Cause I'll Be In Love Maze

Чонву понял, что Чонгук не придет сегодня, когда не явился к десяти часам. Ему не нужен был Хе, чтобы подтвердить это. Он не мог избавиться от воспоминаний о мучительной боли на лице омеги прошлой ночью. Он не знал, что именно произошло. Вчера Юнги-ши ворвался в ИТ-отдел, крича на начальника. Он потребовал, чтобы Хё и все друзья Чонгука немедленно пошли с ним, и только Чонву встал. Несмотря на дружелюбную атмосферу за ужином, никто еще не был близок к новичку, поэтому Чонву не был удивлен. Юнги-ши затащил их в лифт, и его единственное объяснение заключалось в том, что у Чонгука проблемы, он вошел в прострацию и не выходит оттуда. Чонву был слишком напуган видом продюсера, чтобы расспрашивать его о дополнительной информации, и решил подождать и посмотреть собственными глазами. Они пришли в холл и обнаружили у дверей генерального директора Ким Намджуна и обмякшего Чонгука на диване в другом конце комнаты. Его трепет перед присутствием генерального директора был омрачен его заботой о своем новом коллеге, и он подбежал к Чонгуку и обнаружил, что глаза Чонгука широко раскрыты и пристально смотрят, практически задыхаясь от запаха Юнги-ши. Если этот запах был достаточно силен для него как беты, он не мог представить, насколько подавляющим оно должно было быть для Омеги. Он изо всех сил постарался вытащить Чонгука из такого состояния, но после пробуждения тот испугался и ушел в спешке. После этого никто из альф не дал объяснений. Во рту остался кислый привкус. Он не мог избавиться от чувства, что случилась какая-то грязная игра. Чонгук казался счастливым, когда шел, чтобы помочь продюсеру, но найти его в таком состоянии было большим шоком. Юнги-ши был известен своим резким отношением и резкими словами, но Чонву никогда не представлял его способным навредить кому-то — что бы ни случилось. И генеральный директор тоже был в этом замешан. Он стоял там, охраняя Чонгука в его уязвимом состоянии, но защищал ли он омегу или продюсера? Чонву не был от природы подозрительным человеком, и в целом он ненавидел быть негативным, но он не мог сдержать хмурого взгляда, когда Намджун пришел к середине утра, чтобы спросить о Чонгуке. Он послал со своего стола слабый взгляд на генерального директора, но Намджун даже не заметил его, а затем исчез. Друзья спрашивали его, что случилось за обедом, но он не мог объяснить, чего не понимал. Кроме того, рассказывать или хранить в секрете, должен будет выбирать Чонгук, а не он. Когда к полудню пришел сам Юнги-ши, Чонву сказал себе, что рад, что Чонгук не появился сегодня. Альфы явно хотели запугать его — заставить замолчать о том, что произошло? На короткое время ему захотелось быть альфой, чтобы он мог недовольно зарычать и бросить вызов продюсеру. Должно быть, это отразилось на его лице, потому что, когда Юнги-ши повернулся, чтобы осмотреть комнату (что, он ожидал, что Чонгук будет прятаться за чьим-то столом?) И их взгляды встретились, брови Альфы опустились, его подбородок на время приподнялся, когда он посмотрел прямо на Чонву. Бета сник под его устрашающим взглядом и первым опустил глаза, не в силах удержаться от подчинения Альфе. Да, он был очень рад, что Чонгук остался дома. *** «Он не приходил сегодня. Его босс сказал, что он позвонил и сказал, что болеет.» «Ему может просто нужно время, чтобы прийти в себя?» «Не пытайся меня успокоить. Я знаю, что сделал.» «Хён…» «Нет, Джун-а. Я не смогу заснуть, пока все не исправлю.» *** Чонгук лежал в своем гнезде из одеял и подушек, раскинувшись на его маленькой кушетке. По телевизору шла какая-то дорама, но на самом деле он ее не смотрел. Он нащупал пакет с картофельными чипсами, но, когда сунул руку в него, что он чувствовал, были крошки, и он просто позволил пакету упасть из его рук на пол. Югём недавно ушел домой. Другой омега заставил своих товарищей по стае подвезти его, и он подошел к двери Чонгука, вооруженный картофельными чипсами, мороженым и бутылками с водой, потому что «плач приводит к обезвоживанию». Поначалу все, что Чонгук мог делать, это плакать, и Югём обнимал его, завернутого в одеяло как бурито и кормил с ложки мороженым, пока Чонгук не перестал икать и всхлипывать. После этого Юги получил искаженный отчет о том, что произошло, Чонгук все еще не понимал многих вещей и был эмоциональным по сравнению с его обычным поведением. Югём внимательно слушал все это, издавая соответствующие звуки, которые давали Чонгуку чувство подтверждения в его собственных эмоциях. После того, как он объяснил события, Югём сказал: «Похоже, тебя толкнули на феромонный кайф». «Что?» Чонгук пробормотал ложку. «Это когда твое тело переполняется интенсивными феромонами и дает тебе такое радостное чувство, как например кайф от эндорфина, который ты получаешь от упражнений». Чонгук задумчиво кивнул, посасывая ложку. Он знал о повышении уровня эндорфинов, испытывал их в прошлом, но никогда не было такого сильного, как вчера. «У меня они были раньше», — продолжил Югём. «Когда я нахожусь в состояние предтечки, я очень чувствителен к феромонам моей стаи, и были времена, когда мои альфы были повсюду, выпуская все эти вкусные феромоны — не делай этой гримасы, я могу называть ароматы своих товарищей, если я хочу — в любом случае, я получал от них кайф, и это было именно так, как ты сказал. Я был в прострации, просто счастлив быть с ними. Джинён-хён сказал, что это было немного страшно, потому что я, казалось, был готов делать все, что от меня просили, без какого-либо сопротивления или запретов. После первого раза он удостоверился, что бета был со мной во время моей предтечки, чтобы следить за мной, хотя я думаю, что это глупо. Ни один из моих альф не воспользуется мной.» — Я действительно рад, что он это делает, — серьезно сказал Чонгук. «Если ты такой уязвимый… такой восприимчивый к внушениям. Это так опасно. Я рад, что Джинён-хён осторожен с тобой и БэмБэмом «. На собственном опыте Чонгук почувствовал новую признательность к стае своего лучшего друга. Его лучшему другу действительно повезло, что за ним присматривает столько людей. Югём предупредил его, что после повышения феромона он может испытать нечто, называемое «сабдропом», когда его уровень жизни внезапно упадет после кайфа, и он может остаться в депрессии, беспокойстве, даже с физическими болями и усталостью. Именно в таком состоянии он сейчас и находился. Юги обнимал его всю ночь и утешал его каждый раз, когда он просыпался в слезах, но он не мог оставаться навсегда. У него было выступление в качестве бэк танцора, и ему пришлось уйти. Теперь Чонгук оставался оцепеневшим и таким усталым. Назваться больным было несложно, особенно учитывая то, как он все еще был огорчен своим поведением накануне вечером. К счастью, Хё понял — или, может быть, ему просто было все равно, так как Чонгук все равно скоро будет уволен, подумал омега. Вероятно, это произойдет, как только он выйдет в понедельник утром; он задавался вопросом, разрешат ли ему вообще подняться на лифте или его пропуск уже отключили, что будет первым признаком того, что его больше не ждут. Чонгук упал на бок, приземлился на пульт от телевизора и случайно переключил канал на незнакомое детское шоу, но он слишком устал, чтобы заботиться об этом. Его мысли постоянно возвращались к событиям прошлой ночи, пытаясь сложить вместе кусочки пазла, которые с каждым разом становились все яснее. Теперь он вспомнил, насколько сильным был запах Юнги в маленькой студии и как он становился сильнее, чем больше они общались. Знал ли Юнги о том, какое влияние он оказывает на Чонгука? Или он тоже не обращал внимания? Альфа не выглядел тем, кто не может свободно контролировать свои феромоны. Соблазнял ли его запах Чонгука, как и других в течение дня? И почему сам Чонгук так сильно отреагировал на феромоны альфы? Раньше он уже сталкивался с альфа-феромонами — доминирующими феромонами, злыми феромонами, возбужденными феромонами и всем остальным. Ничто из этого не было для него в новинку, но почему он так среагировал на запах Юнги? А потом лицо Юнги, когда Чонгук вошел в зону кайфа. Он начал вспоминать этот момент более ясно: глаза альфы были широко раскрыты, его рот был открыт и опущен в уголках, его брови приподняты, но также сдвинуты вместе. Он был удивлен? Отвращение? Встревоженный? Воспоминания Чонгука все еще были слишком туманными, чтобы разобрать выражение. Юнги ненавидел его? Ему приходилось его ненавидеть. Какой-то бесполезный омега практически бросился к его ногам — забудьте о непрофессионализме, Чонгук был совершенно вульгарным. Юнги больше не хотел иметь с ним ничего общего, и Чонгук не мог даже винить его за это. Он бы тоже избегал его, если бы мог. И хотя он не мог точно вспомнить, как Намджун вошел в картину, он был уверен, что он был там, пытался вытащить его из зоны кайфа, даже вывел его из студии Юнги, чтобы он не вонял своими болезненно-сладкими феромонами. Намджун уложил его на диван и отошел от него как можно дальше, все еще имея возможность следить за проблемной омегой. Наверное, он тоже был противен ему. Сначала Чонгук соревновался полуобнаженным в спортивный день, а не прошло и четырех дней, как он превратился в безвольную лужу плаксивой омеги за столом его товарища по стае. Как он мог не испытывать отвращения? Чонгук не удивился бы, если бы генеральный директор еще не поручил своей команде юристов разработать новые бизнес-правила, запрещающие нанимать омег в качестве кого-либо, кроме трейни. Глава отдела кадров все-таки был прав — омеги не годились для реальной работы. Он закрыл глаза и позволил себе плыть по течению. У него не было желания быть собой сегодня, и, вероятно, не будет и завтра. *** К воскресенью Хосок решил, что все зашло достаточно далеко. Обычно он старался быть оптимистичным и подбодрить всех, но меланхолия, охватившая его дом, была слишком сильна, чтобы даже его улыбка не могла исправить это. Сначала был Юнги-хён. Альфа не появлялся дома последние три дня. Он привык бродить по улицам по ночам, а днем ​​запираться в домашней студии, лихорадочно работая, пока не терял сознание, но через некоторое время он снова просыпался, не в силах уснуть. От него пахло сожалением, болью и ненавистью к себе несмотря на то, что Джин заставлял его ежедневно принимать душ. Запах отчаяния шел от него независимо от того, как часто он мылся, и это было заметно даже для носа беты Хосока. Во-вторых, Намджун. Хосок ожидал от него большего. Ради всего святого, он был главным альфой стаи. Он должен был вернуть Юнги в строй, а не присоединиться к нему в каком-то фестивале хандры, который Юнги начал. От него пахло не так сильно, как от Юнги, но запах сожаления и вины все равно был с ним повсюду. В-третьих, были Чимин и Тэ. Омеги были поражены настроением альф. Сначала они пытались утешить своих товарищей, но альфы отказались от попыток их утешить — на самом деле, запах вины усиливался вокруг Намджуна только тогда, когда к ним подошел один из омег. Теперь двое младших были подавлены, цепляясь за Джина или Хосока все часы дня и ночи, и не хотели успокаиваться. И, наконец, был Джин. Всегда надежный Джин, самый старший, тот, кто действительно держал эту стаю вместе. Казалось, он сошел с ума. Он не мог подбодрить Омег, он не мог вывести альф из их настроения, и он справлялся, готовя днями напролет. Он готовил с того момента, как проснулся, до поздней ночи, готовил роскошные блюда, которые стая ела без энтузиазма, готовил достаточно еды на следующие шесть месяцев и забивал их морозильную камеру контейнерами с тем бульоном или тем супом. Он готовил так много еды, которую Хосок собирал, чтобы ускользать со всем, что мог унести, отвозя их в приюты для бездомных или сам раздавая на улицах. Это надо прекратить. Первый шаг — успокоить альф. Он загнал Намджуна в угол в их спальне в воскресенье утром, отказываясь пропустить этого человека, несмотря на его просьбы отпустить его на завтрак, к которому он все равно вряд ли прикоснется. «Что случилось в четверг вечером?» потребовал он. «Ничего не произошло, просто одно рабочее происшествие», — уклончиво сказал Намджун. «Бред сивой кобылы.» «Хоби!» — Не говори мне «Хоби», Намджун. Это серьезно. Юнги-хен похож на ходячего мертвеца, Джин-хен ходил в продуктовый магазин трижды за столько же дней, и малыши* плачут у меня на руках каждую ночь, — твердо сказал Хосок. «Что, черт возьми, случилось?» Альфа вздохнул, выглядя измученным, и сказал: «Вы помните Чонгука, Омегу из ИТ?» — Ага, — сказал Хосок, недоумевая, какое отношение ко всему этому имеет тот незнакомец. «В прошлый четверг вечером он работал и пришел в студию Юнги-хена, чтобы помочь ему с компьютером. Я не знаю всех подробностей, но на Чонгуке не было ароматизатора, как обычно, и Юнги, я полагаю, не был к этому подготовлен. Студия маленькая и звукоизолированная, что означает… «Что означает, что он в значительной степени защищен от запаха», — пробормотал Хосок. «Верно», — сказал Намджун. «Это оказало определенный эффект на Чонгука и тот вошел в «зону кайфа» «Я думал, что это может происходить только с повязанными альфами и омегами?» — спросил Хосок. «Я тоже так думал, — ответил Намджун, — но Юнги-хен позвонил мне в панике и сказал, чтобы я немедленно приехал, и когда я добрался туда, Чонгук был очень подавлен». «И Юнги-хен винит себя», — заключает Хосок. «Конечно. Но это вас не объясняет. Почему ты излучаешь запах вины?» Намджун заерзал, явно пытаясь понять, как уклониться от вопроса. «Ты ужасный лжец, Джуни», — сказал Хосок и мягко прижался к щеке Альфы. «Вот почему мы так любим и доверяем тебе». Он резко (и легко) ударил Намджуна той же рукой, от чего глаза альфы расширились от шока. «А теперь скажи мне правду». «Он так же отреагировал и на меня», — выпалил Намджун. «Даже после того, как я вынес его из студии, а он оказался напротив меня. Он скулил для меня, — его голос стал напряженным, почти сдавленным, и Хосок понял почему. В студии это имело смысл, когда феромоны альфы и омеги накапливались и подавляли друг друга в закрытом пространстве — хотя все еще необычно, не будучи повязанными — но омега отреагировал на Намджуна вне студии, в открытом пространстве с хорошей вентиляцией. «Хорошо, это очень странно, но почему ты виноват?» — настаивал Хосок. «Я, — откашлялся Намджун, — я, ах, ответил. Я ничего не делал, — он поспешил объяснять, — но я… думал об этом. Мой альфа хотел его». Вот почему запах вины становился сильнее, когда Чимин или Тэ подходили к Намджуну. Альфа чувствовал себя так, как будто он обманул свою стаю, своих омег. Хосок вздохнул и ущипнул себя за переносицу. «Ты идиот, — ласково сказал он, — ты милый, красивый, чувствительный идиот. Инстинктивная реакция на готовую, уязвимую омегу в покорном свободном пространстве не означает, что ты изменяешь своей стае. Это было бы все равно, что подать голодающему вегетарианцу филе миньон и осудить его за выделение слюны.» Намджун съежился. «Он не мясо, Хоби-хен, он человек». «Как бы то ни было, ты знаешь, что эта аналогия была хорошей», — Хосок махнул рукой, словно отмахиваясь от жалоб Намджуна. «В любом случае, ты идешь со мной прямо сейчас, и ты собираешься извиниться перед малышами, но не за то, что изменял им, а за то, что пренебрегал ими в течение нескольких дней. Плохой альфа. Хосок легко ударил молодого человека по голове, и Намджун принял наказание без жалоб. За ударом сразу последовал громкий поцелуй в щеку, который заставил альфу мягко улыбнуться, и Хосок взял Намджуна за запястье, чтобы спустить его вниз, перебросив через плечо: «И, Боже мой, сделай что-нибудь, чтобы остановить Джин-хёна, прежде чем он исцелит мировой голод».