, — отзывается Люк. Почти без хрипа. Намного ровнее. — Ещё лучше представь. Сон без снов. Тишина. Тебя нет. Тебя нет и тебе не больно. Нигде, Люк, не больно. Совсем. Хорошая перспектива? На двадцать четыре часа? — А потом что? — спрашивает Люк. Его голова по-прежнему прижата к бедру второго копа. Шея неестественно вывернута. Смотреть он может только перед собой. — Потом ты проснёшься, и мы продолжим, увы. Но ты будешь знать, что сможешь остановить нас в любое время. Когда захочешь. Остановить и вернуться сюда, в этот кабинет. И снова получить капсулу. За короткий, прочитанный с монитора текст. Люк дёргает плечом. — Нет, — говорит он. — Я сюда не вернусь. Тот, что держит его голову, подкидывает электрошокер в руке. Прижимает к подбородку Люка, проводит по линии челюсти, касается шеи и давит на подбородок снизу, приподнимая его. — Я же говорил. Он кайфует не меньше нас. Ему нравится. Есть же такие ребята, что ни вставь — всё в радость. Ок. Не захочешь говорить, ну и не надо. Нам же веселее будет. Да и слушать твои стоны куда приятнее, чем слова, которыми ты бросаешься, не думая. Отводит электрошокер в сторону. Отпускает голову Люка. Слегка похлопывает его ладонью по щеке. — Ну вот, — улыбается. — Совсем хорошо держишься. Не то что пару часов назад. Текст перед тобой. Начинай, — бросает взгляд на напарника. — Включай запись. — Ты уверен? — с сомнением спрашивает тот. — Он же может что угодно выкинуть, прямо сейчас. Может, ещё поработать? — Не выкинет, — Хэнк снова касается рукой щеки Люка, поглаживает кончиками пальцев. — Он на самом деле устал. От наших ласк. Я же вижу. Правда, Люк? Люк не реагирует. Смотрит прямо перед собой. В экран монитора. — Поехали тогда, — усмехается Хэнк и нажимает кнопку на аудиосистеме. Люк читает текст, содержание которого мы совсем недавно слышали от Алваро. Голос действительно звучит спокойно и ровно, не срывается и не вздрагивает ни разу. Когда он замолкает, напарник Хэнка довольно хлопает в ладоши. — Идеально! Просто идеально, Люк! Детектор точно пройдёт. С первого раза. — Капсулу, — жёстко и твёрдо произносит Люк. — Капсулу, суки. Хэнк опускается на одно колено. Теперь их с Люком лица на одном уровне. Люк смотрит ему в глаза, и я чувствую, что в этом его взгляде нет страха. Лишь ледяная ярость. Она читается во всём его напряжённом теле. В наклоне головы, в вывернутых назад плечах, даже в спутавшихся кончиках грязных волос. Хэнк тянется к блюдцу, сжимает капсулу в пальцах. Подносит к лицу Люка. — Рот открой, — кривая улыбка плывёт по его лицу. — И язык. Вперёд. Люк воспроизводит заданное движение в точности. Капсула ложится ему на язык. Хэнк прижимает её пальцем, тянется за стаканом воды. Люк сидит так, застыв, пока Хэнк не отводит руку от его приоткрытого рта. И только потом глотает. Ободок стакана с водой касается его губ. Люк слегка откидывает голову назад. Хэнк держит стакан, пока Люк не выпивает всю воду и только потом ставит на стол. Не поднимается. Остаётся всё в той же позе, на одном колене. Пристально всматривается в лицо Люка, следит за тем, как закрываются его веки, как расслабляется шея и голова безвольно падает вниз. — Вы сдохнете, — шепчет Люк, уже засыпая. — Все. Сдохнете. Хэнк улыбается. Сжимает пальцы на подбородке Люка и приподнимает слегка. — Конечно, сдохнем, — соглашается всё с той же улыбкой. — Только после тебя. Приближается к Люку и касается ртом его губ. Проводит по ним кончиком языка. Экран гаснет. Пейн подаётся вперёд. Упирается локтями в колени, сжимает виски пальцами. — Я не могу это оправить, — говорит глухо, глядя в пол. — Я никому и никуда не могу ЭТО отправить. Никакому Алваро, ни в какой ебучий суд! — его плечи вздрагивают, пальцы белеют. — Нет, — шепчет он, — нет, блять. Нет. — Зато я могу, — бросает Итачи. Пейн вскидывается, но не успевает. Итачи проделывает всё молниеносно. Так быстро, что даже я не успеваю понять, откуда перед ним взялась виртуальная клавиатура, когда он успел открыть Вирт и загрузить канал Алваро. Запись улетает. Оригинал, что остаётся на столе, Итачи убивает так же быстро, как и всё, что проделал до этого. На всё про всё уходит пара мгновений. Если он, конечно, не воспользовался своей силой и слегка не притормозил наше с Пейном время. Возможно, что и воспользовался. — Всё, — говорит, глядя в распахнутые глаза Пейна, и тут же валится на пол вместе с креслом, потому что Пейн бросается на него. Бросается и хватает за шею. Смертельной хваткой сжимает горло. — Мразь, — орёт в лицо, вскидывая голову Итачи и ударяя затылком об пол. — Ты хоть понимаешь, что сделал? Встряхивает его и снова прикладывает к полу. Итачи ловит ртом воздух. — Понимаю, — хрипит, не пытаясь вырваться из хватки Пейна. Не сопротивляясь, а даже поддаваясь ему, подставляясь под сыплющиеся сверху удары. — Я спасаю его, — шепчет, — раз ты — не можешь. Я вцепляюсь в плечи Пейна. Пытаюсь оторвать его от Итачи. Но то, что тот говорит только что, кажется, действует и без меня. Пейн никнет. И я легко оттаскиваю его в сторону. Опускаюсь на пол рядом. Придерживаю за спину. Он откидывается затылком мне на плечо. Смотрит в потолок. Итачи вытаскивает край заправленной в джинсы рубашки. Стирает кровь с лица. — Ты только вчера предлагал мне забыть о наших горячих отношениях, — бросает Пейну. — И что, опять? Всё по-старому? — Прости, — глухо отзывается Пейн. — Во мне не помещается это всё. Ни вы с Дэем, ни Кевин, ни Люк. Ничего больше не помещается. — Всё с тобой в порядке, Пейн, — обрывает его Итачи. — И с Люком тоже. Будет в порядке. И даже с Кевином, может быть. Про нас с ним он умалчивает. Но я и не хочу слышать про нас. Тянусь за кружками кофе. Одну за другой ставлю на пол. Конечно, он уже остыл. Но мы всё равно пьём. Молча, не глядя друг на друга. Пока у Итачи не начинает звонить смартфон. Он открывает канал. — Алваро, — говорит и переводит звонок на громкую связь. — Мальчики, вы ещё вместе все? — Да, — отзывается Итачи. — Слышим тебя. — Надеюсь, вы её не смотрели, запись, — начинает осторожно. Итачи одним словом разбивает его надежды. — Ладно, — вздыхает адвокат. — Смотрели и смотрели. Я сейчас в машине. Еду в главное управление. — Поздно же, — замечает Итачи. — Время суток не имеет значения, когда у меня на руках такой козырь, — отзывается Алваро, и мы слышим возбуждение в его голосе. — Сейчас они у меня там все проснутся. Все до единого. И я выкачу им такие претензии, что мало не покажется. И буду настаивать на судебном заседании. Завтра же. Завтра, слышите, мальчики? Завтра его выпустят. — Ты поставил в известность Тирела? — спрашивает Пейн. — Он в курсе, что ты делаешь? — бросает взгляд на часы. — Сегодня, пока мы разговаривали с тобой, Тирел в аэропорту встречал Хантера. Он нашёл способ прилететь на пару дней раньше. И по-моему, прилетел не один. — Нет, — отвечает Алваро. — Тирелу я пока ничего не говорил. Если про Хантера — правда, и если он тот, о ком я думаю, тогда тем более. Мне надо поторопиться, пока они сами не полезли в это дело. Завтра. Про суд я им расскажу завтра. Когда всё улажу. Вы тоже не болтайте зря и — спокойной ночи. Отключается также внезапно, как и позвонил. Мы переглядываемся. — Теперь уже точно бесполезно сожалеть, — устало произносит Пейн. — Думаю, парни, вам пора. Этот день надо завершить. Мы с трудом поднимаемся на ноги. В лифте стоим с Итачи напротив друг друга. Краем глаза я засматриваюсь на его разбитую губу и выступивший под глазом синяк. Почти любуюсь. Мы молчим и также молча выходим на улицу. — Ты ведь к Сасори? — спрашивает он, когда я уже шагаю на тротуар. — Да, — отвечаю. Оглядываюсь через плечо. — Нам не по пути. — Только если ты так считаешь. Если хочешь, могу проводить. — Обойдусь, — бросаю сквозь зубы и сжимаю кулаки в карманах. Ускоряю шаг. За спиной плотной стеной встаёт тишина.