Спасение утопающих — дело…

Долго валяться в кровати в деревне — занятие нереальное, потому что уже часов с семи началось брожение. Курям готовить надо, с собакой погулять, домочадцев покормить — всё по расписанию. Но несмотря на вчерашние приключения, я нормально выспался. Отчего-то проснулся даже с приподнятым настроением. Наверное, так благотворно повлияли на меня родные пенаты. Как ни странно, Быковский тоже встал вместе со мной и как обычно долго не раскачивался. За ночь наши подбитые морды частично опухли, частично налились лилово-синим. Нам дали приложить лёд, поэтому опухлость спала, но картина в стиле абстракционизма цвет поменяла только немного. Мы смотрели с Ростом друг на друга и не могли сдержать смех. На моей смуглой коже ещё не так было заметно, а вот бледнокожий Быковский преобразился в леопарда. Всё-таки ему снова знатно досталось. По-любому, мне надо обучить его защищаться. Отдам-ка я своего шкета на бокс или рукопашный бой, гы-гы-гы… Рост выпросил у мамы тоналку и замазал всё художество. Меня тоже подрихтовали. В общем, общение с Быковским грозит мне преображением в метросексуала какого-нибудь. В целом, я выглядел и чувствовал себя огурцом. Конечно, давненько мне так не прилетало, но в бурную молодость было и что похуже. Помнится, по дурости участвовал в традиционных забавах — доебись до гречихинских. Ну а чё, в Котьме не любили жителей села Гречихино, а те, в свою очередь, не испытывали симпатии к котьменским, а заодно к захаровским. Эти же отморы ненавидели всех. Только вот проблема состояла в том, что школа, разумеется, единственная на всю округу, была у них, а поэтому деревенским хошь не хошь приходилось ездить в райцентр. Поэтому-то стенка на стенку — дело привычное. Всё равно ж другой развлекухи не было. Ну, может быть, ещё посещение школы олимпийского резерва — она как раз в Гречихино располагалась. Так и там же все из местных. Ладно хоть там первенство населённого пункта доказывалось по́том и кровью на спортивных соревнованиях, а не на разборках в раздевалках или за школой. На завтрак был салат оливье и прочие вкусности с праздника. Ну а дальше занялся хозяйством — снег разгрести, дров ещё немного наколоть. Пофилонил вчера — и будет. Рост тоже присоединился, но ненадолго. Пока работал лопатой, весь исстонался. Мне тоже было неприятно наклоняться — тело тянуло и ёкало, — но когда ещё я приеду, поэтому зубы сжать покрепче и вперёд с песня́ми махать топором. Роста отпустил на все четыре стороны — из него здорового-то работник никакой, а уж из травмированного и подавно. Ближе к обеду улицу огласило зычное: «Аркадьна-а, встречай гостей!» — баба Феня (отцова мать) пожаловала. По давно заведённой традиции первое января отводилось для посещения многочисленной родни. — Санюшка, внучек! — и сухонькая, сморщенная как кора дуба старушка бросилась меня лобызать. — Здаров, баб Фень. Как ты? — Твоими молитвами держусь ещё. — А дед где? — Да, чай, сразу к Сеньке пошёл. Два сапога — пара, — недовольно махнула она рукой. — Аркадьна, ты чаво Сашку не кормишь? Совсем ведь осунулся. — Матвевна, чёй-то я его не кормлю? Кормлю. Так он не ест, паразит! Как в город свой уехал, так и сохнет. — Ну началось. Бабули, сами знаете: меня кормить бесполезно. Ну вот в кого мне жиреть? — Ой, Сашка. Придумываешь всё. Вон, мой-то Борька, дядька твой, тоже всё в твоём возрасте придумывал, а ща погляди на няво* — мужик! Так что жанись* и никаких гвоздей. Хорошая жана* откормит, — безапелляционным тоном сообщила баба Феня. Да они с бабушкой Антониной прям друг за другом повторяют. Мне оставалось только в молчанку играть, чтобы не усугублять своего положения, ведь бабе Фене о моей ориентации вообще ничего не известно. — Ну-кась. — Она провела пальцем по моему лицу. — Думала, сослепу показалася*. Ты чаво это? Под нос мне сунули испачканный в тональном креме узловатый палец. — Подрался, бабуль, — признался я. — А-ба! — всплеснула старушка руками. — Ой, весь в отца. Серёженька тоже часто дрался. А уж каким хулиганом Павка был… Помнишь дядю Пашу-то?.. Вот, намедни звонил. — Кума, слышь? — обратилась она к бабушке Тоне. — Лидия-то, Павкина жана*, занемогла. Рак нашли. — Горе-то какое… Дальше сватьи стали обсуждать близких, выясняя как за последнее время изменилось их число: кто женился, кто родился, кто богу душу отдал. Потом в дом нагрянули и остальные родственники, даже гречихинские. Рост сдристнул ко мне. — Это чё, все твои родственники? — с искренним недоумением спросил он, когда толпа высыпала на улицу прогуляться. — Угу. Честно говоря, я порой сам пребывал в шоке от количества моих родственных связей. Хотя, чему удивляться, если моя семья здесь живёт как минимум полтора века, а то и дольше. Отцовы так и вовсе тут аборигены, судя по рассказам которых, чуть ли не каменный век заставшие. — Везёт, — прошептал Рост, но я услышал. Почудилось даже, что он завидует. — А у тебя разве не так? — Я мало кого из своих знаю. Отец считал родню нахлебниками, а потому со всеми разругался. Даже с бабушкой… С маминой мамой… Да и та давно умерла… — С каждым словом парень становился печальнее. — Могу поделиться своими, — решил я пошутить, чтобы развеселить гостя. — Потом, правда, будешь умолять меня забрать обратно, но будет поздно… Рост внимательно посмотрел на меня и улыбнулся. Дальше было застолье типа фуршет, так как разместить столько человек за раз не представлялось возможным, но зато всё наготовленное вчера быстро истаяло. Нам с Ростом дали задание следить за младшими, дабы они не мешались под ногами. Ну да, я счастливый обладатель целой кучи двоюродных, троюродных и так далее юродных братьев и сестёр, и даже четырёхгодовалой племянницы. Восемнадцатилетний Данила за прошедший год превратился в настоящего мужика, крепкого, здорового, красивого — чувствовалась смирновская порода. Уверен, девчонки за ним табунами ходят, особенно из-за модных татух. Быковский рассматривал их с нескрываемой завистью. Интересно, чё ж он сам-то себя так же не разукрасил? С его-то деньжищами мог бы забить себя от макушки до пят. На правах старшего брата узнал, как там у Данилы Борисовича на личном фронте. Бойкий парень без лишнего стеснения всё выложил о своих похождениях. Боюсь, такими темпами снова стану дядей. Говорил же — смирновский. Кравцовы (такова девичья фамилия матери) все были высокими и худощавыми, а вот Смирновы, наоборот, коренастыми, широкоплечими. Во мне победили мамины гены. Рост же покорил родственниц женского пола. Не важно, что одной только одиннадцать в феврале будет, но Дарья уже глазки строить начала и хвостом вертеть умела. Племяшка Алёна, четырёх лет отроду, от неё не отставала. Так что у дяди Рёстислява* появилась преданная поклонница. Не удержался и подколол Быковского, что могу договориться насчёт свадьбы. Меня попытались прожечь взглядом, но снова безрезультатно. Наконец основная масса родственников разошлась — были и ещё не охваченные вниманием. Остались только старые кумушки — костей же много, быстро не перемоешь. Дед Семён с дедом Колей тут же воспользовались моментом, закрылись в комнате и устроили очередной раунд первенства на звание чемпиона по литрболу. — Рост, ну что, как тебе невесты? Какую выбираешь: малу́ю или постарше? — Всё-таки не удержался я, когда остались с ним наедине. Мы разместились на откопанной мной лавочке рядом с баней. — Я бы лучше твоего Данилу выбрал. У него татухи зачётные, — оскалилась белобрысая ехидна. — Давай-давай. Посмотрим, сколько у тебя зубов останется, подкати ты к нему с подобным предложением. — «Как же меня бесят эти его подколки!» — Не ревнуй, Смирнов. Я твой навеки, — заржал Быковский, ударив меня в плечо. — Да не дай бог! — ляпнул я, поддерживая уровень бреда в наших отношениях. Только вот Рост отчего-то перестал смеяться и поменялся в лице. — Кстати, а ты чего не такой же расписной, как мой брательник? Это ж вроде бы для мажоров по статусу положено, — предпринял я попытку наладить контакт, а заодно сменить тему. — Ну, как видишь, я уникальный, — огрызнулся Рост, но мне уже стало интересно: — Ну а всё же? — Когда мне было шестнадцать, я набил себе небольшую татуировку на плечо — стилизованный бык, раз уж я Быковский. Только вот отец такого творчества не оценил. Его ор, наверное, на первом этаже слышали. Ты думаешь откуда у меня вот это пятно? — продемонстрировал он мне своё левое плечо, преодолев ворох одежды. — Думал, ожог или порез какой-то, — пожал я плечами. — Это последствия удаления татуировки с повреждённой кожи, — с пренебрежением ответил парень. — Жуть. — Мне ещё повезло, что мой папочка всё-таки смилостивился и не заставил меня собственноручно сдирать кожу кухонным ножом, как изначально планировал. — Да ладно?! — Я просто отказался верить услышанному. — Мой отец не приемлет татуировок, считая их атрибутом уголовников. А сын самого Игоря Марковича Быковского не может быть уголовником. Он должен быть лучше всех. — Рост буквально выплюнул эти фразы. — Прости, я даже не думал, что в твоей семье может такое твориться. — Может. Ещё и не такое может… Да и семьёй-то это сложно было назвать… Семья — это у тебя, — с болью в голосе добавил Быковский и отвернулся. — Эй, ты чего? — Я дружески приобнял его, закутав потеплее в куртку. — После смерти матери он отдал меня на попечение бабушки, а когда та умерла, то тупо стал откупаться от меня дорогими подарками. — Роста прорвало на откровения. — Для него я был обузой, потому что, в отличие от брата, меня он никогда не любил. — Его горло сдавило. — Поначалу я старался быть достойным его внимания, но устал… Устал быть идеальной картинкой, идеальным сыном, которым хвастались перед гостями… Мне это надоело, и я стал… Как ты и говорил: стал тем ещё козлом… и грёбаным мажором. — Он разве что не шипел. Быковский замолчал. Даже через одежду почувствовал, как он напряжён. Облегчить бы его страдания, но как? Ума не приложу. — Чем больше отец злился из-за моих поступков, тем большей тварью я становился, — отрешённым голосом продолжил Рост. — Мне хотелось отомстить ему за всё: за себя, за маму, за бабушку… Но разве с этим человеком можно было тягаться? Я был полностью от него зависим, чем он при первом же удобном случае тыкал мне. Говорил, что я ублюдок, недостойный носить прославленную фамилию. И если бы не анализ ДНК, подтвердивший его отцовство, он бы с радостью избавился от меня, сдав в детдом. От услышанного у меня глаза на лоб полезли. — Это папочка заявил в день, когда узнал, что я гей. — Холод его тона даже меня прошиб насквозь. — Блин, Рост, это же вообще пиздец… — Ничё, норм. Собственно, ничего нового и не услышал. Ну не оправдал я надежд и чаяний папеньки… С этим ничего не поделаешь… Я же не какой-то там Марк из Франции… Теперь он замолк надолго, уставившись в пасмурное сумеречное небо, которое как нельзя лучше передавало наш настрой. — Прости, я снова тебя загрузил, — прикусывая губу, сказал Рост, виновато посмотрев мне в глаза. — Не парься, моя жилетка всегда к твоим услугам, — ответил я, слегка улыбаясь. — Учту на будущее, — и улыбка коснулась его губ. Непроизвольно мы стали играть в гляделки. Казалось, ещё чуть-чуть и мы… — Вот вы где! — окликнула нас мама. — Саш, там к тебе Демьян пришёл. — Демьян? Мы проследовали к калитке. У меня был полный раздрай на душе, ведь я едва не потерял себя, едва не утонул в грустно-страдальческих зелёных глазах Роста. Надо быть осторожным… Надо, но силы на исходе… С каждым днём это даётся мне сложнее… Выйдя на улицу, я не поверил своим глазам. Килькин и Селиванов находились в компании двух молодцев, что вчера устроили нам радушный приём в сквере. Правда, теперь бойцы выглядели весьма помятыми, а заодно и явно намеревались как-нибудь испариться. Но сильные лапы Килы на их плечах не давали на это ни одного шанса. — Санёк, привет. Узнал? — радостно улыбаясь, пробасил Дёмыч. — Привет. Узнал. Как не узнать-то. — По-прежнему пытался вкурить в происходящее. Рост находился рядом, опасливо поглядывая то на парней, то на самого Килу. — Ну, мы это, с Гошаном… нашли… Не всех правда… — Селиванов поднятыми вверх руками показал, что он вообще тут не при делах. — И на кой они мне сдались? Демьян сделал выразительную гримасу, а затем с силой нажал на шеи своих заложников. Они выглядели бледнее смерти. — Ай!.. Бля!.. Мы это… Извиняемся, в общем, — начал долговязый. — Простите нас, пожалуйста, — вторил ему другой. — Дём, ты чё, серьезно их притащил сюда ради извинений? — Ага. — Килькин посмотрел снисходительно, будто я дебил, который не понимает, что ночью надо спать, а в розетки пальцы нельзя совать. — Кила, ну ты, блин, даёшь! — закатил я глаза. — А чё такого-то? — Весь мыслительный процесс отразился на лице Демьяна — вот сразу видно: человек искренне не понимает, что не так он сделал. — Ладно уж, отпусти парней. А то ты им так шеи сломаешь. Медвежьи капканы разжались. — А вы, — обратился я к малолетним хулиганам. Только вот чего им сказать-то такого? — Чтобы больше не смели устраивать драки, — и пригрозил им кулаком. Бля, дебильно-то как! Но ничего лучше всё равно на ум не пришло. — Не… мы не… Больше никогда не будем, — наперебой загалдела гопота. — Ну чё, можем мы идти? — жалостливо спросил долговязый. Я утвердительно кивнул, и Кила придал парням ускорения смачным поджопником. — Дёмыч, ты всё-таки неподражаем! — Я похлопал его по плечу. Медведь в ответ расплылся в улыбке. — Ну ладно этот… — кивнул я в сторону Килькина. — Гошан, ты-то как на это подписался? — обратился к Селиванову, прущемуся от смеха в сторонке. — А то ты его не знаешь. Он же мёртвого уговорит: пойдём обидчиков Отмороза и Санчеса искать да пойдём… Ну вот мы и пошли. Как видишь, нашли двоих. — И чё, Сергей Владимирович простил? — Конечно, простил. Кила же их прям перед его домом предлагал по земле размазать… — Ничё я не предлагал, — насупился Демьян. — Это я для устрашения только. — Как там, кстати, Сергей свет Владимирович после лютой битвы? — Да нормально, отделался парочкой синяков. Вы-то краше будете, — подколол нас Игорь. — Будешь зубоскалить, и у тебя такие же появятся, — пообещал я другу, легонько прописав ему по печени. — Не, мне нельзя. Я Юльке обещал, что ни в какие потасовки ввязываться не буду. — Фу, каблук! — загоготал Кила. — Да пошли вы. Вот женитесь, родите детей, тогда сами всё поймёте. — А ты чё, настолько каблук, что и роды на себя взял? — продолжил стебаться Килькин. — Блядь, Кила, ты когда не надо, прям таким говорливым становишься, прям куда деваться. — Ну давай-давай! — Демьян принял боевую стойку, подначивая Селиванова. — Рост, смари, вот этим двум мальчикам уже по двадцать шесть, а у них в жопе до сих пор детство играет. — Тот прыснул в кулак. Гошан с Килой как-то подозрительно переглянулись, а дальше мне пришлось спасаться от них бегством по сугробам. Два дегенерата повалили меня на землю и закидали снегом. Мне на помощь пришёл Рост, забросавший их наспех слепленными снежками. — Это вы чаво тут делаите*, а?! — послышался голос бабушки Тони. У калитки нарисовались обе мои старушки. — Вот я вас ужо по хребтине-то! — пригрозила баба Феня, сотрясая своей клюкой. — Здрасте, баб Тонь, баб Фень! — разом притихнув и опустив голову, поздоровались провинившиеся «юнцы». — Ну ладно, Го́ра — непутёвый. Дёмушка, ты-то пошто* шалишь? — устыдила бугая баба Феня. — Да мы это… Играли просто… Но мы больше не будем. — Хороши ж у вас игры… — покачала головой баба Тоня. — Дёмушка, как там твои-то? Пьють*, пади*, паразиты? — А-а-а, — махнул Кила рукой. — Ой, вот ведь что с людями* выпивка проклятая делает, — покачала головой баба Феня. — Я же тваво* папку ещё вот таким помню. Хороший парень был, вежливый. Старших уважал. А ща погляди, чё с ним сталася*. — И не говори-ка, — поддакнула баба Тоня. — Работящий был, как твой дед-кузнец. Ну ты-то, чай, не пьёшь? — Немного только, — признался Килькин. — О-о-ой, смотри не спейся, — пригрозили ему сердобольные старушки. — Аркадьна, напомни мне, когда поеду к Матронушке, свечку поставить… — Напомню, напомню, конечно. И я за Дёмушку-то нашего Николаю Угоднику помолюсь. — Спасибо. — Кила вообще не знал, куда деваться от повышенной заботы. — Ну а ты, Го́ра, как в городе-то устроился? Клавдия сказала, что у тебя там всё хорошо. Говорит, детишек с жаной* привёз. — Да, баб Фень, привёз. — Надо будет как-нибудь зайти, на робят твоих посмотреть, если не против. — Старушки переглянулись, словно давая себе зарубку в памяти. — Конечно, приходите. Мы с Юлей на все зимние выходные приехали, так что в любое время. — Вот ведь молодец ты у нас, — похвалила его бабушка Тоня. — Матвевна, помнишь, каким он был? — Помню. Шило в одном месте, — ввернула шпильку баба Феня. — А щас?.. — продолжила хвалить Селиванова бабушка Антонина. — Вон каким стал. Устроился хорошо… Жена красавица, детишки… Умница, одним словом. Теперь настала очередь Гошана смущаться и краснеть. — Не то, что наш оболтус, — с сожалением вздохнула бабушка Фёкла. — Саш, ты-то когда женишься, мил дружочек? Мы ж со сватьей не вечные, а так и твоих робят понянчить хочется. — Успеете ещё. И вообще, чё вы помирать-то собрались? — решил я сменить тему. — А куда деваться? Сашенька, мне уж восемьдесят в этом году. Это Антонина у нас молодуха. А я, сам знаешь, еле хожу. — Ой, тоже мне, нашла молодуху. Самой уж под семьдесят. — Ну ты ж меня на двенадцать лет моложе, так что для меня — молодуха. Пока старушенции выясняли, кто из них молодуха, а кто старуха — одна нога в могиле, мы с парнями быстренько убежали за поворот. Там как раз светил фонарь. — М-да у-уж, — протянул я, испытывая лёгкий испанский стыд. — Ты моих ещё не слышал, — отмахнулся Гошан. — Как начнут болячки перечислять и показывать, хоть из дому беги. — Ты ж моя умница, — потрепал за щёку Селиванова Килькин и заржал. — Отъебись, — зло зыркнул Гошан. — Ути-пути, — продолжил сюсюкаться Кила, пытаясь ухватить Селиванова за «бры́ли». — Ща всеку. — Так, хорош! А то опять нагрянут, — осадил я парней. Мы ещё немного пообщались и разошлись по домам. Бабушки Фени с дедом Колей уже не было. — Рост, ну чё, останемся ещё на один день или завтра, ближе к вечеру, поедем? — спросил я у Быковского, когда отправились с ним спать. — Как хочешь, — ответил он без особого энтузиазма. Он вообще после нашего разговора возле бани как-то пришипился и ходил смурным. Решил, что ему уже надоело в Котьме, поэтому и спросил. — Ты не стесняйся. Скажи, как на духу. Мне всё равно уже на работу выходить надо… — Я не стеснюсь. Мне всё равно. — Ответил робот-Быковский. — Понятно. — Ну, тебя точно всё устраивает? — не выдержал я и вновь задал вопрос. — Всё, — вновь без эмоций ответил Рост. — У тебя тут хорошо, — добавил он через паузу. — Спокойно. — Тогда, значит, остаёмся ещё на одну ночь? — Остаёмся ещё на одну ночь, — с большей жизнью в голосе ответил Быковский, а затем зевнул. — Рот-то прикрывай, а то ворона залетит, — вспомнил я бабушкину присказку и попытался просунуть палец в рот. Рост так и застыл с открытой хлеборезкой. До чего же он сейчас смешно выглядел: растрёпанный, в видавшей виды майке, на старом диване, под таким же древним одеялом. — Блин, дурак, а если б я так и остался? — фыркнул он. — А что, удобно… — Я замолчал, потому что все плюсы от подобного «недуга» Быковского были ну очень пошлыми. — И чего же в этом удобного? — с прищуром спросил он меня. — А то: во-первых, ты молчишь, а во-вторых, жрачку можно закидывать, так что с голоду не помрёшь, — выкрутился я кое-как. Быковский недовольно раздул ноздри. — Лан, прости. И всамделе, дебильная шутка. — Я уже заметил, что тебе нравится надо мной прикалываться, — надулся Рост. — Ну, прости-и-и, — протянул ему мирительный мизинчик. — Мир? — Боже, дай мне сил, — взмолился Быковский, но всё же протянул свой мизинец в ответ. — Мирись-мирись и больше не дерись, — пропел я детским голосом. — Смирнов, ты невыносимый придурок. — Я Идеальный Парень. Сам же меня вчера так обозвал. — Ты Идеальный Придурок. — Рост не мог сдержать улыбки, чего, собственно, я и добивался. — А всё-таки я Идеальный, — с наигранной гордостью повторил я, театрально откинув голову назад. — Да уж… Идеальный… — со вздохом повторил Быковский. — Я выключаю свет? — Давай. — Спокойной ночи, дорогой Ростислав Игоревич. — И вам того же и тем же местом, дорогой Александр Сергеевич. Не знай*, но почему-то мне было приятно, что он запомнил моё отчество. Мы повернулись спинами друг к другу. И вроде бы каждый думал о чём-то своём, но тем не менее мне было хорошо от одной только мысли, что Рост был рядом. Сушите вёсла, приплыли: Санчес Смирнов влюбился в несносного мажора… Как бы я ни сопротивлялся, ни закрывал глаза на очевидные вещи, но факт остаётся фактом — человек, лежащий рядом со мной, проник в мою жизнь, проник в мой мозг, в моё сердце и, хуже всего, — намертво там засел… Ну и как теперь с этим жить?.. Как найти сил открыться ему, если уж я даже себе не мог столько времени признаться в этом?.. Как?.. Ведь я по-прежнему боюсь его, боюсь, что рано или поздно он исчезнет, вернётся туда, где ему и место — на вершину социальной лестницы, а я снова останусь у разбитого корыта… С разбитым сердцем… А мне и так на нём хорошенько потоптались… «Ну и брось его на хрен. Пинка под зад и пусть живёт, как знает», — науськивал чертёнок. «Неужели ты хочешь всю жизнь прожить, закрывшись ото всех, боясь самого светлого чувства — Любви?» — задал совершенно правомерный вопрос ангел, оттолкнув адское создание. «Мажоры не умеют любить. Разве только деньги своих родителей», — вновь влез в разговор мелкий рогатик. «Если ты не рискнёшь, ты этого никогда не узнаешь, — пошёл с козырей маленький нимбоносец. — Лучше один раз испытать, чем потом всю жизнь мучиться, что не попробовал.» «Ну да, почему бы с двенадцатого этажа не спрыгнуть, чтобы попробовать?» — выставив на показ клыки, ехидно улыбнулся нечистый. Ангел совершенно не обратил внимания на выпад противника. «Ты же чувствуешь вот здесь, — сердца коснулась маленькая ручка, — что Ростислав к тебе не равнодушен. Изгони из сердца страх, впусти туда Любовь.» «Бя-я-я». — Чертёнка вырвало лавой. Он утёр полой плаща рот и добавил: «Санёк, что за розовые сопли? Ты мужик, в конце концов, а не глупая маленькая девочка. Если хочешь Роста, то тупо пользуйся им, пока даёт». От данного совета у ангела волосы дыбом встали. «Саша, даже не смей думать об этом, — взмолился он. — Любовь важнее всех плотских удовольствий…» «Как вы меня достали! — вспылил я. — Хватит! Я сам разберусь!» — И я отогнал от себя назойливых советчиков. Один развеялся чёрным облаком, а другой распался на множество блёсток, успев напоследок прокричать: «Не бойся полюбить!» Кажется, был не осторожен. Рост проснулся и сквозь сон спросил: «Саш, ты что-то сказал?» Сделал вид, что просто разговариваю во сне. Надо завязывать уже с этими фантазиями, а то точно в дурку загремлю. Усилием воли очистил разум от посторонних мыслей и провалился в сон.