После взрыва

Звёзды под ногами, слюни на языке,

Осколком луны небо дразнится.

Линией жизни на сжатой в кулак руке

Я подчеркну нашу разницу.

Эта ночь жжёт меня, и я её не отдам,

Ведь так дороги

редкие перья.

Вороны поют мою песню,

А мы стучим по деревьям.

negative zero

Я закрываю за ними дверь и на мгновение, только на одно мгновение, прислоняюсь лбом к стене. Выдыхаю. Сжимаю и разжимаю кулаки. «В душ, — шепчу. — Просто иди в душ». Отталкиваюсь от стены. Тащу себя в ванную. Стягиваю футболку, бросаю на пол. Джинсы — туда же. Встаю под холодную воду. Пытаюсь не думать. Пытаюсь не думать, но не могу. Воспоминания накатывают волнами, обжигают изнанку век, собираются под ними яркими фотокадрами. Вечер чёрной кошкой крадётся по карнизам зашторенных окон. Я стою на коленях и бросаю дрова в камин. Злюсь, потому что не хотел приезжать сегодня. Мне хватило вчерашнего разговора по телефону — его угроз и шипения в трубку. Ночной нервотрёпки, пока мы с Какузу носились по городу, силясь найти хоть что-то, что можно будет предъявить Совету. Хоть что-то о пропавших парнях. Моих парнях, между прочим. Мне хватило. Хватило Совета сегодня днём, хватило презрения, с которым Люк смотрел на меня там. «Это из-за тебя и твоего западного мальчика, Пейн! Твои люди исчезают из-за тебя!» Мне хватило. Но он всё-таки потащил меня с собой. Домой потащил, в эту ебучую гостиную. Я злюсь, потому что думаю об Итачи. И потому что не хочу, чтобы Люк знал, о чём именно думаю. Он сидит на краю стола, скрестив руки на груди. Молча наблюдает за мной. Хмурится из-под отросшей чёлки. Я чиркаю спичкой. Поджигаю сухой пергамент. Пламя вытягивает несколько длинных языков и начинает облизывать брошенные друг на друга поленья. — Я знаю, о чём ты думаешь, — произносит он то ли с насмешкой, то ли с укором. — Точнее — о ком. Делаю вид, что его замечание меня не трогает. Смотрю ровно. — Можешь, перестать? — спрашивает. — Хотя бы за ужином? Я сжимаю кулаки. — Ты второй день подряд угрожаешь мне. Ты угрожаешь людям, которые мне дороги. Ты, блять, угрожаешь — и просишь меня перестать? Боишься, что Тирел и Дениз заметят, как мы с тобой напряжены? Так они давно в курсе. Кого-кого, а их-то мы не обманем. Он улыбается криво. И морщится, словно от боли. — Ты знаешь, что я ничего ему не сделаю, этому твоему Итачи, — говорит. — Нехуй выставлять меня конченым отморозком. Не сделаю я ему ничего! Слышишь? Ты, блять, дебил! Соскакивает со стола и вылетает из гостиной. Я остаюсь один. Дрова в камине трещат. Из кухни доносится смех Дениз. Я стою под холодными струями воды и не шевелюсь. Кадры меняются. Я снова вижу его неестественно вывернутую шею. Голову, прижатую к бедру ублюдка в чёрной коповской униформе. Пальцы в перчатке на бледной в кровоподтёках щеке. «Не выкинет. Он на самом деле устал. От наших ласк. Правда, Люк?» Как они, блять, посмели? Как они посмели сделать это с ним? Тянусь к смесителю и выключаю воду. Хватит, всё. Заворачиваюсь в полотенце и, нашарив в кармане брошенных на пол штанов смартфон, едва передвигая ноги, плетусь в спальню. Не зажигая свет, падаю на кровать. Вытягиваюсь на спине. Смотрю в потолок. Сжимаю трубку в руке. Я должен позвонить. Я обещал делать это каждый ебучий вечер. Что бы ни произошло днём. Я обещал. Он поднимает на третьем гудке. — Привет, Пейн, — мягко и спокойно. Так мягко и так спокойно, что слёзы тут же подкатывают к глазам. Почему ты не здесь? Почему ты не рядом? Я молчу. И ему не остаётся ничего, кроме как продолжить самому. — Я ждал твоего звонка. Мы видели, что вы с Итачи подключались к Лурку. Были в программе. Шикамару хотел войти тоже. Я не дал. Подумал, что раз вы не связались с нами, значит… это что-то личное… не имеющее отношения к нашему общему делу и НАНО. Я глотаю слёзы. — Да, — говорю. — Нам надо было кое-что достать. Из полицейской базы. Это связано с Люком, — и замолкаю снова. Слёзы прокладывают мокрые дорожки вдоль висков. Стекают из внешних уголков глаз. — Пейн, — его голос звучит всё так же мягко. Нежно. Обманчиво обволакивающе. Не ври мне. Пожалуйста, не ври мне. Покажи, что волнуешься. Покажи, что боишься за меня! — Пейн, что с тобой происходит? — Ничего. Просто ещё один день длиной в год. Я же говорил вчера. — Я думал об этом. О твоих словах. У меня тоже… примерно так. Каждый час кто-то захлёбывается кровью. Каждый вечер общие сборы. Костёр не успевает догореть, как мы разжигаем его снова. — Оу, — тяну, — даже так… — слегка поворачиваю голову. Подушка успела намокнуть. Я лежу в луже из собственных слёз. Дебил. — Хочешь, я приеду к тебе? Завтра приеду. Хочешь? — Сэмпай, мы не виделись два дня. Два дня всего. К тому же… когда у тебя там каждый час кто-то… — Мне плевать, — он не даёт договорить. И я наконец слышу. И тревогу, и смятение, и страх, выходящий из-под контроля. — Мне глубоко плевать. Я хочу завести байк. Я не могу сидеть здесь, когда ты там разваливаешься на куски. — Я не разваливаюсь, — слёзы теперь текут по лицу. Вдоль переносицы, в уголок губ. — Это Ньютаун, сэмпай. Здесь никогда не было легко. Просто я немного забыл. И отвык. Не надо приезжать. Не сейчас. Правда. Дай мне разобраться с Люком. С его делом. Я не смогу, если ты будешь здесь. — Почему — не сможешь? — Я расскажу. Потом. Обещаю, — слизываю солёную воду с губ. Вжимаюсь затылком в подушку. Вслушиваюсь в повисшую между нами тишину. Он напряжён. Теперь он напряжён больше, чем мне хотелось бы. Каждый выдох падает камнем. Каждый вдох — сквозь сжатые зубы. Я виноват. С чего я взял, что, раз не рыдаю в голос, он не чувствует моих слёз? Чувствует. Он всё чувствует… и… — Сэмпай, — говорю совсем тихо. — Представь, что я рядом. — Ты о чём? — выдыхает он. — Мне не надо представлять. Я и так слышу, как тебе хреново. Я слышу и с ума схожу от того, что не могу ничего сделать! — Ты можешь представить, — настаиваю. Вода заливает глаза, снова выплёскивается за край век, снова течёт по вискам. — Вспомни тот вечер, когда мы танцевали на берегу. Отель. Мою комнату. Ты пришёл чуть раньше. Я был в душе. — Пейн! Перестань! — Я не знал, что ты уже здесь. Я спешил. Думал, что надеть, чтобы ты всю ночь меня хотел. Правда, я думал об этом, пока мылся. Вспомни, как я вошёл. — Пейн… — почти со стоном. — Пейн! — Представь, что я стою так снова. Прямо сейчас. Напротив тебя. В паре шагов. Только не раскачиваюсь на пятках. Не несу всякую чушь. Я просто стою и смотрю. Ты можешь подойти. Я хочу, чтобы ты подошёл. Его дыхание сбивается. — Не надо, — произносит севшим вдруг голосом. — Я слышу, как тебе плохо, я продолжаю это слышать. — Я хочу, чтобы ты подошёл. И ты тоже — хочешь, — я настаиваю, свободной рукой стираю слёзы с висков. Впрочем, зря стираю. Новая волна не заставляет себя ждать. — Ты хочешь, — повторяю упрямо, едва не всхлипывая в трубку. — И ты подходишь. Ты подходишь совсем близко. Касаешься пальцами моего подбородка, приподнимаешь голову, и я откидываю её назад. Совсем чуть-чуть, так, чтобы видеть твои глаза. Я откидываю голову и разжимаю губы. Они вздрагивают. Ты можешь коснуться их языком. Губами. Пальцами. Ты можешь всё. Не обязательно говорить, что. Просто делай. Я хочу, чтобы ты делал это со мной, — вслушиваюсь в его дыхание, в срывающийся ритм вдохов и выдохов, и продолжаю: — Возьми меня за запястья. Положи ладони туда, где хочешь чувствовать их больше всего. Накрой своими сверху. Накрой и задай движение. Направь так, как тебе нравится. И не отпускай сразу. Покажи мне. Покажи, как надо. Мои руки послушны. Всё, чего они хотят сейчас, сделать так, чтобы тебе было приятно, — он издаёт слабый стон, и замолкает тут же, словно пугается себя, пытается сдержаться и понимает, что уже не сможет. — Там стена, — говорю ещё тише, — сзади тебя стена. Прислонись к ней. Да, вот так. Стой. Просто стой и чувствуй мои пальцы. Вот они поднимаются вверх и снова спускаются вниз. Сжимают слегка, придерживают и разжимают. Медленно-медленно вверх и так же медленно вниз. Мы ведь не торопимся, сэмпай? Тебе ведь нравится, когда я касаюсь тебя так? — он хватает ртом воздух, я слышу жадный глубокий вдох и быстрый короткий выдох, и снова вдох и почти сразу ещё один. Его дыхание становится совсем сбивчивым и рваным, он почти захлёбывается, путая вдохи и выдохи. — Хочешь опустить меня на колени? — спрашиваю. Не жду ответа, но где-то там, на другом краю мира, в точке, где две наши реальности случайно пересекаются друг с другом, он сдавленно шепчет «Да». Сдавленно шепчет «Да» и произносит «Хочу». — Тогда положи руки мне на плечи. Просто положи, сожми и надави. Вниз. Да. Так. Хочешь, чтобы я поднял глаза? Хочешь, чтобы смотрел на тебя? — ему не надо отвечать. Я слишком ярко вижу нас сейчас. Его лицо, склонившееся надо мной, чуть приоткрытый рот, вздрагивающие губы. Пальцы, запутавшиеся в моих волосах, лёгкое нажатие на затылок. Ближе. Ещё. Не опуская глаз. Губами. — Я смотрю на тебя, — говорю. — Смотрю и касаюсь ртом. Губами и слегка языком. Не для того, чтобы обхватить. Только чтобы слизнуть первые капли, — он вскрикивает с коротким стоном и сжимает зубы. — Толкнись, — требую я. — Сам. Толкнись. Я хочу взять. Но так, чтобы ты заставил. Не бойся, я сам так хочу. Ты видишь и знаешь, что можно. Да. Ещё. Толкнись ещё. Глубже, — его пальцы сжимают мой затылок. Я почти ощущаю их. И не только их. Его член во рту, пульсацию его крови, удовольствие, раскатывающееся по его рукам и ногам, опоясывающую тяжесть внизу живота. — Тише, — понижаю голос. — Тише, сэмпай, мы не торопимся. Смотри на меня. Смотри, как я делаю это. Как беру по чуть-чуть, медленно, почти до конца… и… прежде, чем выпустить, поднимаю глаза. Я смотрю на тебя. Я хочу видеть, как тебе хорошо. Тебе ведь хорошо, сэмпай? Он всхлипывает и откидывает голову назад. Ударяется затылком об стену и роняет смартфон. Я слышу грохот, с которым трубка падает на пол. И глухой стон где-то над ней. Не отрывистый и короткий, наоборот. Долгий, играющий его голосовыми связками, падающий вниз и резко взлетающий вверх. До вскрика. Моим именем. Я смотрю в потолок и, кажется, могу наконец улыбнуться. Могу улыбнуться, потому что в момент, когда он, кончая, выдохнул моё имя, натянутая внутри меня струна, пронизывающая тело от макушки до пяток, лопнула в нескольких местах сразу. Со звоном и оглушительным треском. Я смотрю в потолок и понимаю, что всё ещё лежу в мокром полотенце, оно неприятно липнет к коже, и я наконец стягиваю его с себя. Отбрасываю на пол и забираюсь под одеяло, заодно переворачивая промокшую от слёз подушку сухой стороной вверх. Ложусь на бок и подтягиваю колени к груди. Затихаю. Жду, когда он придёт в себя. И наконец, слышу его дыхание в трубке. — Пожалуйста, — произносит всё ещё низким, охрипшим голосом, и от того, как он сейчас звучит, по моим плечам и вдоль позвоночника бегут мурашки, — никогда больше не делай так. Слышишь, Пейн? Никогда больше. Я улыбаюсь. — Скажи ещё, что тебе не понравилось, — говорю. — Впрочем, я не поверю. — Не в этом дело, — всё ещё низко и хрипло. Всё ещё сквозь марево только что пережитого оргазма. — Не делай так, когда тебе хреново. Пожалуйста. Ты ведь даже не… — запинается. — Нет ведь? — Нет, — улыбаюсь. — Точнее не так, как ты. Как будто тоже, но внутри. Как будто кончил, но иначе. И мне точно лучше, чем было до. Мне совсем хорошо. Сбивчиво получилось. И не понятно. Надо объяснить заново. Но веки слипаются. Мысли путаются, и я с трудом удерживаю их, чтобы не отлететь, не сказав больше ни слова. — По-моему, я вырубаюсь, сэмпай, — шепчу заплетающимся языком. — Как будто на самом деле кончил. Причём несколько раз подряд. — Засыпай тогда, — говорит он. — Только не закрывай канал. Я посижу чуть-чуть. С тобой. — Хорошо, — соглашаюсь. — Сиди. — Я люблю тебя, — доносится сквозь вату в ушах. — Ты даже не представляешь — как. Кажется, я люблю тебя тоже. И кажется, ты тоже не представляешь. *** Биологические часы накрылись этой ночью. Я не проснулся ни в пять, ни в шесть, ни в семь. Я спал в восемь и в девять. В десять, где-то глубоко во сне, в месте, пропитанном солнцем, запахом мальчишеского пота, стоптанных кроссовок и горячего асфальта, я услышал звонок. Отмахнулся от него, целясь по упавшему прямо передо мной мячу, но тут же услышал снова. Настойчиво и упрямо. Звонок за звонком. Сэмпай? Вздрогнул и сел, подобравшись разом. Звонки раздавались откуда-то из-под одеяла. Ну да, я ведь так и заснул вчера, со смартфоном в руке. Тряхнул одеялом, нашёл наконец. И даже не удивился. Действительно, сэмпай. — Пейн, привет! — быстро, речитативом. — Подключайся к Лурку. Прямо сейчас. Я хотел было возразить, но он не стал слушать. Где-то на фоне раздался встревоженный голос Шикамару, и он просто отключился. Экран мигнул и погас. Ну что за блять! Здравствуй, новый день, называется. Хотя… Я же увижу его сейчас, Какаши. Там, в сетевой реальности Лурка, мы будем стоять или сидеть рядом, и все его мысли… все эмоции… Я вскочил с кровати и вылетел из спальни. Ворвался в ванную, наспех умыл лицо, подхватил с пола джинсы, натянул мятую футболку и бросился к панели. Хочу. Я хочу тебя видеть! Дрожащими пальцами закрепил наушник, вывел перед собой клавиатуру, открыл программу. Голову сдавило невидимым обручем, красные искры рассыпались перед глазами, я зажмурился и сжал зубы. А когда снова открыл глаза, обнаружил себя в идеально круглом зеркальном зале. Ого, Лурк поменял антураж. Избавился от узкого коридора. Устроил для нас что-то типа конференц-холла со столом посредине и креслами вокруг. Заменил бы ещё зеркала на обычные стены. Видеть своё растрёпанное отражение в мятой футболке и таких же мятых штанах — то ещё удовольствие. Я оглянулся по сторонам. Шикамару. Наруто. Итачи. Сэмпай — в кресле рядом со мной. Наши колени как будто соприкасаются, хотя мы этого и не чувствуем. Зато видим друга-друга. Целиком. Как есть прямо сейчас. Я киваю ребятам и поворачиваюсь к нему. Он смущённо отводит глаза. Я наклоняюсь слегка. — Привет, — улыбка ползёт по губам. — Как спал? — Отлично, — он краснеет. — А ты? — Так, что проснулся только от твоего звонка. — Это был не первый звонок. — Знаю, — хочется коснуться его рукой. Как же хочется, блять! Жаль, что не почувствует, если коснусь. — У тебя щеки горят, — шепчу. — Всё ещё представляешь меня на коленях? С твоим членом во рту? — Пейн! — вскидывается он. Смотрит мне в лицо, красные пятна сползают на шею. — Да, — говорит. — Представляю. Доволен? — Ага, — наклоняюсь ещё. Щекой к его щеке. Не чувствую, но как будто. Могу представить, что чувствую. — Можно и не краснеть так. Мне понравилось. Резкий щелчок пальцами раздаётся над нами. Мы вздрагиваем одновременно и вскидываем головы. В воздухе висит Лурк. Со вчерашнего вечера он особо не изменился. Всё те же горчичные пряди, тот же звон колокольчиков, почти человеческий прищур голубых глаз и острозубая улыбка. Смешок Наруто на фоне. Нахмуренный Итачи, бросающий на нас красноречивые взгляды: мол, вы что, совсем стыд потеряли? Невозмутимый Шикамару со сложенными на груди руками. Я выхватываю всех сразу. Вместе и частями. — Я могу создать отдельную комнату со стимуляторами телесных ощущений, — произносит Лурк, и голос его эхом отлетает от зеркальных стен. Наруто прыскает в кулак. — Надо? — Не надо! — взрывается сэмпай. — Лурк! Откуда у тебя столь извращённые фантазии? Лурк пожимает плечами. — Я заглянул в твои. Я не могу сдержать смех. — Лурк, а можешь скинуть мне? Ну, то, что увидел, когда заглянул. — Могу. Сэмпай шлёпает меня ладонью по колену. Я, конечно же, не чувствую. — Тогда скинь. Сегодня же. «Я хочу узнать тебя ещё лучше, — шепчу сэмпаю. — Хочу, чтобы ты как можно чаще кончал со мной». Он бледнеет, краснеет и бледнеет снова. — Парни! Мы тут не ради вас собрались, — доносится до меня голос Шикамару. — Хотя, конечно, всё понимаем. — Ладно, ладно! — я поднимаю руку. — Спасибо, что не вмешались сразу. Нам нужен был этот утренний флирт. «Прости, — шепчу сэмпаю. — Я пошутил. Насчёт твоих фантазий. Я не собираюсь подсматривать». «Даже не вздумай», — так же шёпотом отвечает он. Лурк между тем пролетает сквозь нас и усаживается на стол в центре импровизированного круга из кресел. Складывает ноги в позе лотоса. Стол начинает медленно вращаться вокруг своей оси. Я зачарованно наблюдаю за ним. Балуется малыш. — Как тебе в НАНО, расскажи, — обращается к Лурку Шикамару. — Освоился за день? — Я не очень понимаю временные отрезки, которыми вы измеряете свою жизнь, — отвечает Лурк. — Я изучил систему и нашёл способ оставаться незаметным внутри неё. Но этого мало. Система не работает на себя. Она служит другой системе. — Ангелу, — подсказывает Наруто. — Ангелу, — соглашается Лурк. — К нему у меня нет доступа. Пока нет. Но я ищу. — Отвлекись от поиска, — просит Шикамару. — Поищи кое-что другое. — Опять в полицейской базе? Это скучно, — кривится Лурк. Шикамару приподнимает бровь. Бросает взгляд на Итачи, потом на меня. Мы одновременно поднимаем глаза к зеркальному потолку. Переглядываемся там. Уголками губ улыбаемся друг другу. — Нет, — успокаивает Шикамару. — В базе НАНО. Мы хотим, чтобы ты собрал информацию обо всех сотрудниках Корпорации. О каждом из тех, кто работал там раньше и работает сейчас. И нашёл среди них конкретного человека. Сэмпай, покажи ему. Какаши взмахивает рукой, прикрывает глаза и в метре от его кресла, прямо в воздухе прорисовывается голографическая картинка, мальчишеский силуэт в полный человеческий рост. Сначала неровными штрихами и смазанными пикселями, потом всё чётче и чётче. Рваная чёрная чёлка падает на лицо, волосы на затылке топорщатся непослушным ёжиком, иссиня-чёрные глаза смотрят с любопытством и сомнением. В уголках приоткрытых губ таится улыбка. Левой рукой в чёрной перчатке без пальцев он потирает предплечье правой. Белая футболка, выпущенная поверх чёрных спортивных штанов, очерчивает худые плечи, острые лопатки, твёрдые линии живота. Он много бегает, думаю я, часто висит на турниках, может увернуться от самого выверенного удара. Он гибкий и ловкий, такому вряд ли подставишь подножку, и уж точно не подойдёшь не замеченным. Он чаще в себе, чем рядом с кем-то. Много думает, но не говорит — о чём. Хочет казаться независимым и в то же время очень нуждается в людях. У него немного друзей, но тех, кого он считает друзьями, он любит беззаветно и навсегда. И он совсем не похож на парня с фотографии, которую я вчера скинул Дэю для Тоби. Не похож, потому что сейчас мы видим его глазами сэмпая. Его памятью и его сердцем. Я перевожу взгляд на Итачи. Он сидит, всем телом подавшись вперёд, глаза распахнуты, в них нет света, только жадное любопытство, только голод, только отчаяние и тоска. Он не знает Саске. И то, что видит сейчас, для него как первая встреча, первое касание, знакомство и узнавание. Вот он, мой брат. Таким его знает тот, кто заменил меня. Лурк протягивает руку, раскрытой ладонью вверх. — Я запомнил. Достаточно, — сжимает пальцы в кулак и голографический образ Саске рассыпается на пиксели, золотой пылью тает в воздухе и исчезает совсем. На лице Итачи ничем не прикрытая досада. Ему не хватило, понимаю я. Он хотел больше. Какаши показал слишком мало. Я ловлю его разочарованный взгляд и ободряюще улыбаюсь. — Ты тоже узнаешь его. Он не отвечает. Отворачивается от меня. Прячет бледное лицо. Лурк с интересом наблюдает за нами. Малыш учится понимать нас, думаю я. Лурк словно заглядывает в мои мысли. Как в фантазии Какаши до этого. — Да, — говорит. — Вы для меня — логическая задача, которую надо решить. — Не нагружай себя так, — улыбается Наруто. — У этой задачи может и не быть решения. Лучше займись Саске. — Саске — это просто, — отмахивается Лурк. — Не сложнее, чем найти видеофайл в полицейской базе. Шикамару прищуривается. Я пожимаю плечами. Мол, нет, рассказывать не собираюсь. — Ладно, — произносит сэмпай. — Думаю, пока всё. Всем же есть, чем заняться сегодня? Ребята кивают. Он поворачивается ко мне. Я слегка придвигаюсь к нему. Приподнимаю голову, смотрю чуть снизу. Он сглатывает и наклоняется вдруг. Ладонь падает мне на шею и стискивает так, что я не мог вдохнуть. Пережимает горло до пляшущих искр перед глазами. Разве мы дышим здесь? Но как же хочется, блять, дышать! Я распахиваю рот, сэмпай, кажется, понимает не правильно, и тут же припадает к нему своим, припадает и в придачу впивается зубами в нижнюю губу. Остро. Резко. Пронзительно больно. Словно насквозь. Словно отрывает кусок. Да что за нахуй! Я дёргаюсь и ору. Мы отшатываемся друг от друга так же быстро, как и соприкоснулись. — Что, блять, за… — я таращусь на Лурка. — Симулятор телесных ощущений, — спокойно поясняет он. — Тест. Вероятно, ошибся с настройками. Исправлю. Мы растерянно переглядываемся. — Ты чуть не задушил меня, — шиплю сэмпаю. Вижу, что он хочет ответить, но не успевает. Зеркальные стены плывут, тяжелый обруч давит на лоб и виски, в глазах темнеет. Я откидываюсь на спинку кресла и открываю глаза в своей комнате. Трогаю губу дрожащими пальцами. Целая. Но болит так, словно сэмпай действительно откусил половину. Надо запретить Лурку дурацкие игры. Смартфон мигает экраном. Заливается пронзительной трелью. Итачи. Я поднимаюсь с кресла и открываю канал. Он на видеосвязи. Хмурится в камеру. — Что это было в конце? — Поцелуй. Или попытка оторвать мне губу. Я не понял, — отвечаю и тут же морщусь. Всё ещё больно. — Да вы совсем… — начинает он и замолкает. Кажется, передумал наезжать. Хорошо. — Слушай, — говорит чуть мягче, — я собираюсь к Кевину. Поедешь со мной? — Я хочу кофе, завтрак и душ! — и Какаши, добавляю про себя. — Нормальное утро хочу, блять! Можно мне? Хотя бы раз в три дня? — Утро? — удивляется он. — Одиннадцать часов, Пейн. Ты точно в порядке? — Через час позвони, — бросаю сквозь зубы. — Я поеду. Он кивает, и я закрываю канал. Включаю кофемашину. Радуюсь тишине. Впрочем, недолго радуюсь. Очередной звонок приходит с анонимного канала. Но я догадываюсь, кто это может быть. Жду кофе. Ставлю чашку на стол, сажусь и только тогда открываю. — Здравствуй, Пейн, — голос Тирела звучит вкрадчиво и приглушенно, — ты не созвонился со мной вчера. Я вслушиваюсь, пытаясь угадать — знает или нет. — Рассказать особо нечего было. Я ждал, что ты позвонишь сам. Решил, что раз нет — значит, у тебя дела поважнее. Как там Хантер? — Хочешь сказать, что ты ничего не знаешь? Не в курсе, что натворил Алваро? — всё ещё вкрадчиво, но уже с угрозой. С раздражением. С готовностью меня придушить, будь я рядом. — А что он натворил? — говорю так, будто на самом деле не знаю. Словно отключаю способность знать и право помнить. Ебучий детектор лжи. Каждый разговор — испытание. — Он назначил судебное слушание. Сегодня в три часа дня. Вчера вечером он встретился с тобой, а сегодня у нас суд. Тебе это не кажется странным? — повышает голос. — О чём вы говорили? — орёт. Всё. Масштаб катастрофы слишком велик, чтобы продолжать косить под идиота. — Он сказал, что у него есть всё, чтобы доказать невиновность Люка. Сказал, что сможет закрыть его дело раз и навсегда. Полностью закрыть. Так, что Люк выйдет чистым, — перевожу дыхание. — Про суд ничего не говорил. — Что у него есть? Пейн? — Я не знаю, — стараюсь звучать растерянно. — Он не уточнил. Но я ему поверил. Правда, Тирел. Он бы не стал бросаться пустыми словами. — Поверил? Ты поверил ему на слово? Настолько поверил, что не счёл нужным оповестить меня о его планах? Зная, что в город прилетел Хантер? Я вздыхаю и молчу. Мол, извини, ступил. — Он не должен был! Не должен был делать ничего, пока к делу не подключится Хантер! Он был предупреждён! Вот как… Я задумываюсь. — Но отменить же ничего нельзя? — уточняю и надеюсь услышать «Нет». — Нет. Суд сегодня. Алваро уверен, что выиграет. И, по-моему, Люк тоже уверен. — Люк? — Да. Алваро передал мне его распоряжение. Заметь, просьбой я это не называю. — Чего он хочет? — Чтобы мы тихо сидели дома. Все. И не совались на Запад. Процесс будет закрытым. Люк думает, что его освободят в зале суда. И хочет, чтобы у выхода из здания его встретил ты. Только ты. Один. Я присвистываю. — Можно подумать, вы послушаетесь. — Мы. Послушаемся, — чеканит Тирел. — Ты дебил или как, Пейн? Я встречался с Люком дважды, уже после того, как его с нашей помощью перевели в госпиталь. На каждой встрече присутствовали ублюдки в полицейской форме. Каждая проходила под камерами. О чём мы могли говорить? Что я мог понять во время таких свиданий? Я не знаю, в каком состоянии его психика. Не имею ни малейшего представления, как он чувствует себя на самом деле. Продолжает ли считать себя Лидером? Верит ли, что по-прежнему им является? Что его слово для нас закон? Мы хотим, чтобы верил. Хотим, чтобы вера вернулась к нему сразу же, как только его освободят. Если освободят, конечно. Поэтому мы сделаем всё, что он хочет. Поэтому принимаем его слова не как просьбу, а как распоряжение и приказ. Хотя и не хотим подвергать его очередному риску. Ты поедешь на Запад и встретишь его у здания суда. Встретишь и привезёшь домой. В целости и сохранности. Слышишь, Пейн? Если с ним что-то случится в дороге, я спущу с тебя шкуру. Понял? Я игнорирую вопрос. Я улыбаюсь в трубку. — А вы чем займётесь? — интересуюсь. — Подготовкой семейного ужина? Я хочу индейку в сливочном соусе. Яблоки и шампанское. Много яблок и много шампанского. И чистые, без единой складки, простыни на кровати. Белые, как снег. Пододеяльники тоже белые. И подушки обязательно две. Чтобы придвинуть друг к другу. Пусть Дениз позаботится. И протрет пыль в его спальне. Пропылесосит ковёр. И выкинет дурацкий журнальный столик. На нём всё равно ни фига не помещается. Тирел вздыхает. — Ты когда был… в его спальне в последний раз? — Восемь лет назад, — всё так же улыбаясь, отвечаю я. Хочу чтобы он слышал улыбку в моём голосе. — Он давно выкинул тот столик. И всё там поменял. Кроме кровати. Даже ковёр. — Ну и отлично, — я не смущаюсь. — Тогда кровати — особое внимание. Проверьте механизм. Ножки, спинку. Мало ли… могла расшататься за восемь лет. — Пейн… — И яблоки. Яблоки — это важно. Хантер знает, где достать самые лучшие. Вот и пусть займётся. Вместо того, чтобы мешать Алваро. — Да понял я! — срывается Тирел. И я улыбаюсь ещё шире. В кои-то веки мне удалось вывести его из себя! Вот это точно стоит отпраздновать сегодня вечером. — В три часа, Пейн. После ты забираешь его и везёшь домой. Всё. Он отключается сам, а я думаю, что надо позвонить Итачи, сказать, что ни к какому Кевину я сегодня не еду. Однако даже канал открыть не успеваю. Смартфон звонит снова. Да блять! Я бросаю взгляд на экран и тут же хватаю трубку. — Сэмпай? — С кем ты болтаешь целый час? Пробиться к тебе не могу. — Я… — касаюсь языком нижней губы. Сжимаю чашку в руке. — Прости меня. — За что? — теряюсь от неожиданности. — За дурацкий поцелуй в конце. Я был уверен, что там нельзя ничего почувствовать. Но подумал, что можно представить. Я даже не понял, как тебе… — В реальности ты бы меня сначала задушил, а потом оторвал полгубы. Как-то так было бы, — глотаю кофе. — Лурк точно переборщил с настройками, — прислушиваюсь к его дыханию в трубке. — Хотя идея с комнатой не так уж и плоха… — Отвратительна, — резко бросает он. — Я не хочу никаких комнат. Никаких симуляторов ощущений. Я хочу тебя. Живого. Настоящего. Рядом. — Так тебе совсем не зашло? Придушить меня как следует, а потом вцепиться зубами? — спрашиваю осторожно. Мурашки ползут по затылку. Кажется или я на самом деле боюсь услышать ответ? — Я понял, что происходит, только когда ты закричал. И только тогда почувствовал, как тебе больно. У меня были… другие ощущения… Пейн, я не хотел… — Послушай меня, пожалуйста, — начинаю торопливо, боясь, что перебьёт и не даст договорить, и я уже не решусь на этот разговор снова, — помнишь, в Посёлке, я говорил, что ничего не имею против, что если тебе захочется выйти со мной за рамки нормального, я только за? Я на самом деле так думал. Думал, что если ты захочешь сделать мне больно, что, если сделаешь это с удовольствием, для себя, то я… тоже смогу кайфануть, было же мне хорошо, там, в камере, я же ждал тебя каждый день, несмотря на то, что ты со мной сделал, хотел твоих рук поверх своих ран, хотел боли. Снова и снова — твоих рук, снова и снова — боли, как будто это слилось во мне во что-то одно, боль и твои прикосновения… и то, как ты касался меня, как ты хотел меня тогда, зная, что мне больно… я сходил с ума там, в Посёлке… я думал, что если так — пусть так… — вскидываю голову, потому что к глазам подкатывает вчерашними слезами. Не все выплакал что ли? — Но… кажется, я ошибся. Кажется, я не хочу. Проглатываю горький комок и замираю. Вот и всё. Сказал. Он не дышит. В трубке висит мёртвая тишина. Он вообще слышал меня? Если бы я видел его лицо… Если бы мы могли позволить себе видеосвязь… Выдох. Наконец-то выдох с той стороны. — Пейн, ты не слушал меня что ли? Совсем не слушал? Я же говорил, что никогда не сделаю ничего такого… ничего такого с тобой никогда не сделаю. Я же говорил, что мне хватило одного раза. Что я и без того не смогу себя простить. Боги, Пейн… о чём ты вообще думаешь? Я выдыхаю тоже. Правда же. Говорил. Какого хрена я? Из-за Кевина? Из-за Дэя? Из-за Люка? Из-за сегодняшней ошибки Лурка? Из-за вот этого всего, что к нам с ним не имеет никакого отношения? Припадаю к чашке с кофе. Пью большими жадными глотками. — Но на колени бы ты меня поставил, — возвращаюсь в себя. Начинаю улыбаться. — Всё-таки поставил бы. — Да ни за что, — серьёзно отвечает он. И тут же добавляет: — Хотя было бы круто, не спорю, — слышу, что улыбается тоже. — Если я тоже хочу, — говорю, — значит, можно. Он смеётся. — Твои желания, Пейн, ещё перепроверять надо. На соответствие твоим же чувствам. — Нет, — мотаю головой. — Не надо. Не все. Иначе мы только и будем делать, что перепроверять. И никакого секса, блять. — Я никуда не спешу. Мы же не торопимся? — Вчера мне показалось, что ты очень даже… торопился. Кончить со мной. Скажи, если захочешь повторить. — Я тысячу раз кончал, думая о тебе, — признаётся он вдруг. И я от неожиданности захлёбываюсь кофе. — Конечно, я торопился, ведь ты наконец-то был рядом. Ну, почти. Только представь себе. — Не могу, — давлюсь и отплёвываюсь. — Слишком большая цифра. Ты… блять, сэмпай… не хочу, чтобы ты делал это один. Прекращай. — Я учту, что тебе не нравится, — отзывается он. — Учту, что впредь ты хочешь присутствовать. Да блять! Как же я соскучился! Как же я, оказывается, соскучился по нашим с ним словесным играм! По этому бесконечному «подъеби меня»! Как же я, блять, по нему соскучился за эти два долгих грёбаных дня! — Конечно, я хочу! Даже не смей без меня! Он смеётся. — Как насчёт сегодняшнего вечера? Я напрягаюсь. Сука. Я же ему ещё не сказал. — Нет. Пожалуй, придётся разрешить тебе сегодня как-нибудь самому. Я буду занят. И позвонить не смогу. — В смысле не сможешь? Пейн? — игривость уходит из его голоса. Её место занимает тревога. Тревога и страх. За меня. — Да всё в порядке. Не волнуйся. Просто семейный ужин. Встреча с родственниками. Я позвоню завтра. — Семейный ужин? Ты о чём, Пейн? — напряжение в его голосе становится заметнее и сильнее. Блять. Да как же это объяснить, ничего не рассказывая? — Ну да, — говорю, — семейный. У бедной сиротки, которая только и делала, что ныла о своём бесприютном детстве, оказывается, была семья. Только сиротка та ещё блядь неблагодарная и от семьи своей всю жизнь отмахивалась. Типа знать не знаю уродов этих, такая я, сука, самостоятельная. А сейчас осознала вдруг. Раскаялась. Хочет яблок и индейку в сливочном соусе. Белые простыни, две подушки и тёплое плечо рядом. Прости, сэмпай. Я правда не смогу позвонить вечером. — И из кого она состоит, твоя семья? — аккуратно интересуется он. Голос слегка дрожит, но вроде держится. — Из мужика, помешанного на чужой безопасности, женщины, что снаружи как расплавленный воск, а внутри — как острая бритва, и парня с садистскими наклонностями, которого я сегодня собираюсь забрать из зала суда. Ну, не из самого зала. Оттуда, надеюсь, он выйдет своими ногами. Такие, блять, родственники, сэмпай. Я их сам выбрал. Когда-то очень давно. — Так… — говорит он. — Ты уверен, что это ничем тебе не угрожает? Не сочти меня тоже помешанным на чужой безопасности, но… Пейн? — Нет, — отвечаю честно. — Не уверен. Но всё равно буду с ними. Сегодня точно буду. — Я позвоню тебе сам. И попробуй только не взять трубку! — Ладно, — сдаюсь. — Если позвонишь, возьму. — И передай Люку, что я в курсе, с кем ты и где. — Хорошо, — соглашаюсь и с этим. — Передам. — Я люблю тебя. Я тебя тоже. Как же хочется произнести это вслух! Прямо сейчас произнести. Просто сказать: я тоже тебя люблю. Но нет. Я не могу. Потому что сначала должен рассказать ему всё. О Люке. И обо мне. Сначала и до конца, которого я сам пока не знаю. И только потом. Потом вот эти четыре слова: я тоже тебя люблю. И никого больше любить не буду. Никогда. Нигде. — Мне пора, сэмпай. Надо ещё позвонить Итачи. Отменить встречу. — Иди, — вздыхает он. — Отпускаю. Вот только Итачи я не звоню. Понимаю, что ещё одного разговора с объяснениями что да как — не выдержу. Поэтому просто пишу ему короткое сообщение. Езжай, мол, один. Суд в три. Мне надо на Запад. Он, конечно, тут же набирает меня, но я не отвечаю. «Ещё раз позвонишь сегодня, — пишу, — и я заблокирую наш канал». Больше он не звонит. До двух дня я просто лежу на полу. В кухне. Вспоминаю дурацкие новогодние праздники. Накрытый в гостиной стол. Смеющуюся Дениз. «Мальчики, да что вы как неживые опять? Ну хоть сегодня-то можно время от времени улыбаться друг другу? Вы же умеете улыбаться! Я же помню!». Из года в год одно и то же. Мы сидим напротив друг друга. По разные стороны стола. Между нами праздничный торт, который никто никогда не ест. Мы смотрим куда угодно, только не друг на друга. И, естественно, не улыбаемся. У нас сделка. Какие нахуй улыбки. Он не лезет в мою жизнь — я остаюсь рядом с ним. Личная свобода в обмен на поддержку его интересов на Востоке. Да и в принципе на поддержку. Чего бы он ни делал, что бы с ним ни случилось — я стою за его спиной. Иначе, какого хера я бы делал за этим столом? И в его доме, где я бываю если не раз в неделю, то в две — точно. И вот это мы с ним называем свободой. И вот так мы типа держим границы. Так мы, блять, якобы остаёмся на расстоянии. На расстоянии, сука, ебучего торта на ебучем столе между нами. Я всегда звал Конан с собой. Она неизменно говорила: «Нет!». И добавляла: «Я его терпеть не могу». А иногда, когда настроение и без того было паршивым, припоминала мне что-нибудь типа: «Когда мне исполнилось пятнадцать, в мой день рождения, Пейн, я ждала тебя в кафе на углу 46-й улицы. А ты нахерачился с ним какого-то дешёвого пойла и даже позвонить забыл». Или ещё что-нибудь в том же духе. Конечно же, она была права. Ему-то я звонить не забывал. До тех пор пока в моем офисе не появился Итачи. А ещё я никогда о нём не писал. Ни в одном из своих грёбаных дневников. Разве что в последнем. Когда просил Итачи быть осторожнее именно с ним. Как будто боялся, что если напишу хоть слово — он станет реальным. Таким же реальным, как я сам. Как будто, пока я не пишу — его не существует. Как же, блять, не существует! «Привет, Пейн! Ты нужен мне сегодня в шесть. — Ок, куда подъехать?». Что в моей жизни было реальнее него? Что, блять? И как я мог не понимать, насколько сам для него реален? Мальчишка с изрезанной крест на крест щекой очень даже подтвердит мою, блять, реальность. И то, как он хотел от неё избавиться. Хотел — и не мог. Идиоты. Чокнутые идиоты, зацикленные друг на друге. Зацикленные и отрицающие свою зацикленность. В ущерб себе и всем, кого могли бы полюбить. Если бы нашли смелость разобраться с тем, что произошло. Если бы смогли поговорить. Не через торт, а глаза в глаза. Впрочем, он пытался. В тот раз, когда мы заключили сделку, он всё-таки пытался. Плохо пытался, блять! Не достаточно, сука! Я вскакиваю. Подхватываю чашку со стола и со всей силы ебашу об стену. Потом стою на коленях и собираю осколки. А после иду в душ. Впервые за долгое время включаю горячую воду. Обжигаюсь всей кожей. Похер. Пусть слезет целиком. Как там сказал Тирел? Шкуру спущу? Не стоит беспокоиться. Я и сам справлюсь. Сам спущу, блять. *** К зданию суда я подъезжаю к четырем. Паркую байк на открытой стоянке. Не спеша осматриваюсь по сторонам. Не спеша иду к главному входу. Если Тирел всё-таки послал своих людей, они должны быть где-то здесь. Но я не замечаю никого подозрительного. Вообще никого не замечаю. Монолитное квадратное сооружение в шесть высоченных этажей (нет, я не хочу знать, какие там, внутри, потолки) открыто со всех сторон. До ближайших тротуаров метров по тридцать со всех сторон. Ни дерева, ни куста вокруг. Ровные гранитные плиты под ногами, такая же гранитная лестница у входа. Серые стены и большие электронные часы над массивными металлическими дверями. Время твоей жизни — от звонка до звонка. Только звонки у всех разные. Несколько металлических скамеек без спинок отнесены чуть в сторону от крыльца. Я сажусь на одну из них. Бросаю взгляд на часы. Без двух минут четыре. Если Алваро действительно показал запись, они не должны задержаться дольше часа. Нечего обсуждать. Им надо просто составить оправдательный приговор и подписать бумаги. Всё. Время замирает. Я прикрываю глаза и вспоминаю комнату в отеле. Какаши. Я прошу раздать мне сеть. Он говорит «Нет». Я торгуюсь. Буквально предлагаю ему себя. Дай мне отправить сообщение — и трахай. Еби, блять, во все щели. Прямо сейчас и здесь. Я не хочу быть блядью. Я даже представить боюсь. Но не знаю, что ещё предложить. И предлагаю это. Он смотрит на меня с отчаянием. С ужасом. И с нежностью одновременно. Он уже любит меня. А я думаю о Люке. Знал бы этот придурок, что сидит сейчас за железными прутьями и ждёт вердикт судьи, на что я был готов ради него. На что я, сука, был готов! Усмехаюсь, не открывая глаз. Как ты меня выносил, сэмпай? Я же совсем отлетевший был. Поехавший, блять, совсем. Вздрагиваю от гулкого хлопка дверей. Распахиваю глаза. Распахиваю, но поверить не могу. Теперь, когда вижу, — не могу поверить. Они выходят вдвоём. Люк в черных порванных на коленях джинсах и такой же чёрной растянутой водолазке и Алваро в строгом светло-бежевом костюме. Он приобнимает Люка за плечи. Как будто пытается поддержать. Хотя Люк вряд ли нуждается в чьей-то поддержке. Он заметно похудел, это видно по висящей одежде и заострившимся скулам. Под глазами пролегают чёрные круги, отросшие волосы беспорядочно падают на лицо, но подбородок гладко выбрит, плечи развёрнуты, и стоит он ровно и твёрдо. Собранный и подтянутый весь. Как струна, подобная той, что лопнула во мне вчера. Щурится от солнца, что внезапно выглянуло из-за туч и теперь подсвечивает кончики красноватых прядей, обрамляющих бледную щеку. Хочется заорать и вскочить. Броситься к ним бегом. Я медленно поднимаюсь на ноги. Жду, пока взгляд Люка остановится на мне — и улыбаюсь ему. Улыбаюсь, но не двигаюсь с места. Алваро тоже замечает меня. Машет рукой. Они, наконец, начинают спускаться, отсчитывая длинную череду ступеней. Как с неба. На землю. Кажется, у Алваро звонит телефон. Ветер дует в их сторону, и я не слышу сам звонок, но вижу, как он вытаскивает трубку из кармана брюк и подносит к уху, продолжая придерживать Люка за плечи. Так они и идут. Алваро что-то говорит. Люк смотрит на меня. Я — на него. Не доходя примерно половины расстояния до меня, Люк останавливается. Поворачивает голову к Алваро и что-то ему говорит. Тот опускает телефон в карман. На мгновение отстраняется, а потом обнимает. Скрещивает ладони на его спине, похлопывает слегка и отпускает. Люк вскидывает подбородок и дальше идёт один. Мы останавливаемся в шаге друг от друга. Он сжимает губы и всматривается в моё лицо. Я, впрочем, делаю то же самое. Рассматриваю его так, будто впервые вижу. Будто на самом деле не смотрел на него все эти восемь лет. — Пейн, — произносит он наконец, — нам надо поговорить. Алваро рассказал, что это ты достал плёнку. И что смотрел её. Нам надо прояснить, что ты видел. Чтобы закрыть все вопросы сразу. Поэтому я и попросил Тирела отправить тебя сюда. И ни одной эмоции в лице. Холодная привычная отстранённость. Как будто мы на Совете. Или за новогодним столом. Никакой в общем-то разницы. Везде одинаково. Блять, понимаю вдруг, он всё ещё смотрит на меня в рамках нами же и установленных правил. Всё ещё остаётся в пределах выстроенных нами границ, в условиях нашей же сделки. На которую я теперь плевать хотел. И которую уже разорвал. В одностороннем порядке. — Точно, — говорю. — Плёнка. Совсем про неё забыл. Думал, ты просто по мне соскучился. Он не показывает ни удивления, ни растерянности, ничего. Даже не моргает. Молчит. — Я на байке, — киваю в сторону стоянки. — Идём. — Что? — вот теперь, кажется, есть. Совсем немного. Чуть-чуть сомнения и, по-моему, тревоги. — Я думал, мы поедем на такси. — Нет, — мотаю головой. — Не поедем. Пошли, — и, не дожидаясь его, направляюсь к стоянке. Он догоняет. Молча идёт рядом. Я на него не смотрю. Разворачиваюсь лицом только у мотоцикла. — Как… ты себе это представляешь? — спрашивает, глядя всё так же холодно. Но запинается после «как», но вздрагивает уголком губ. — А как люди ездят на мотоциклах? Сядешь сзади и обнимешь меня. Опускаю руку на руль. Не слишком ли многим предлагаю обнять себя в последнее время? Ну и блядская же всё-таки у меня натура. Расплываюсь в улыбке. — Что-то не так? — Нет, — говорит. — Всё в порядке. Поедем в «Лосось». Телефон только отключи. Чтобы Тирел не знал — куда. Потом отвезёшь меня домой. — Ок, — соглашаюсь беспечно. — Только Тирел узнает всё равно. — Но не сразу. Что ж. Он прав. Достаю смартфон и вырубаю на его глазах. — Всё, — говорю. Закидываю ногу на сиденье. — Садись. Он садится и обхватывает меня руками. Скрещивает их в районе солнечного сплетения и замирает. Я тоже не шевелюсь. Жду, пока он придвинется ещё ближе, грудью к спине. Лбом к моему затылку. Всё. Теперь можно. Байк послушно трогается с места, набирает скорость и вливается в поток западных магистралей. Только сейчас я понимаю, какому риску подвергаю нас обоих. Здесь, на Западе, под прицелом сотен развешанных над дорогой видеокамер, мы уязвимы и видимы как никогда. Что если они не захотят отпустить Люка живым? Я стараюсь не тормозить и несколько светофоров подряд пролетаю на красный. Возможно, это и есть мой самый тупой и безрассудный поступок. И всё же… всё же я чувствую, что он — и самый правильный. Мы должны вернуться на Восток так. Люк должен снова почувствовать Город. Вдохнуть его, сравнить две реальности Ньютауна, вспомнить, чем они отличаются и за что мы дрались восемь лет назад. Он должен вернуться тем, кем был до того, как его взяли. И он не должен бояться. Ни того, как в первое время могут смотреть на него на Востоке, ни того, что кто-то узнает, что с ним было на самом деле, вообще ничего. И поэтому я выжимаю максимальную скорость и плюю на правила. Байк жжёт резину, мы оставляем Запад позади, проносимся по автомобильному мосту над рекой и, наконец, врываемся в нестройный шум Востока. Пересекаем заполонённый машинами проспект, сворачиваем в сторону восточных бульваров. Здесь я сбрасываю скорость, прохожу виражи на низкой тяге и чувствую, как Люк выпрямляется за моей спиной. Чуть отстраняется от меня, не размыкая рук. Наверняка смотрит по сторонам. Ищет, что изменилось, пока его не было. Надеюсь, он делает именно это. Об этом думает. К «Лососю» я подъезжаю со стороны заднего двора. Не хочу светить байк у главного входа даже перед своими. Хотя и понимаю — стоит нам войти внутрь, как новость о его возвращении мелькнёт на каждой панели, подключенной к восточным новостным каналам. Надеюсь, поначалу только мелькнёт. И может быть, даже затеряется в потоке рекламных постов и привычной пустой болтовни. В бар мы входим через заднюю дверь, но не пройдя и половины коридора, натыкаемся на Джаспера, вынырнувшего из подсобки с двумя бутылками в руках. Он бросает на нас недовольный взгляд, типа «какого хера?», и тут же отскакивает к стене. Вжимается в неё спиной, уступая нам весь едва освещённый тусклой лампой коридор. Открывает и тут же закрывает рот. — Привет, Джас, — бросаю, не замедляя шаг. — Виски, лёд и два горячих стейка. — С кровью, — холодно добавляет Люк. И обогнув меня, толкает дверь в зал. Входит первым. Не замедляясь ни на мгновение, не глядя по сторонам, проходит к дальнему столику, расположенному в единственной в баре оконной нише. К особому столику, нашему с ним. Обычно пустующему. Разве что иногда за него садятся Терри или Майки. Или оба сразу. Никто из обычных парней ничего такого себе не позволяет. Иерархия, блять. Что ж лучшего способа привлечь к себе внимание сегодня и не найти. В баре, впрочем, не многолюдно. Одна компания за двумя сдвинутыми столами у стены. Вдребезги уже. Готовые. Это им, значит, Джас тащил новую порцию бухла. Всматриваюсь в лица. Парни Терри. Ничего нового. Надо сказать ему, что такими темпами среди его людей скоро останутся одни алкаши. Люк двигает кресла, садится, взглядом показывает на место напротив. Я улыбаюсь ему. Присаживаюсь ровно в тот момент, как к столику подлетает Джас. Ставит виски, бокалы и ведерко со льдом. — Стейки уже… готовим, — таращится на Люка во все глаза. Тот кривит губы. — Съебись, Джас, — бросает сквозь зубы. — И не вздумай сообщить Терри. Иначе за стойку завтра встанет кто-то другой. Джас трясёт головой. Склоняется чуть ли не в поклоне. — Да я и не собирался… да я и… Люк, он же сам меня уволит, если я не… Люк вскидывает бровь. — Ты охерел, блять? — спрашивает. — Ты меня слышал? Кто тебя уволит? Кто, блять, посмеет после моего слова? Съебись, я сказал. Джас пятится к стойке, на ходу продолжая кивать головой. Я разливаю виски, кидаю в бокалы лёд. Люк подхватывает свой. Приподнимает. Тост? Нихуя. Он не настроен на тосты. Он сверлит меня ледяным взглядом и так же, как Джасу, сквозь зубы, швыряет: — Где ты, блять, был? Вопрос как пощёчина. Словно ладонью наотмашь. Ладно. Давай. Врежь как следует. Хочешь ведь врезать. Я, не спеша, подношу бокал к губам и делаю глоток. — Где, блять? — он подаётся вперёд. Упирается локтями в стол. Держит бокал в руке. Не пьёт. Зато я — пью. — На Побережье. Итачи ведь говорил. Всем. — Какого хуя? — Они взломали наш офис. Разнесли там всё к ебеням. Въехали в город на байках. На байках, Люк. В твой город. И также, на байках, ушли. Я должен был проглотить? — Не ври мне, — он смотрит, не мигая. Я выдерживаю. И взгляд, и тон. Пошёл нахуй. Нахуй, Люк. — Я жив потому, что они передумали, — говорю как можно спокойнее и снова прикладываюсь к бокалу. — Подозреваешь меня во лжи, потому что заметил тогда? Заметил, что я хочу сдохнуть? Ну так да. Я и хотел. Но, как видишь, не сдох. Он, наконец, делает глоток. Морщится слегка. Хмурит брови и задаёт новый вопрос: — Что у тебя на шее? — Шрамы. От ошейника. В котором они меня туда притащили. В Посёлок. — Почему не сошли? Ну ты, блять, даёшь! Откуда мне, сука, знать? Хотя я, конечно, догадываюсь. Но, пожалуй, промолчу. Пока. — Кто? — спрашивает он, не дождавшись ответа. — Какаши Хатаке. Их лидер. Он задумывается. А я улыбаюсь. — И ты ничего ему не сделаешь, — говорю, допивая первый бокал. Быстро я. Надо притормозить. Он щурится. Остро. Ёмко. Метко. Я знаю этот его прищур с 12 лет. С тех пор, как начал ходить за ним. Ещё не познакомившись даже. Он щурится так только перед ударом. Значит, надо врезать первым. — Я люблю его. Он вздрагивает. Не телом. Лишь уголками губ. И лишь на мгновение. Так, что никто бы и не заметил. Потому что никто не знает его так, как я. — Что ты сказал? — Сказал, что люблю его, — наливаю виски. Откидываюсь на спинку кресла. — Какаши. И поэтому ты ничего ему не сделаешь. Он ставит бокал на стол, не отводя от меня глаз. — А ну иди сюда, — в голосе сталь. Но меня таким не обманешь. Я знаю, что произошло мгновение назад. Нет, тем западным тварям не удалось сломать его. Да и никому бы не удалось. Кроме меня. Подаюсь вперёд. Кладу локти на стол. Почти соприкасаюсь с ним лбом. — Эти шрамы, — цежу сквозь зубы, — знак принадлежности, Люк. И никакого другого смысла в них нет. Только этот. — Ты принадлежишь мне. Я чувствую его дыхание на своей щеке. Вижу отблески солнца в зелёных глазах и лунный свет, блуждающий на самом их дне. Мы стоим над притихшим городом и над нами нет ничего, кроме звёзд. — Да, — говорю. — И тебе тоже. Хотя, я думал, у нас с тобой сделка. Или нет? Может, её и не было никогда? Он опускает плечи. Свешивается подбородком на грудь. Никнет всем телом разом. Хватается за бокал. Пальцы — дрожат. Всё. — Люк, — зову. — Люк. Посмотри на меня. Он закрывает глаза. — Нет. Хватит. Съебись, Пейн. Встань, блять, и съебись нахуй! — вскидывает голову, и я едва успеваю отклониться, чтобы не получить лбом в лоб. — Как же, — усмехаюсь, — хочешь, чтобы Тирел шкуру с меня спустил? Он обещал, кстати, если я не привезу тебя домой. Он трет пальцами виски. Смотрит в стол. — Просто уйди. Я разберусь. С Тирелом. Я, кажется, на самом деле… забыл, — замолкает, и от повисшей между нами тишины у меня сводит желудок, а к горлу подступает тошнота. — Забыл о чём? — сдерживаю дрожь в голосе. — О сделке? Он кивает, всё ещё не поднимая глаз. Мне не хватает затерявшихся в них солнечных бликов, не хватает их пронзительной лунной глубины, всего их ёбаного пограничья, где от нежности до безумия — удар сердца, толчок крови, выдох на всхлипе. Мне не хватает их сейчас и не хватало все эти восемь грёбаных лет. Восемь, блять, лет, Люк! — Расслабься. Я её разорвал. Сам, — глотаю виски. — Нет никакой сделки. Я же сказал — я принадлежу и тебе тоже. Всегда принадлежал. Надо было быть совсем тупыми, отбитыми, блять, чтобы столько лет играть в дурацкие игры за новогодним столом. В личную, сука, свободу, которая нахуй мне была не нужна. Которую я и придумал-то только потому, что испугался оказаться однажды ненужным и вылететь из твоей жизни к хуям. А у тебя не хватило мозгов догадаться об этом. Потому что заняты они были другим. Востоком. А не мной. Впрочем, если хочешь, можешь играть и дальше, только без меня. Я не играю больше. Ни с кем. Ни во что. Он выпрямляется наконец. И наконец на меня смотрит. По-настоящему смотрит. Не так, как у здания суда, не так, как когда я сказал о Какаши, не так, как смотрел все эти восемь лет. Он смотрит на меня так, как смотрел в тот день, когда мы впервые переступили порог его нового дома. И так, как смотрел до этого — в мои семнадцать, пятнадцать, двенадцать. Он смотрит так, что мне хочется сказать ему «Привет», или ещё что-нибудь настолько же простое, дурацкое и понятное, но я не успеваю. Его рука взлетает вверх и обхватывает меня за шею. Ныряет в волосы. Толкает в затылок — и всё, что я чувствую после, происходит уже у меня во рту. Мы сплетаемся языками и расплетаемся тут же, не размыкая губ, касаясь и как будто не касаясь друг друга, встречаясь и прощаясь одновременно. Он слегка приподнимается над столом, обхватывает мою голову и второй рукой тоже, запускает в волосы обе ладони, ведёт ими вверх, смыкает на затылке и скользит вниз, вдоль шеи, поверх шрамов — и снова в волосы. Я не сопротивляюсь. Наоборот. Следую за каждым его движением и на каждое открываюсь всё больше и больше. Смотри. Смотри, Люк. Это берег. Песок под ногами. Всполохи костра вдалеке. Голоса. Это их голоса. А это рука Какаши. Рука Какаши на моей лодыжке. Спираль. Океан. Видишь океан, Люк? Я могу умереть, если сделаю следующий шаг. Я не знаю, умру или нет, но сделаю точно. Смотри. Это небо. Небо высоко надо мной. И снова его рука. Рука Какаши. На этот раз поверх моей футболки. Пальцы сжимают сосок. Ну да. Он только что спас мне жизнь. Снова. И да. Снова лапает. Откуда мне знать? Я ж не его психиатр. Да перестань! Мне нравится. Только я не готов пока в этом признаться. Ни себе, ни ему. На облака смотри. Смотри на облака, Люк. Видишь, какие они лёгкие здесь? Белые, как лебединый пух. Разве можно не поехать крышей под такими облаками? Разве можно под ними не любить? Вот и я говорю — нельзя. Его руки опускаются мне на плечи. Мы размыкаемся и отстраняемся друг от друга. Я смотрю в его глаза. Он — в мои. Теперь я хочу смотреть так всегда. Слышишь? Слышу, блять. Чей-то неловкий кашель заставляет нас вздрогнуть. Мы оборачиваемся одновременно. Красный, как рак, Джас стоит возле столика с подносом в руках. Старательно отводит взгляд. Интересно, давно стоит? И как, интересно, расскажет об этом Терри, какими, блять, словами? — Я… это… стейки. С кровью, — бормочет испуганно. Люк угрожающе щурится. — Поставь и вали, — быстро говорю я. Нет. Я не дам тебе ударить. Никого не дам тебе ударить сегодня. Джас почти швыряет поднос на стол и отскакивает в сторону. Молнией, блять. Был и нет. Я прыскаю. Люк тоже. Мы двигаем тарелки, гремим ножами и вилками, заходимся короткими приступами смеха. Как вспышками. Замолкаем и смеёмся снова, кидая друг на друга ставшие вдруг неловкими взгляды. — Блять, — говорит он наконец. — Чем мы, сука, занимались все эти восемь лет? — Не знаю, — отвечаю, втыкая нож в еще дымящееся мясо. Зверский просто аппетит. Как будто вечность не ел. — Мы ведь могли бы… — Да. Но теперь уже нет, — смотрю ему в лицо. — Наверное, я всё время только этого и хотел. Пока не встретил его. — Значит, если бы я… когда уже был Итачи… то, тоже бы да? — Да, — говорю. — Конечно. И, блять, как же это смешно. Вспоминаю свой исполненный трагизма дневник и начинаю ржать. — Ты даже не представляешь, — задыхаюсь от смеха. — Ты даже не представляешь, что я ему писал! Итачи! Целый, сука, мемуарный роман накатал за ночь, — взрываюсь хохотом. — Кажется, я сломал парню жизнь. — Сволочь, — заключает Люк. И тоже начинает нарезать мясо. Я задумываюсь. — Я, правда, не знаю, что это было. Я точно был в него влюблён. Но вот ты спросил… а если бы?.. и я ответил «конечно». Что за чувство тогда, блять? Если вот так просто? Я же из-за него вроде как умереть хотел. Люк пожимает плечами. — Мне всегда казалось, что ты немного того… одной ногой здесь, другой где-то ещё… Пока мы были подростками, я только и делал, что пытался удержать тебя на этой земле. В этом городе. Да и потом… тоже, — замолкает, на мгновение уходит в себя и встряхивает головой. — А хочешь, посмотрим? Покажешь мне Итачи, как этого, своего… сэмпая только что. — Иди нахер, — я принимаюсь за мясо. — Больше никогда. — А жаль, — он улыбается. — Но с Какаши меня познакомь обязательно. Я так и не понял. Нормальный он или нет. Вдруг, как я, маньяк и садист. Я замираю, не донеся мясо до рта, и, кажется, бледнею. — Это Кевин, — говорю. — Кевин рассказал про встречу в доках. Ты проговорился ночью. Он сказал парню, с которым тогда жил. Леви. Про Леви ты наверняка знаешь от Тирела. Люк кивает и замирает тоже. — Помнишь нашу последнюю лабораторию? Мужик там был. И сын его. Это семья Леви. Отец и брат. Так что ты не зря наезжал на меня, когда я за него вписался. Ты почувствовал. Я нет. И вина моя. Не Кевина. Возвращаю мясо на тарелку. Хмурюсь. — И ты ему ничего не сделаешь. Люк усмехается. — По-моему, я это сегодня уже слышал. Дальше ты должен добавить: «Я люблю его», а я — задохнуться от отчаяния. Только в случае с Кевином не сработает. Сам понимаешь. Я усмехаюсь тоже. — Я не дам тебе ничего с ним сделать. Он притворяется, что не слышит. Жуёт. Отпивает виски. Приподнимает нож и следка взмахивает перед моим лицом. — Слушай, чё-то я не пойму. Тирел, получается, его отпустил? Кевина? Почему? Ах так, значит. Что ж. Продолжим. — Потому что я попросил. Отпустить. — Это как? — На коленях, блять. Как ещё? — Серьёзно? — он приподнимает бровь. — Ты встал перед Тирелом на колени, чтобы вписаться за блядь типа Кевина? Ты? — Ну не ты же, — выдыхаю и наконец принимаюсь за мясо. — Ты бы, само собой, не встал. Ты бы позволил мальчишке сдохнуть. Похер, что он вообще не при делах. Похер, что ты даже не видел его. Только меня в нём. Его зубы стукаются о край бокала. Кажется, я снова попал. Меткий стрелок однако. Вся мишень в решето. — Не на что было смотреть, — чеканит зло. — Я снял с подиума конченую блядь, которую, не сними я тогда, перетрахали бы все клиенты ебучего клуба. — И что? Ну перетрахали бы. Какое тебе-то дело? — Он был слишком похож на тебя. Невыносимо похож. Я не мог его там оставить. Я бы сдох, представляя, как его… А я бы представлял. — Угу, — отвечаю с набитым ртом, — правильнее было искалечить его самому. Как оно, кстати? Здорово возбуждало? Он морщится. — Перестань. Я даже не кончал с ним. Разве что в последнюю ночь. Но убить я его хотел. Каждый раз хотел убить, — снова сжимает виски руками. — Считай, что Леви сделал это за тебя. Ну, почти сделал. Острый прищур. Острее, чем у Конан, когда она готова вцепиться кому-то в глотку. Острее, чем его обычный — перед ударом. — Что — сделал? Молчу. Тянусь к бутылке, но он перехватывает мою руку. Стискивает запястье так, что темнеет в глазах. — Что, блять? — Люк, — кривлюсь от боли, — я не буду рассказывать. Представь сам. Представь, как Леви ненавидел нас с тобой. Представь, как он мог ненавидеть всё, что с нами связано. А теперь представь мальчика, который говорит ему, что возвращается к тебе. Срать он, конечно, хотел на этого мальчика. И замутил с ним, только чтобы к тебе подобраться. Но представь… представь… как Кевин говорит ему, что, мол, с тобой было неплохо, но я вот назад… к нему. Он отпускает мою руку. Откидывается на спинку кресла. Закидывает голову и пялится в потолок. — Представил? Ну вот. Так что я никому больше не дам к Кевину прикоснуться. Хватит. — Я хочу его видеть, — не смотрит на меня. — Нет. — Хорошо. Не так. Скажи ему, что я хочу его видеть. Пусть он решит сам. — Нет. Дёргается всем телом. Срывается с кресла и нависает надо мной, упираясь ладонями в край стола. Отросшие волосы падают на лоб, лезут в глаза, прячут от меня его взгляд. — Пожалуйста. Просто скажи ему. Я тянусь и заправляю одну из прядей ему за ухо. Привычным жестом, который я, оказывается, и не забывал никогда. Он вздрагивает, а я отвожу со лба остальные волосы, придерживаю рукой. Смотрю снизу вверх. Ловлю смятение на побледневшем лице. — Что? — спрашиваю. — Непривычно, — шепчет. — Всё равно непривычно, что ты можешь вот так, легко, касаться меня. — Ты тоже можешь, — отвечаю просто. Не улыбаюсь. Ладонь прижата к его виску. Держу и волосы, и голову, и всего его уже — держу. — Так скажешь? Кевину? — покачивается, словно теряет опору под ногами. И я наконец киваю. — Ладно. Но если он ответит «нет», на этом всё и закончится. Ты забудешь о нём. Он закрывает глаза. Упирается лбом в основание моей ладони. И я уже собираюсь встать, чтобы подхватить его за плечи и вернуть в кресло, как громкий голос врывается в нашу очередную недвусмысленную идиллию. — И что это вы делаете, мальчики? Тирел. Ну всё. Поговорили. До грёбаной видеозаписи так и не дошли. Люк выпрямляется. Встаёт во весь рост. Тирел разводит руки в стороны, раскрывает объятия, смотрит с нескрываемой нежностью. — Ну, иди, — запинается, — иди ко мне. Люк выдвигается из-за стола, и Тирел, неловко шагнув вперед, прижимает его к себе. Обхватывает за плечи, правой гладит выступающие лопатки, левой перебирает волосы на затылке. — Как же ты похудел, — бормочет внезапно охрипшим голосом, — как же ты… — смаргивает выступившие на глазах слёзы. — Люк… Люк… Люк прижимается к нему, трётся лбом о гладко выбритую щеку, смыкает ладони на его спине. За соседний столик, чуть в стороне от ниши, где мы сидели, подсаживаются Кристиан и ещё трое улыбающихся парней. Ну вот, личная охрана подъехала. Я смотрю в их счастливые лица и злюсь. Какого хера, блять? Что с ним могло случится здесь, в «Лососе», рядом со мной? Тоже встаю на ноги. — Не обязательно было переться сюда, Тирел, — говорю. — Я бы привёз его сам. Пьяная компания, что все это время ни разу не обратила на нас внимания, с появлением Тирела подобралась и отставила стаканы. Теперь они все пялятся в нашу сторону и, кажется, трезвеют на глазах. Тирел отстраняет Люка от себя, ласково гладит по щеке. — Индейка готова. Стол накрыт. Простыни поменяли. Пора домой. — Простыни? — Люк удивлённо вскидывает бровь. — Да, простыни. Пейн заявил, что хочет белые. На твоей кровати. И две подушки. Люк прыскает, но не смеётся. Как-то умудряется сдержаться. — А что? — я прищуриваюсь. Ровно так, как любит Гай. Нагло и совершенно по-блядски. — Нормальное человеческое желание. Скажи ему, Люк. — Ага. Типа тоска по невинности. Или прощание с ней. — Мы давно попрощались, — усмехаюсь. Он хлопает меня по плечу. — Поехали. Дома закончим. В спальне, — кивает Кристиану и своим парням. Они поднимаются на ноги. — У меня байк на заднем дворе, — замечаю зачем-то. Люк пожимает плечами. — Завтра заберёшь. Не в первый раз же. Мы грузимся в две чёрных, как сама ночь, машины. За рулем одной Тирел, в другой — Кристиан. Мы, конечно, с Тирелом. Забираемся на заднее сиденье. На переднем парень из охраны, Макс. Так и не убрал счастливую лыбу с лица, смотрит в зеркало заднего вида, пожирает Люка глазами. Тот забрасывает руку мне на плечо, притягивает к себе и откидывается на спинку сиденья. Машина трогается с места, медленно выезжает из узкого переулка. Кристиан — за нами. — Как Хантер? — спрашивает Люк, глядя в затылок Тирела. Тот бросает взгляд в зеркало. — Ждёт. Будь с ним помягче, Люк. Он всё-таки ради тебя прилетел. Для него это было не просто. И… он до последнего думал, что мы справимся сами. Понимаешь? Он не прилетел сразу только потому, что надеялся на нас, а не потому что тебя не любит. — Угу, — фыркает Люк. — Любит. Само собой. Я кладу ладонь поверх его руки, что сжимает моё плечо. Поглаживаю пальцы. Дальше мы едем молча. Я думаю, что никто и ничто в этом мире не заставит меня Хантеру доверять. Как и поверить, что Люк дорог ему просто так. Без Востока, который кормит весь его остров где-то там, в океане, далеко за Архипелагами. Держу пари, что даже не один остров кормит. Не удивлюсь, если Хантер за эти восемь лет создал свою островную империю. Так что не надо тут про любовь. Очень хочу, чтобы Люк тоже держал это в голове. И тоже не доверял. К дому мы подъезжаем со стороны стоянки, сворачиваем не доезжая главных ворот, обходим обнесенный высоким забором сад. На парковке, кроме домашних машин, я вижу еще и две чужих. — Чьи это? — спрашиваю Тирела. — Аренда. Хантер взял. Он не один прилетел. Ясно. Значит, на самом деле всерьёз подготовился. Бросаю взгляд на Люка. Он равнодушен и отстранён. Как будто вообще не слышит Тирела. Слышит, само собой. На улице уже темно. Стоянку освещает фонарь над воротами крытого ангара для автомобилей да окна стоящего в стороне дома. Все три этажа. В каждом окне — свет. Такие дома обычно рисуют на новогодних открытках. Яркие, тёплые, живые. Я вспоминаю, как приехал сюда три дня назад. Как пустынно здесь было. Люк тоже смотрит. Стоит пару мгновений, вскинув подбородок и закусив губу, а потом делает шаг. И ещё один. Я остаюсь на месте. Запрокидываю голову. Ночное небо распахивается надо мной мириадами мерцающих звёзд. Словно белой крупой засыпало. Над предзимним Ньютауном, затянутым дождевыми тучами, такое редко увидишь. — Люк, — окликаю я. Он останавливается и оборачивается. — Смотри. Поднимаю руку и показываю вверх. Он застывает. Кажется, даже перестаёт дышать. Я подхожу и встаю рядом. Он смотрит в небо. — Знаешь, — говорит тихо, так чтобы слышал только я. Потому что и его парни, и даже Тирел, остановились тоже. И тоже подняли головы. — Я, кажется, ни разу на них не смотрел. После той ночи. Без тебя они утратили для меня интерес. Без тебя ни одна из них нихуя не значила. — Значит, — тоже тихо, почти шепотом, — я смотрел за нас обоих. — Ну всё, всё, мальчики, — обрывает нас Тирел. — Там ужин стынет. Вперёд! Мы переступаем порог, и на нас тут же обрушивается нестройный гул мужских голосов из гостиной, и звонкий женский смех оттуда же, звон бокалов, какая-то весёлая музыка фоном. Люк вздрагивает и инстинктивно делает шаг назад. Да только натыкается на Кристиана, вставшего за его спиной. Нет. Сбежать уже не получится. — Эй, народ! — гремит Тирел, скидывая ботинки. — Мы дома! Мы. Дома. Кто-то выключает музыку. Голоса стихают. И в повисшей сразу и во всём доме тишине раздаётся лёгкий топот женских ног. Дениз, в красном платье с открытыми плечами, вылетает из распахнувшихся на всю ширину дверей. Шорох воздушных юбок, облаком взлетающих вокруг неё, распахнутый взгляд широко посаженных глаз, острые каблуки. Она раскидывает руки и виснет на шее Люка. Отрывает пятки от пола, взмахивает ногами и ему не остаётся ничего, кроме как подхватить её за талию и удержать на весу. Она отклоняет голову, встряхивает каштановыми кудрями и звонко целует его сначала в одну, потом в другую щеку. И только после этого упирается ногами в пол. Отклоняется чуть чуть. Кладёт руки ему на плечи и внимательно всматривается в лицо, в раскрытые глаза, в подрагивающие уголки губ. — Мальчик мой, — растягивает певуче и нежно. — Мальчик мой! Целый. Всё в порядке. — И отстраняется всем телом, отступает в сторону. Улыбается мне. Подмигивает и шагает навстречу. Я обнимаю её. Вдыхаю тонкий цитрусовый запах волос, неловко касаюсь ладонью обнажённых плеч. «Привет, — шепчу. — Где ты была?» «Уезжала, — приподнимается на носки, почти касаясь губами мочки уха. — К океану. Толку от меня здесь всё равно не было. Плакала там». — Только не говори, что не рад меня видеть, — доносится до меня грубоватый голос Хантера. Я смотрю поверх плеча Дениз. Хантер обнимает Люка. Тот не двигается. Руки опущены. Хантер хлопает его по плечу и отступает. За его спиной, среди парней Люка, я замечаю двоих смутно знакомых мужиков, словно я сталкивался с ними когда-то давно и уже успел позабыть. Это те, с кем прилетел Хантер, догадываюсь. Его свита. Наверняка бывшие трибуны, как и он сам. Из старого городского совета, соратники ещё по временам Передела. Оба коротко подстрижены, у обоих седина на висках, и, в отличие от шёлковой белой рубашки Хантера, строгие деловые костюмы. Чёрные. Несмотря на то, что у нас тут семейный праздник. Может, перед одним из них я сам когда-то отчитывался за свои действия здесь, на Востоке. Присматриваюсь. И кажется, даже начинаю узнавать. — Это Кейдж и Лойс, — Хантер словно догадывается, о чём я думаю. — Люк, Пейн, вы когда-то были знакомы. Через меня. Мы прилетели вместе. Считайте их гостями нашего дома. Нашего? Я хмурюсь. Заебись, блять. Ладно хоть не сказал «моего». — И давайте, давайте уже к столу! — Хантер разворачивается и устремляется в гостиную. Манит за собой. Кейдж и Лойс идут следом. Дениз касается моего плеча кончиками пальцев, взмахивает юбками и подхватывает под руку Тирела. Тянет его за собой. А Люка наконец-то обступают его парни. Стискивают в объятиях, передают друг другу, нарушают все установленные правила, плюют на границы и красные линии, хохочут, говорят что-то наперебой. Он отвечает, сначала коротко, потом путаясь в словах, потом начинает хохотать сам, сам обнимает их, сам за них цепляется. Я думаю, что те, кто был с ним в доках, всё ещё сидят. Краем сознания вспоминаю Дэйчи, который тоже хрен знает где и как. Но тут же забываю об этом. Слишком много радости вокруг, плещется, обдаёт брызгами, обжигает лёгкие, подкатывает к глазам слезами. Отхожу в сторону, прислоняюсь спиной к стене и, пока они все не могут оторваться друг друга, включаю смартфон. Десять вечера почти. Штук двадцать сообщений от Итачи. Пролистываю, не читая. Завтра разберусь. Канал с Какаши пустой. Наверное, всё-таки решил не трогать меня сегодня. Напрягаюсь слегка. Но одёргиваю себя. Сам же попросил не звонить. Кидаю трубку в карман. Слышу голос Люка. — Ну всё, всё, парни, бухло ждёт, расслабляемся сегодня. Взбудораженная счастливая компания вваливается в двери гостиной. Мы входим последними. На пороге Люк придерживает меня за локоть. — Не пей, — произносит одними губами. — Я тоже. Не буду. Я молча киваю ему. Народ двигает стулья, занимает свободные места. Хантер уже возвышается в центре. Ножку стула подкрутил что ли, чтобы выше других казаться? По левую руку от него Кейджи и Лойс, дальше Дениз и Тирел, люди из охраны дома. Хантер машет Люку. Указывает на место рядом с собой справа. Люк усмехается, но садится. Я опускаюсь рядом. За мной размещаются парни Люка. Тирел разливает вино в пустые бокалы. У многих уже налито. Они начали без нас. Тоже нормально. А чего ждать-то? Хантер поднимает бокал. Ждёт, пока голоса за столом стихнут. — У меня, конечно же, есть тост, друзья. И знаете, я хотел начать его со слов: «Давайте выпьем за моего мальчика», но… передумал. Не за мальчика я хочу пить сегодня. Я хочу пить за Лидера, которого мы вернули. Знаю, что эти долгие месяцы в заключении не прошли для него даром. Знаю, что тюрьма его изменила. И верю в силу этих изменений. Верю в его силу. Поэтому и пью не столько за его возвращение, сколько за перемены, которые за ним последуют. И за рождение нового Востока. Вот за это. За Люка и за Новый Восток! Он разворачивается и смотрит Люку в лицо. «Давай!». Они чокаются, и над столом тут же повисает перезвон бокалов, раздаётся смех Дениз, нарастает гул голосов. Люк делает глоток и отставляет бокал. — Что ты имеешь в виду, когда говоришь «Новый Восток»? Хантер подхватывает с тарелки шпажку с оливками и сыром. — А ты хочешь оставить всё по-старому? Ничего не меняя? — отвечает вопросом на вопросом. — Хочешь по-прежнему называть себя негласным лидером? Сидеть в тени? Принимать решения, сверяясь с Грегом, подстраиваться под законы, что пишет Городской совет, которым управляет Корпорация, который и есть Корпорация? Хочешь, чтобы их чёрные патрули ходили по нашим улицам? Винтили наших людей? Увозили в неизвестном направлении… пытали… в камерах? — замолкает резко. Прикладывается к бокалу с вином. Люк не меняется в лице. — Нет, — говорит. — Не хочу. Но пока я сидел, мы только этим и занимались. Убеждали их, что Восток не больше чем префектура Запада. Что никаких лидеров здесь нет, Совета нет, есть разве что Грег и местные зарвавшиеся копы, безвластие и вытекающая из него преступность. — И что? — Хантер ухмыляется. — Мало ли в чём вы их убеждали, идиотов. Они тебя отпустили. Ты свободен. Можешь, конечно, поджать хвост и дёрнуть на острова, у меня там для тебя подготовлено тёплое место, кстати. А можешь встать во весь рост и сказать: «Ну что, ублюдки, проебали? Так вот знайте теперь, с кем имели, имеете и будете иметь дело». Тебе решать, сынок. — Я уже всё решил, — Люк выпрямляет плечи. — Я хочу абсолютную автономию Востока. Вплоть до бетонной стены на границах наших районов и блокпостов на земле и в метро. И чтобы они там знали моё имя. Знали, что пока я здесь, каждый их шаг в нашу сторону должен быть согласован со мной. Каждый, блять, шаг. Каждое, даже самое незначительное движение, — переводит дыхание. — Если у тебя есть инструменты и рычаги, чтобы ускорить процесс, оставайся и дай мне ими воспользоваться. Если нет — забирай своих людей и проваливай. Я не назову тебя «папой», не прижмусь к твоему плечу и не стану делиться сокровенным. У нас чисто деловые отношения. Были. Есть. Если хочешь, будут. Всё. Хантер жмурится. Трёт переносицу пальцем. — Примерно это я и хотел услышать, — отвечает, понизив голос. — И рычаги у меня есть. И план есть. И ты. Тоже есть. Уж не знаю, как твоему адвокату удалось тебя вытащить… и очень жалею, что процесс был закрытым, хотел бы я поприсутствовать, чтобы посмотреть на их лица, когда они снимали с тебя наручники… — Лица как лица, — обрывает его Люк. — Злые и разочарованные. Напуганные слегка. Алваро профессионал. Вот и весь его секрет, Хантер. Он умеет делать свою работу. Я надеюсь, ты тоже умеешь. И давай не будем об этом больше. Пей. У нас тут праздник всё-таки. О делах поговорим завтра. Сам доливает бокал и протягивает Хантеру. Тот вскидывает руку. «Ещё один тост, друзья!». И снова говорит про Люка, про то, что нас всех ждут большие дела, про возвращение из западных тюрем всех, кто ещё сидит, про Восток, который больше не нагнёт никто. Я почти не слушаю. Хотя замечаю восторженные возгласы за столом после той или иной фразы. Я думаю, какую роль новый Передел может сыграть в нашем противостоянии с НАНО. Будет ли нам на руку? Не усложнит ли и без того непростую ситуацию? Думаю, как много мне надо рассказать Люку. И показать. Тону в своих мыслях. Народ гремит бокалами, сыплет шутками, Тирел приобнимает за талию Дениз, что-то шепчет ей на ухо, в ответ она закатывает глаза. Кто-то включает музыку. Люди начинают подниматься из-за стола, перемещаться с места на место, выходить на балкон с сигаретами и возвращаться назад. В какой-то момент Хантер тянет Дениз танцевать. Она смеётся, расслаблено и беззаботно, держит руки на его плечах, но я замечаю и её внимательный взгляд, и напряжённый, несмотря на смех, подбородок. Нет, она не доверяет. Да и не доверяла никогда. Можно ли вообще доверять человеку, который перепоручает тебе собственного ребёнка, отказываясь в открытую назвать себя его отцом? Чего ему было бояться тогда, Хантеру? С его-то положением. Люк тоже отходит от стола, разговаривает о чём-то со своей поддавшей хохочущей охраной. Парни выглядят сейчас как обычный уличный сброд. Словно разом растеряли и наработанную годами выдержку, и боевые навыки. Держатся друг за друга, отхлёбывают шампанское прямо из бутылок, и чем чаще отхлёбывают, тем быстрее теряют ориентиры. Ну конечно. У них же вечный сухой закон. Их с одного бокала должно вынести, а они бутылками херачат. Я улыбаюсь. Люк явно хочет, чтобы через пару часов все тут лежали, ну или ползали. И не помнили, зачем собрались. Не помнили и не трогали нас. До самого утра. Вибрирующий в кармане телефон отвлекает меня от размышлений. По-прежнему занимающий своё место Хантер теперь обнимает за плечи подсевшего к нему Тирела, упирается лбом в его лоб, что-то настойчиво объясняет. На меня не обращают внимания оба. Я вытаскиваю трубку. Какаши. Встаю из-за стола и выдвигаюсь в прихожую, усаживаюсь на ступеньках ведущей на второй этаж лестницы и принимаю звонок. — Пейн? Хорошо, что взял. Я начал думать, что не ответишь. Улыбаюсь. Вслушиваюсь в его встревоженный голос. — Ты как? Что там с семейным ужином? — Люк на свободе. Дома, — отвечаю и чувствую, как дрожат голосовые связки. — Я с ним. Останусь до утра. И наверняка просплю завтрашний сеанс с Лурком. — Это обязательно? — уточняет сэмпай. — Оставаться? Да! Да, блять! Меня как будто ведёт в разные стороны, словно в венах не кровь, а шипящее шампанское. Покалывает кончики пальцев, кожу губ, пенится в каждой поре. Кажется, я только сейчас, на этой лестнице, разговаривая с Какаши, окончательно осознаю, что всё получилось — Люк на самом деле дома. И перемены, большие перемены, уже на пороге. — Обязательно, — говорю. — Это моя ночь, сэмпай. Я даже пить не стал ради неё. — Интересно, — усмехается он, — что ты имеешь в виду. Я вздрагиваю. Блять. Вот только этого мне сейчас не хватало. Разбудить в нём ревность прущей из меня радостью. Что я ляпнул? Реально, что сказать-то хотел? — Эй, — спрашиваю осторожно, — ты же не подумал… не подумал ведь? Он вздыхает. — Я дико ревновал тебя к Итачи, когда думал о вас. Ещё в самом начале. А сегодня вспомнил, как ты нашёл записку Леви. С угрозами. Вспомнил, как пришёл к тебе тогда, и ты попросил у меня доступ в Сеть, чтобы написать Люку. Вспомнил, что ты предлагал взамен. — Блять, сэмпай, — я прикусываю губу. — Может, я не туда ревновал? Не в ту сторону? — голос вздрагивает и затихает. Мы оба молчим. Ну не может же быть. Не сейчас. Не сегодня. — Слушай, — я наконец открываю рот. — Мне правда есть что тебе рассказать. Много чего. И я расскажу. Обязательно. Только, пожалуйста, доверяй мне. Только не думай, что я могу… И не считай меня блядью. Я был конченый тогда. Гай прав, я был конченый. И в отчаянии. И у меня не было ничего другого, что я бы мог дать взамен. Поэтому я предложил это. И я бы хотел как-то всё объяснить, но не знаю, как. — Ты не был конченым, Пейн. Дело не в этом. Представь, что всё происходит снова. Сейчас. И у тебя опять ничего нет. Ты предложил бы? Я закрываю глаза. Сглатываю. Блять. Надо же было вот так всё испортить. Просто. Всё. Испортить. — Предложил бы, — упираюсь лбом в колени. — Предложил бы! — ору. — Я же пообещал, что всё расскажу! Я попросил доверять! Я тебя попросил! Какого хера ты… — захлёбываюсь собственной слюной, закашливаюсь, сгибаюсь пополам. — Люк нужен мне. Нам всем. Нужен. — Тише, — говорит он. — Тише, Пейн. Я разве в чём-то тебя упрекнул? — А разве нет? — я леденею. — Разве, блять, нет? — Нет. Просто уточнил кое-что. Всё в порядке. Я тебе доверяю. И люблю тебя. Слышишь? Я тебя люблю. — Слышу, — упираюсь рукой в лестничную ступеньку. Смотрю в пол. — Ну вот и всё. Иди. Эта ночь твоя. Я позвоню завтра. Я открываю рот. Я готов произнести это прямо сейчас, нарушить данное себе обещание, послать всё к хуям и сказать… Но в трубке раздаются гудки. Он отключился. Я вскакиваю на ноги и чуть не валюсь обратно, спиной на ступеньки. Свалился бы, не поймай Люк меня за край футболки. Люк. Он стоял надо мной всё это время, опёршись о перила. Слышал весь разговор. Да ебучий, блять, случай! — Какого хера? — закипаю, восстанавливая равновесие. — Какого хера ты подкрадываешься вот так? — Что ты ему предложил? — спрашивает он, с любопытством рассматривая меня. — И мог бы предложить снова? Я молчу. Молчу и сверлю его взглядом. Догадайся, блять, сам. Посмотри на меня и догадайся. Он приподнимает бровь и присвистывает. — Серьёзно? Да ты ебанутый, — заключает и лыбится. Расцветает на глазах. — И что взамен? Что ты хотел взамен? — Отправить сообщение. Тебе. — Сообщение? — он смотрит на меня как на конченого психа. — Ну да. Узнал, что Леви хочет сдать тебя западным копам. И хотел предупредить. Впрочем, поздно. Тебя уже взяли. Накануне. — Пиздец, — ёмко подытоживает он, и я киваю. Ага. Пиздец. — Пошли в сад, — ловит меня за локоть и тянет за собой. — Там, — показывает в сторону гостиной, — все уже в дерьмо. Я сказал Хантеру, что мы с тобой их покинем. — А он что? — Расплылся в улыбке. Как я пару минут назад, когда осознал, как много для тебя значу. Только он по-другому поводу. Держу пари, представил нас голыми, на белых простынях, которые сам же и застелил, в объятиях друг друга. Сука. «Хватит тискаться, мальчики!» Помнишь? — Помню, — усмехаюсь. Он бросает на меня косой взгляд. Кивает. — Не повезло с родителем. — Бывает, — отзываюсь. Он смеётся. Мы выходим на крыльцо, сбегаем по ступенькам в мокрую траву, огибаем дом и он показывает на отдельный вход в правое крыло. — Помнишь, что там? — спрашивает. — Конечно, — хмурюсь. — Сто раз заходил. Рабочая зона. Твои хакеры. — Ну, мои — это с натяжкой сказано, — улыбается хитро, почти по-лисьи. — Сейчас там никого нет. Но есть десять пашущих суперпанелей с Архипелагов. И много места, чтобы разместить не только «моих» хакеров. «Моих-то» и наберется три человека. Это место изначально предназначалось тебе. И как-то так и осталось… неосвоенным. — Ты предлагаешь мне… — Да. Базу здесь. Вместо разгромленного и слитого офиса. В конце концов, так ведь и должно было быть, — он пожимает плечами. И тянет меня дальше, вглубь сада. — Я попросил Дениз отнести туда шампанское. И сыр. Давай попробуем не разговаривать, когда придём. Мне кажется, мы перебрали сегодня… со словами. — Если получится, — шепчу я. — Попробуем. Мы углубляемся в сад по узкой едва заметной дорожке, присыпанной песком и щебенкой, и я наконец догадываюсь, куда именно. Вообще-то это место Дениз. Я не раз находил её здесь, когда Люк собирал в доме своих людей, чтобы обсудить очередные неотложные дела, и мне приходилось присутствовать на этих встречах. Она не любила такие собрания. Не хотела соприкасаться с ними. Она видела будущее Люка другим и боролась за него всю нашу юность. Жестоко боролась. Часто перегибала палку. Как могла, противостояла Хантеру, но не справилась. И кажется, до сих пор жалела об этом. Плакала у океана. В просвете между деревьями мелькает освещённая уличным фонарём площадка. Мы выходим к ней, и я с жадностью озираюсь по сторонам. Соскучился по этому месту. По его нездешней, потусторонней атмосфере. По скрипу огромных качелей, закрепленных на железной перекладине между двумя вековыми липами. Плетёная из толстых верёвок и ивовых прутьев корзина-гамак устроена так, что можно сесть, свесив ноги, а можно лечь, вытянувшись во весь рост, — она подстроится под любое положение тела и в любом будет удобно. Чуть поодаль виднеется скамья и небольшой столик. Сейчас там пусто. Зато на земле возле качелей стоит поднос, на нем тарелка с нарезанным кубиками сыром и две бутылки шампанского. Люк подхватывает одну из них, выкручивает пробку, и она с хлопком отлетает куда-то вверх. Горлышко дымится. Люк едва заметно улыбается и усаживается на качели. Кивком головы указывает мне на место рядом. Я падаю, качели скрипят и взлетают над землёй. Он подхватывает мои ноги и укладывает на свои колени. Я заваливаюсь на спину, откидываю голову на плетёный бортик гамака, и усыпанное белой крупой небо падает на меня сверху. Сбросившие листву ветви лип расчерчивают его черными линиями, но смотреть не мешают. Звёзд слишком много, они заливают меня призрачным светом, пылью оседают на коже, забиваются в поры, всасываются внутрь и с кровью разносятся по всему телу, проникают в самые тёмные его закоулки, в самые глухие тупики. Люк тоже укладывается лицом вверх, водит ладонью по моей ноге, тянет шампанское из горла. Протягивает бутылку мне. Я припадаю к ней ртом, продолжая смотреть вверх. — А помнишь, мы стояли с тобой на крыше высотки на пересечении 20-й и 22-й? — спрашиваю. — Помню. — А чердак в том, переулке, где сейчас «Лосось»? — И его тоже. — А старый пирс… — Пейн, я всё помню. — А я, кажется, забыл. И как будто только сейчас вспоминаю, — передаю ему шампанское. Дышу звёздной пылью. Каждый вдох — ещё одно воспоминание. Ещё одна заполненная пустота внутри. Ещё одна вспышка света. Ещё один рассосавшийся тромб, образовавшийся во мне после встречи с другой реальностью. Реальностью Нагато, Акацуки, чёрных плащей в красных облаках и сжимающих лоб протекторов. Небо заливает меня иной памятью. Здешней. Земной. Моей. Небо заливает меня Люком и словно выталкивает всё остальное. — А помнишь, — снова спрашиваю я, — как родители Конан вернули меня в приют? — Помню, — он протягивает мне бутылку, и я делаю ещё несколько глотков. — И моих последних опекунов, — продолжаю. — Тех, что забрали меня, и привезли сюда, на Восток. Помнишь, как ты начал ездить ко мне? Сначала не часто. Потом через день. А после и вовсе не возвращался домой неделями. — Да, — я не вижу его лица, но по голосу чувствую, что он улыбается. — Дениз сходила с ума и швыряла в меня тарелками, когда я объявлялся дома. Однажды попала и разбила висок. Мне даже швы накладывали. — Твой Восток… — шепчу я, — Люк, он ведь тогда и начался. Помнишь? — Конечно. Я тогда считал, что тебе невъебенно повезло с этой твоей последней «семьёй». Ты ведь не искал уже маму и папу, а они не искали ребёнка. Ты хотел свободы, они — денег на бухло и наркоту. Город исправно платил им за твоё содержание, они исправно гробили свою жизнь, ты мог делать, что вздумается. Не ходить в школу. Забивать на оценки. Гулять до рассвета. Не ночевать дома. Или ночевать, притащив с собой кого попало. — Я таскал только тебя, — улыбаюсь, возвращаю бутылку ему. — Я и был кто попало, — он смеётся. — Хотя Дениз, конечно, называла кем попало тебя. Восток действительно начался тогда. Да ты сам и был им, Востоком. Я через тебя только его и впитывал. Через тебя, Пейн. Я вдыхаю звёздную пыль. — Знаешь, — говорю тихо, — я ведь хочу это всё оставить. Нет, не хочу даже, я решил уже, что оставлю. Есть большие дела с Корпорацией. А после… когда закончим, я вернусь на Побережье. — Шутишь? — он приподнимается и сжимает мою лодыжку. Прямо поверх плёнки, под которой ещё заживает выбитая три дня назад спираль. — Нет. Ты же видел океан. Я не представляю, как можно жить без него. Да и не только без него. Я пробыл в Посёлке довольно долго. Там всё иначе. Так, как мне бы хотелось. Он щурится. — А этот твой сэмпай… он что, ради тебя не может переехать сам? Ему — слабо? Я приподнимаюсь тоже. Ловлю острый прищур его глаз. Мгновение — и плеснёт ядом. — Ему не слабо, — отвечаю ровно. — Да он хоть завтра готов. Только я не хочу тащить его сюда. Он и Восток — слишком несовместимые вещи. От слова совсем. И я не хочу ломать его этим. Не хочу, чтобы он становился другим здесь. К тому же я ведь сказал — мне нравится там. Это не значит, что я не люблю город. Не значит, что оставляю Восток. Да я и не могу его оставить, — поднимаю руки и рассматриваю свои ладони. — Он прямо сейчас течёт по моим венам. Я наполнен им от кончиков ногтей и до самых пяток. Так что… я скорее забираю его с собой, чем оставляю здесь. — Ладно, — он снова откидывается на бортик гамака. — Значит, мне придётся мотаться на Побережье. Раз в неделю. Потому что я-то не могу всё бросить. Но и без тебя тоже. Не хочу. Особенно сейчас. После того, как ты снова стал моим. Я вздрагиваю. — Ты же не… не можешь же любить меня, как раньше? Нет ведь? — спрашиваю тревожно. Он поглаживает меня по ноге. — Это ещё почему? Почему не могу, бельчонок? Я захлёбываюсь звёздами. Ловлю воздух ртом. — Да не бойся ты, — он смеётся, звонко и беззаботно. — Я отлично могу любить тебя как раньше. Я и люблю тебя так. Слышишь? Так же, как восемь, десять, тринадцать лет назад. С одной лишь маленькой разницей. Всё это время я думал, что не могу полюбить никого другого. Никого, кроме тебя. А теперь… теперь я как будто знаю, что могу. Могу и кого-то ещё. Кого-то, кто не будет тобой. Понимаешь? Нет. Я нихуя не понимаю. И от следующего вопроса у меня мучительно сосёт под ложечкой. Но я должен спросить. — Но… мы же не можем… я не могу… как… — путаюсь и теряюсь в словах. Да что, блять, за косноязычие такое? — Ты про секс? — я слышу насмешку в вопросе и нервно сглатываю. Его рука всё еще лежит поверх моей лодыжки, всё ещё поглаживает её, и, клянусь, я не хочу, чтобы он прекращал это делать. — Я любил тебя с пятнадцати лет. С пятнадцати лет, бельчонок. А трахнул только в двадцать один. Трахнул и пиздец как пожалел об этом. Восемь лет, сука, жалел. И мечтал отмотать время назад. Тупо отмотать время назад и сдержаться той ночью. Отставить бутылку. Не подносить к твоему рту. Ничего с тобой не делать. Просто заснуть рядом, как засыпал стопятьсот раз до этого. Так что… Думаю, мы с тобой в принципе не про секс. Вообще про другое. Хочешь этого своего сэмпая? Кайфуешь от него? Ок. Только имей в виду, если он сделает что-то не так, что-то, чего ты не захочешь, что-то, от чего тебе будет больно… если только попробует сделать… Я оторву ему голову. Серьёзно. Так и передай. Я выдыхаю. Выдыхаю и расслабляюсь. Где-то внутри меня всё ещё есть тёмные узелки. Не один, и не два даже. Больше. Снова смотрю в небо. Развязывай, думаю. Развязывай и их тоже. — Эй, — он издаёт что-то вроде смешка. — Пейн. Ты ведь не подумал сейчас, что я отшил тебя раз и навсегда? Нет, если подумал. Я не отшивал. Захочешь — скажи. Я же помню, как кайфово нам было той ночью. Уверен, что и ты помнишь. Мы можем повторить в любое время. Я отзываюсь таким же коротким смешком. — Даже если в этот момент у тебя кто-то будет? Кто-то ещё, кроме меня, кого ты тоже сможешь любить? — Конечно. Меня не ебут другие, когда речь идёт о тебе. И неважно, люблю я этих других или нет. Нет. Я всё равно не понимаю. Впрочем, и не хочу понимать. Я дышу звёздной пылью. Просто лежу и дышу звёздной пылью. Впускаю её в себя, пока во мне ещё есть для неё место. Люк водит пальцем поверх плёнки на моей лодыжке. Не знаю, как это у него получается, но он практически повторяет выбитый на коже узор. Хотя и не видит его. Хотя и смотрит, как я, — в небо. — Что там? — спрашивает. — Под плёнкой. — Завёрнутый в спираль лист. Знак Конохи, — морщусь от того, что сказал. — Посёлка то есть. На Побережье. Какаши и остальных. — Ещё один якорь, — снова лёгкий смешок. — Я, кажется, понял, зачем они тебе. — И… зачем? — Да просто же, — улыбается. — Чтобы оставаться здесь. Не отлетать к хуям, как было с Итачи. Мне хочется кивнуть, но шевелить головой лень. Вообще лень шевелиться. Я тяжёлый, как сама земля, и лёгкий, как самые воздушные облака, одновременно. Целый. Наполненный до краёв. Собой. Им. Городом и Миром. — Я познакомлю тебя завтра. С Итачи и остальными. Они покажут кое-что. Кое-что такое, во что ни я, ни ты никогда бы не поверили. Потому что… Ну, так не бывает. Но есть. Не хочу рассказывать. Долго и сложно. Сам поймёшь, когда увидишь. Главное, что тебе надо знать… Я тоже мог бы, как они. Но не хочу. И не буду. И якоря… они для этого только. Чтобы меня удержать. И ты — самый крепкий из всех. — Большая честь, видимо, для меня, — насмешливо отзывается он. — Угу, — подтверждаю. — Огромная. — И прикрываю тяжёлые веки. Сон наваливается со всех сторон, Люк раскачивает качели, я глотаю звёзды и начинаю медленно проваливаться в темноту. Так хорошо и спокойно мне, кажется, не было ещё никогда… Постучать бы по дереву, чтобы не спугнуть… не разрушить… не сломать и больше не надломиться внутри. Постучать бы… Я пытаюсь протянуть ладонь и коснуться ствола раскинувшейся надо мной липы, но рука падает на полпути. Жмусь щекой к бортику гамака и не пытаюсь уже ничего. Ничего не пытаюсь до тех пор, пока он не склоняется надо мной. — Пейн, — голос пробивается ко мне сквозь вату в ушах. — Пейн. Его палец касается моего виска, скользит вниз и замирает. Я знаю где. Знаю и улыбаюсь сонно, чтобы он мог её почувствовать. Мою грёбаную ямочку. Точку непокоя для всех, кто хоть раз умудрился её заметить и придержать взглядом дольше минуты. Всё, блять, пропали пацаны и девчонки. Ебучая древняя магия, не иначе. — Пейн, — он отводит руку и трясёт меня за плечи. — А ну вставай. Пошли. — Куда? — я пытаюсь отмахнуться от него. — Домой. В душ и спать. Белые простыни. Все дела. — Иди, — отзываюсь вяло. — Я и здесь могу. — Нет, не можешь, — он сажает меня и хлопает ладонью по щеке. Я мотаю головой. Сбрасываю остатки не распробованного толком сна. — Ты знаешь, каким отвратительным можешь быть? — спрашиваю. — Ещё бы, — охотно соглашается он. — Все знают. И я тоже. Пойдём. В дом мы заходим с центрального входа, хотя я и предлагал через правое крыло. Я несу вторую, так и не открытую бутылку шампанского, Люк — тарелку с сыром. Из гостиной всё ещё доносятся пьяные голоса. Но к нам никто не выходит. Зря я волновался. Мы не спеша поднимаемся по широким ступенькам на второй этаж, некоторые двери здесь приоткрыты, и за ними тоже кто-то негромко разговаривает. Минуем его и наконец ступаем в слабо освещенные коридоры третьего. Здесь тихо. Это этаж Люка. Весь — его. Он тянет меня к прикрытым дверям спальни, толкает их ногой. В комнате горит свет, я замираю в шаге от порога и оглядываюсь по сторонам. Белые стены, чёрные шторы на окнах, чёрный ковер с коротким ворсом на полу, чёрный плед на кровати. Чем-то напоминает нашу с Конан спальню, те же минимализм и контрастные тона, от которых я прусь сам. Только на противоположной от кровати стене внушительных размеров триптих с мрачными видами Восточного Ньютауна. Залитые дождём серые высотки, мокрые аллеи облетевших бульваров и кленовые листья — красными пятнами в серых лужах на мостовой. Почти монохромная гамма, если без этих, режущих глаз пятен. — И… тебе нравится на это смотреть? — спрашиваю, разглядывая заключенные в металлические рамки холсты. — Очень, — отзывается он, стаскивая водолазку через голову и отбрасывая на небольшой белый стеллаж в углу. — Хотя… думаю, можно разбавить. Чем-нибудь небесно-звёздным. Как считаешь? — Могу даже художника подогнать. Своего, — предлагаю поспешно, пока он не передумал. — Ок. Подгони, — он открывает шкаф. Роется на полках. Швыряет мне махровое белое полотенце, футболку и домашние шорты. — Бельё, насколько я помню, не надо? — Пять баллов твоей памяти, — я ловлю вещи на лету. — На этаже две душевых. Помнишь же? Иди. Не будем терять время, — и снова отворачивается к шкафу. Я смотрю ему в спину. Замечаю несколько свежих шрамов — один под правой лопаткой и два над линией поясницы. Неровные рваные края. Зажившие уже, но отчётливо видимые на бледной коже. Он бросает взгляд через плечо. — Что? Я отрицательно мотаю головой и пячусь к порогу. Под душем стою не долго. Не чувствую себя ни потным, ни тем более грязным. Наоборот. Как будто ни пылинки на мне. Кристальная чистота. Внутри и снаружи. Так себя ощущаю. Забираюсь в его шорты. Натягиваю футболку. Трясу мокрыми волосами и выхожу в коридор. По пути прислушиваюсь к шуму воды во второй душевой. Он, похоже, чувствует себя совсем иначе. Вернувшись в спальню, первым делом стягиваю чёрный плед с кровати. Присвистываю. Любуюсь белым шёлком простыней. Всё сделали, как я и просил. Молодцы. Присаживаюсь на край и рассматриваю вещи на прикроватной тумбе. Кольт. Куда ж без него? Рукоятка ножа, скрытого в кожаном чехле. Впрочем, я знаю, как выглядит остро заточенное лезвие с тонким желобком по краю, и в деле видел не раз. Чёрная, оплавленная свеча в высоком витом подсвечнике. Кастет. Парочка книг в твёрдых обложках. Тянусь было к ним и замираю, заметив небольшую фотографию в простой деревянной рамке. Подхватываю её и сжимаю в руках. Двое мальчишек на спортивной площадке. Сетка и футбольное поле позади. Моё довольное смеющееся лицо. Его взгляд, обнимающий меня. Всего, с головы до ног. Словно не смотрит, а держит надо мной купол. И я под ним. Ребёнок, защищённый со всех сторон. Мокрая от пота футболка липнет к обожжённым солнцем плечам. Его рука лежит поверх. Я чувствую и её тяжесть, и её тепло. Мне хорошо. Дверь в спальню слегка скрипит, я отрываю взгляд от фотографии и оборачиваюсь. Он входит, растирая полотенцем мокрые плечи. Без майки, только в шортах, похожих на те, что дал мне, с мокрыми растрёпанными волосами. Замечает фотку в моих руках. — Ностальгируешь? — Нет. Удивляюсь. У меня дома, на полке, стоит такая же. И даже рамка похожа. — Ну… лично я не удивлён, — бросает полотенце на тот же стеллаж, обходит кровать с другого края и падает на спину. Вытягивается с нескрываемым наслаждением, до хруста в плечах. Прикрывает глаза. Я возвращаю фото на место. Усаживаюсь на белые простыни с ногами, рассматриваю его расслабленное лицо. — Приподнимись, — прошу. — Это ещё зачем? — интересуется лениво. — Знаешь, как долго я вот так не лежал? — Подушки сдвинуть. Хочу, — поясняю ёмко. Он прыскает, но не спорит. Послушно приподнимается на локтях. Я сдвигаю подушки в центре постели. Он падает снова. Я подхватываю его за плечи и укладываю под небольшим углом, чтобы голова лежала там, где заканчивается его подушка и начинается моя. Ложусь, наконец, сам. Тоже на спину, прислоняюсь виском к его виску. — Заебись придумал, — усмехается он. — Найди там пульт. На тумбе. Приглуши свет. Я вслепую шарю рукой, сталкиваю кольт, и он с грохотом падает на пол. Люк вздыхает. Наконец нахожу пульт. Подношу к лицу. — Приглуши. Но не выключай. Я не смогу рассказать при свете. Но и в темноте не хочу. Рассказать? Я холодею. Давлю на кнопку с затёртым минусом, спальня погружается в интимный полумрак. — Люк… Не надо, если не хочешь. — Надо. Мы же с этого начали. Забыл? — Это когда? — шепчу. — Хрен знает. Я помню только, где. — И где же? — У здания суда. Я пялюсь в потолок. — Алваро сказал, что ты смотрел плёнку. — Не только я, — вздыхаю. — Итачи и Дэй тоже. — На них мне похуй, — бросает он. — Мне важно, что думаешь ты. Молчу. Кусаю губы. — Так что ты думаешь? Трахали они меня? Не буду отвечать. Просто не буду и всё. — Одним словом, Пейн. Да или нет. Вдыхаю и выдыхаю. Дышу. — Да, — выбрасываю пересохшим ртом и резко поворачиваюсь на бок. Роняю ладонь на его плечо. Вскидываю вверх. Глажу по щеке. Очерчиваю пальцами заострившуюся линию скул. Он смотрит в потолок. — Так и есть, — произносит тихо. — Трахали. Правда, ни один их вонючий член во мне не побывал. Я бы не лежал здесь с тобой, если бы хоть один из них… вставил мне. Я бы сдох там. Дождался бы, пока уйдут, и зубами перегрыз вены на руках. Или вскрыл горло чайной ложкой. Я спёр одну. И даже заточил о спинку кровати. Специально для такого случая, — переводит дыхание. — Так что нет. Ни один член, блять. Зато всё остальное побывало. По несколько раз в день. От дубинок до электрошокеров. Последние — самая мерзкая дрянь. Больно, пиздец. Без крика не выдержать. — Люк, — я прижимаюсь лбом к его плечу. Обвожу поцелуями острую косточку ключицы. Давлю слёзы на подступе к глазам. — Люк… Он не шевелится. Но чувствует. — Только не плачь, бельчонок, — говорит всё так же спокойно и тихо. — Я относился к этому как к расплате. За Кевина. За то, что с ним делал. Думал: поделом. Так тебе и надо, Люк. Мало тебе. Пусть ещё что-нибудь придумают. Пусть фантазию включат. Пусть так выебут, как не ебали ещё. Пусть. Пусть. Пусть. Это «Пусть» тогда было моей молитвой. А они… Знаешь, что я думал о них? Думал: ну да, твари. Твари, которые просто делают свою работу. Ну вот такая она у них. Латекс на руках, защитные костюмы — знаешь, хрень такая типа дождевиков, чтобы форму кровью не забрызгать, — дубинки, железные прутья, электрошокеры, работа в общем. Какая есть. Я даже представить не мог… — усмехается. — Что у кого-то из них на меня стоял. По-настоящему стоял, так, чтоб хотелось. Ну не реально же, блять, такое. Не реально. Я только в зале суда увидел. Когда запись включили. Как Хэнк этот… после того, как я вырубился… меня целовал. Я лежу, глядя на него распахнутыми глазами. Пружиной сжавшись внутри и продолжая гладить по щеке. Кусая губы. Рассаживая их в кровь. — Я увидел… и меня согнуло пополам. Согнуло и вывернуло наизнанку. Я сидел там, в ебучем аквариуме, со сцепленными за спиной руками, раздвинув ноги, и блевал на пол. Блевал и не мог остановиться. Хотя нечем уже было. Но спазм за спазмом. Я бы себя там выблевал вместе со всеми внутренностями, если бы они не вызвали врача. Слушание продолжилось только после того, как мне что-то вкололи. И пол под ногами вымыли. Пока мыли — я ржал. Суки. Выдыхает шумно и тоже поворачивается на бок. Смотрит мне в глаза. — Ты же понимаешь, бельчонок, что я их убью? Каждого, кто входил в мою камеру. Я помню их лица. Знаю их имена. Они не думали, что я выйду. И не особо стеснялись. Даже масок не носили. Так что… я найду их. Вздрагивает и утыкается лицом в подушку. Впивается в неё зубами. Сжимает рукой. Костяшки пальцев белеют, плечи трясутся и начинают ходить ходуном. — Я убью их всех, — хрипит сквозь сдавленные рыдания, содрогаясь всем телом, и я обхватываю его руками, прижимаю к себе, закидываю ногу поверх его бёдер, разжимаюсь и придавливаю собой. Я тяжёлый и до краёв наполненный звёздной пылью. Я само небо. Город и Мир. Внутри меня нет ни страха, ни боли. — Я с тобой, — шепчу. — Если хочешь, убьём их вместе. — Нет, — всхлипывает мне в плечо. — Я не хочу пачкать тебя этим. Я сам. Прижимается ко мне мокрой от слёз щекой. Касается губами шеи. Целует — нежно и жадно. Жадно, но без следов. И я откидываю голову в сторону, чтобы дать больше пространства его губам, и позволяю протолкнуть ладонь под футболку, выгибаюсь в позвоночнике, пока он проходится по нему пальцами, и продолжаю его обнимать. По-прежнему остаюсь сверху. По-прежнему накрываю своим весом. И теперь уже сам удерживаю его здесь. В этом мире. В этой постели. Со мной. Вслушиваюсь в его всхлипы, в рваное сдавленное дыхание, чувствую как его сердце гулко колотится в мою грудь. Всё тише и тише. Медленнее. Ровнее. Он слегка приподнимает голову и касается ртом уголка моих губ. Шепчет: «Прости». Я глажу его по волосам, снова укладываю головой на подушку. Обнимаю крепче. — Всё нормально, Люк. Всё в порядке. Его рука замирает на моей пояснице. Мы лежим в тишине. На шёлковых белых простынях. На самом дне океана. И звездное небо льёт на нас свой призрачный свет. Льёт до тех пор, пока он не засыпает. До тех пор, пока не засыпаю я. *** Я просыпаюсь, лежа на спине, закинув руки за голову. Шторы раздвинуты, и спальня залита холодным утренним светом. Поворачиваю голову. Люк сидит на кровати, подобрав под себя ноги, с чашкой в руках и смотрит на меня. Пахнет кофе. — Привет, — улыбается сдержанно, уголками губ. — Не вскакивай только. Не хватайся за пушку. И не несись сломя голову вниз. Я улыбаюсь сонно. — Не буду. Ничего такого. Как ты? Он неопределённо пожимает плечами. — Проснулся в той же позе, что и заснул. Где-то глубоко под тобой. Спина затекла. Ты стал тяжёлым, бельчонок. Самое интересное, — он приподнимает чашку, — кто-то из домашних охуел в корень и принёс сюда кофейник. Вошёл в мою спальню. Без приглашения, понимаешь? Кажется, я поэтому и проснулся. — Просто пиздец, — цепляюсь пальцами за спинку кровати, с удовольствием потягиваюсь и сажусь. — И что они теперь про нас только подумают… Он тянется к тумбе. Там на самом деле стоит поднос. Большой пузатый кофейник на нём и пустая чашка. Он наливает и протягивает мне. Я делаю глоток. Расплываюсь в блаженной улыбке. — Угу, — кивает Люк. — Вкусно. Но меня это пиздец как злит. А по поводу подумают… Мы весь вечер вчера только и делали, что компрометировали себя. И в «Лососе», и здесь. Так что… застать нас в одной постели в недвусмысленной позе… думаю, никто даже не удивился. Но пиздюлей я им дам. Всем. Я улыбаюсь и пью кофе. — Сейчас пол-восьмого, — говорит Люк. — К девяти они начнут долбиться в дверь, требовать, чтобы мы спустились к завтраку и начали жить эту их прекрасную жизнь. Мы можем спуститься сейчас. А можем… — вскидывает глаза и всматривается в моё лицо. — Я никуда не спешу, — говорю. — Падай. Он допивает кофе и ставит чашку на стол. Растягивается на спине, закинув руки на подушку. Я делаю ещё несколько глотков, задерживаю кофейный аромат на языке и, перегнувшись через него, ставлю чашку на поднос. Ложусь рядом. Сползаю с подушки и укладываюсь головой на его груди, щекой поверх твёрдого бугорка соска. Опускаю ладонь ему на плечо. Вожу пальцами вдоль ключицы. Он запускает руку мне в волосы, поглаживает затылок. — Даже не знаю, — говорит, — когда мы сможем вот так снова. И сможем ли вообще. — Скорее нет, — отвечаю, — разве что ты снова сядешь, и мне опять придётся забирать тебя после суда. — Не хотелось бы, — замечает он. И замолкает. Задумывается о чём-то. — Пейн, — слегка сжимает затылок. — Спасибо тебе. — За что? — спрашиваю. — За финал вчерашнего вечера. И за то, что я проспал всю ночь. Я ужасно этого боялся. Боялся, что не засну в первый день дома. Думал, что если у меня не получится сразу, то не получится и потом. Боялся, что ёбнусь из-за всего, что со мной произошло. Что не смогу жить нормально. А сегодня проснулся и понял, что не ёбнусь. И что смогу. Благодаря тебе. Пропускает мои волосы сквозь пальцы, гладит по лицу. Я слегка касаюсь губами его теплой кожи. Целую. Трусь щекой. — Ты ещё хочешь, чтобы я поговорил с Кевином? Спросил его о тебе? — Хочу. Хотя и боюсь. — Не бойся. Не факт ведь, что он согласится. Где-то в комнате начинает звонить телефон. Мой. Блять. Он вздыхает и хлопает меня по плечу. — Иди. Ответь. Я скатываюсь с кровати. Нахожу джинсы на полу у стеллажа. Вытаскиваю из кармана смартфон. Итачи. — Ну что опять? — недовольно интересуюсь в трубку. — Опять? Да ты где, блять? — Дома. — Не ври. Я пятнадцать минут подряд звоню в твою дверь. Тебя за ней точно нет. — Ну да, — подхожу к кровати и сажусь на край. Люк приподнимается и обнимает меня сзади, поверх футболки, скрещивает ладони на груди. Упирается подбородком в плечо. — Я не у себя. Но это не значит, что не дома. — Хватит! — обрывает он. — У нас есть информация о Саске. Я жду тебя у подъезда. Ровно 30 минут. Ты проебал сессию с Лурком. Если проебёшь встречу со мной, выяснять, что там было, будешь сам. Я выпрямляюсь. — Саске? — Я. Тебя. Жду, — чеканит Итачи и закрывает канал. Я поворачиваюсь к Люку. — Придётся отказаться от завтрака. Что-то случилось у парней. Надо ехать. Он понимающе кивает. — Мне ждать вас сегодня? По поводу базы? — Конечно. Думаю, после обеда. Я напишу, когда. — Ок, — он размыкает руки, потягивается и спрыгивает с кровати. Подбирает упавший с пола кольт, кидает на тумбу. Начинает что-то тихонько напевать, открывая шкаф. Гибкий. Ловкий. Твёрдый. Умеющий быть запредельно жестоким. И запредельно нежным с теми, кого любит. Я смотрю на него и думаю: всё. Я справился. У меня получилось.