Лестница, уходящая вниз

Удачно, что они здесь совершенно одни. В кои-то веки Драко радовался своему и отца домашнему заключению. Ему, говоря точнее, можно было посещать службу и покидать Мэнор по делам, но в остальном их дом опустел и казался на редкость тихим в сравнении с тем бедламом, что творился в нем в последние месяцы пребывания Темного лорда. Если чего-то требовалось опасаться всерьез, так это министерских проверок: к ним, как и прочим осужденным по подозрению в связи с Темным Лордом, должна была время от времени являться с проверками комиссия, куда входили маги из Визенгамота и несколько авроров. У них, к счастью, был известен график, и к визиту можно было подготовиться — вот только Драко вовсе не был уверен, что отец соизволит вести себя так, как надо. Он попытался обратиться к нему за ужином, подчёркивая важность события серьёзным тоном. — На днях должна появиться комиссия из аврората. Бесполезно, как и всегда, когда Драко пытался быть с ним самим собой и разговаривать не от имени матери. — Это важно. Я хочу сказать, нужно показать, что мы ничего не замышляем и полностью раскаялись. Люциус не отвечал, он вообще смотрел будто сквозь него. Осталось со вздохом подняться со своего места и подойти к нему, постояв немного сзади, после чего, уговорив себя, что обман будет во благо, обнять отца за плечи со спины. — Дорогой... Негромкий вздох — и надежда в ответном взгляде вполоборота. — Завтра сюда придут наши враги. Постарайся ничем себя не выдать. Хорошо? Ответный уверенный кивок головой. — Как скажешь, Цисси. Я постараюсь. — Может быть, они захотят проверить твой кабинет и твои бумаги. Ты бы проверил: возможно, что-то придется спрятать в сейф. — Хорошо. Само собой, он и не подумал что-то делать; Драко и без того видел, что у отца едва хватает сил добраться до спальни, поэтому ещё раз проверил библиотеку и его собственные записи сам, наткнувшись заодно на ту самую колдографию, которую Люциус вытащил не так давно из альбома. Драко тоже немного покрутил ее в руках, задумавшись, чем она так приглянулась отцу. Образ притягивал неопределенностью и одновременно манящей женственностью. Неужели он видит это в нем? Как это страшно и странно — а вместе с тем как нестерпимо жаль было отца. Только бы ему стало лучше. Только бы комиссия, чего доброго, не постановила поместить его в приют для душевнобольных и престарелых магов. Они могли, наверное. "Я уже устал бояться", — эта мысль вырвалась против воли, как вздох. Как часто бывает, в конечном счете оказалось, что ожидание дольше и страшнее самого события. Едва стол был накрыт к чаю, раздался отдаленный звук звонка, оповещавший о гостях у ворот Мэнора. К дверям поспешно ковылял старый домовик. — Там маги из Министерства, молодой лорд, — недружелюбно поглядел на них он. — Впусти, — велел Драко, последний раз оглянувшись вокруг: не осталось ли чего лишнего на видном месте? Отца не было — и к лучшему. Прекрасно, если он будет в беседке. Не станут же они трясти и отрывать его от оплакивания матери, чтобы провести пустой формальный допрос? Драко сжал лист с предписаниями в руке. Если все пройдет хорошо, проверка окончится быстро, в конце предписания поставят печать и подписи, и он будет свободен ещё на несколько месяцев. За дверью уже слышались голоса. — Доброго вечера, мистер Малфой, — первый вошедший маг был сама любезность. Остальные, явившиеся вслед за ним, приветствовали его тоже за исключением, может, стражи из пары авроров. Те были неизменно мрачны и немедленно начали сканировать дом своими чарами. — Добрый вечер. Хотите чая? — он выказал готовность проводить магов из комиссии к накрытому столу. — Благодарю, но мы, боюсь, не сможем остаться. Проверка не займет много времени, — первый маг поклонился и пожал плечами, словно сам хотел сказать, что ненавидит пустые формальности. Авроры за его спиной коротко переговаривались — но насчет них Драко был спокоен. Он-то твердо знал, что искать им здесь нечего, и хранил невозмутимое выражение лица. — Как поживает ваш отец? — Проводите нас к мистеру Люциусу Малфою, пожалуйста, — перебил первого мага деловитый аврор. Драко кивнул. Наверх пришлось подняться самому. Он мигом порадовался, что не пустил комиссию туда: в покоях отца царил полный беспорядок, и ворох их сотен колдографий рассыпался по полу. Сам отец сидел на краю расправленной постели — по счастью, хотя бы одетый, — уставившись в никуда. На его визит, впрочем, отреагировал живо. — Нарцисса, — тихо выговорил он. Похоже, вынырнуть из омута воспоминаний стоило ему определенного усилия. Драко протянул ему руку. — Спустись вниз ненадолго, пожалуйста, — и он отвел его в гостиную. Наверное, он привык видеть отца таким, каким он стал сейчас — рассеянным и совершенно оторванным от реальности, но на фоне собранных и деловитых магов из комиссии состояние его выделялось особенно ярко, так что Драко мигом ощутил угнетающую неловкость и лёгкий страх. Отец обернулся к нему, ловя его взгляд. — Цисси, — он крепко сжал его руку. — Кто эти люди? Хотелось поморщиться от стыда, но приходилось держать себя в руках, делая вид, что особенного ничего не происходит. — Это комиссия по надзору за бывшими Пожирателями Смерти, папа. Помнишь, я говорил накануне? — ответил Драко и обернулся к ним. — Прошу простить. — Ничего. Мы понимаем, — кивнул ему маг из Визенгамота. Он и еще несколько других давних знакомых его семьи знали об их несчастье. Главный из двух авроров пробовал коротко допросить отца, что было без толку: Люциус не отзывался и выглядел по-прежнему не до конца осознающим, что происходит — теперь Драко наблюдал за этой сценой с легким злорадством. Они ничего не добились — ну и прекрасно. Пускай поймут, каково ему приходится день за днём. — Я поэтому и хотел просить о разрешении на посещение врача, начал Драко. — Нам нужно в госпиталь, и... — Извините, мистер Малфой. Выдавать разрешения не в нашей компетенции. Вы можете позже обратиться в Аврорат. Они засобирались и покинули Мэнор быстро, будто извиняясь. Невыносимо хотелось на них накричать; спросить, что они — ослепли и не видят, что с отцом происходит? Словом, это было очередное столкновение с равнодушием; но ранило оно как в самый первый раз. "Ничего особенного", — пытался уговорить он себя, но когда выпроводил их, ощутил настоящее облегчение. Отец все ещё стоял рядом, поглаживая его ладонь. Улыбка его, обычная, спокойно-благожелательная, могла бы обмануть любого. Драко почувствовал, как он обходит его сзади, обнимая за плечи, повел ими, чтобы освободиться от отцовской хватки — но Люциус явно не собирался его отпускать. — Что ты? — Ничего. Отпусти меня наконец. Отец отошёл, смотря с прежним потерянным видом, к которому примешивался оттенок недоумения. — Ты снова в этом костюме, — начал он, подошел на шаг и посмотрел на Драко, склонив голову. — Цисси... Может быть, к ужину наденешь платье? — Нет уж. Хватит так меня называть! — Драко решительно отвёл его руку. Этого он не дождется. — Что за представление ты устроил перед ними? Я не она, я не собираюсь вечно тебя утешать, хватит, прекрати! Захлопнувшаяся дверь, щелчок замка, собственная постель, тоже смятая и неприбранная, лихорадочные поиски палочки и остатков летучего пороха для трансгрессии — скоро над ним возвышались своды министерского вестибюля. И он был решительно готов вытрясти душу из Поттера, из Кингсли, из кого угодно, лишь бы ему позволили что-то предпринять... Глава комиссии выставил руки перед собой, будто в жесте немой защиты. — Ничего смертельного не произошло, мистер Малфой. Я... Мы вообще думали, что ваш отец оговорился. Бывает со всеми. Тем более после потери близкого вам человека. Мы вам очень сочувствуем. Правда. И любезная улыбка на губах, с которой его выпроводили. Драко мог бы устроить скандал. Он остановился, собираясь с силами. А потом вдруг понял, что и просить-то не о чем. Болезнь? Так врача можно вызвать на дом, вам же сказали, молодой мистер Малфой! Но он, в общем, и этого не хотел — начиная с того, что тайна могла выйти наружу, отца ославили бы как умалишенного — будто мало пришлось всего на долю их семьи в этот год! Нет уж, нет уж. И он остался с тем, с чем и был, покорно возвращаясь в Мэнор. Там, как всегда, стояла тишина, разве что сверху доносился отзвук музыки — вальс, тот самый, что когда-то играл на свадьбе отца и матери. Это можно было перенести. Под несмолкающие аккорды он вернулся к себе и долго лежал, приводя мысли в порядок; заключалась "приборка" в нескончаемых уговорах быть сильным и в попытке уснуть. К ужину он не вышел. Отлучка способствовала его душевному равновесию, но не Люциуса. Следующим вечером им так или иначе пришлось снова увидеться за одним столом. — Ты. Ты убил ее. Твоя слабость, твоя трусость. Что тебе стоило выдать Лорду мальчишку Поттера? Он бы не разозлился на нас, он бы не стал карать... — Он мёртв! Сделанного не вернёшь! — выкрикнул Драко в ответ и добавил: — Я не предатель. Отец вышел. И Драко только сейчас заметил, какой сломленной, старчески согнутой кажется его фигура. "Ничего, он ещё отойдет. Пусть придет в себя. Я сказал, что не собираюсь потакать всем его прихотям, — говорил он себе. — Нет, нет, все. Ужин отдельно, завтрак отдельно. Он может сходить с ума сколько ему угодно, но однажды образумится" — заканчивал он, и в конце его мыслей повисал знак вопроса, но его Драко предпочел игнорировать. Гордости его хватило очень ненадолго. Он все же находился в положении зависимом. Робко поскребшийся в дверь домовик — и тот мог заставить его подняться и скорее идти уговаривать отца возвращаться домой от могилы матери; единственная попытка сделать вид, что ему последнее безразлично, обернулась катастрофой. — Я не собираюсь никуда идти. Пусть ночует там, если ему угодно. Он может не есть, не пить, не спать, может сколько угодно изображать безумца... — Домовой эльф кивал, виновато моргая. — Я тоже сейчас лягу на постель и погружусь в горе. В чем дело? Для меня это потеря, как и для него, я не собираюсь потакать его желаниям.

***

Холод и туман окутывали сад, сковывали листья деревьев, окружали очертания всех предметов лёгкой дымкой, и Люциус казалось, что он тоже немеет в своем горе. Пальцы, схватившиеся за край белой мраморной плиты, не разгибались. Он нагнулся, касаясь ее губами — поцелуй вышел обжигающим и вместе с тем мертвенно холодным. Холод стоял такой, что становилось больно — какая разница? Любая боль ничто в сравнении с душевной. Ее лицо смотрело с невысказанным укором. Она была там, а он — здесь. Потому что он оказался слишком малодушен и слаб, чтобы последовать за ней сразу. — Прости меня, Цисси, — произнес он сквозь рыдания. Ангел на надгробии улыбался. Портрет смотрел строго. В конце концов, эта боль казалась очищением. Она сковала его до того, что он едва мог разогнуться — в спину будто вонзили острую иглу. Она же мешала встать. Он негромко простонал и упал — ноги подкосились. Рядом возился кто-то маленький и белый, в грязных обносках, и пищал что-то, сверху ругался сын — Люциус этого почти не видел. Когда он снова очнулся, стояла чернота; это было не так важно, как сковавшая горло боль, такая сильная, что каждый вдох давался большим усилием. Сын был в гневе, кричал что-то непотребное, и Люциус оттолкнул его из последних сил. На грудь пролилось что-то горячее — судя по запаху, травяной отвар. Он откинулся на подушки и закрыл глаза. До этого было холодно, а теперь стало жарко. Все кругом пропиталось жарой, влагой и дурным запахом. Самое время, чтобы закрыть глаза и лежать недвижно, если бы не проклятая невозможность дышать как следует, из-за которой его трясло в спазмах. Драко напоил его чем-то через силу, когда он совсем ослаб. — Я наложу заклятье, которое будет удерживать тебя на месте, я клянусь, — раздавался его взбешённый голос. — Я даже не могу вызвать колдомедика, потому что не знаю, что ещё ты способен вытворить. Люциус отвернулся к стене и отказывался от еды и питья — единственная доступная ему форма протеста. К собственному счастью, память возвращалась к нему редко, и чаще болезнь скрывала от него все своей красной пеленой. Он вскакивал и звал Нарциссу, забываясь и не прекращая крики ни днём, ни ночью. Наконец сын дрогнул, когда, глядя на его осунувшееся лицо, явственно начал осознавать, что может лишиться и его тоже — и этого ему очень не захотелось. — Пожалуйста, — Драко утыкался лицом в его постель. Он держал его за руку — это Люциусу не нравилось, но он любовался склонившимся опечаленным лицом сына, который так напоминал жену, и едва удерживался, чтобы не позвать ее; а потом снова терял память и всё-таки звал. Прохладная рука гладила его лоб, накладывая компресс. — Люциус, пожалуйста. Ещё он узнал палочку — это была не палочка, короткая, светлого дерева. Жена склонялась над ним с нежностью во взгляде. — Ты всё-таки пришла. — Я тебя не оставлю. Только ты, прошу тебя, дай себя лечить. Он кивнул. Сглатывать было больно, но теперь он по ложкам проглотил все. Голова болела, и он жалел, что глаза болят от яркого света и без конца слезятся. — Цисси, дай рассмотреть тебя получше. Над ним склонился знакомый профиль. Длинная темная мантия скрадывала очертания фигуры, но светлая и чуть вьющаяся прядь, падавшая на лоб, убеждала его в том, что это — она, как и горький изгиб губ. Он потянулся к ним, и она тоже к нему прикоснулась.