Лестница, уходящая вниз

— Ты пока слишком слаб, я попрошу слуг подать обед сюда, в спальню. — Нет, нет, не стоит. Я способен спуститься. Но по одному тому, как он судорожно ухватился за край прикроватной тумбы, чтобы опереться, и как тяжело закашлялся, стало ясно, что лучше остаться здесь. Драко помог ему сесть обратно. Отец явно не хотел отпускать его, и Драко остался, взяв у домовика поднос и помогая есть поданное горячее. Люциус казался погруженным в глубокую и глухую ко всему вокруг тоску, но стоило Драко напомнить ему мать хотя бы единым выражением, расцветал, и перед ним вставал очередной и весьма очевидный выбор. — Я ничего не хочу есть. Я хочу к тебе, Цисси, — проговорил Люциус с надрывом. — Пожалуйста, — попросил Драко, стараясь копировать тон матери. — Будь благоразумен. Я думаю, у меня найдется чем порадовать тебя за ужином, — и он легонько погладил его ладонь. — Цисси, — слабо проговорил он и счастливо улыбнулся. Зелье помогло — к вечеру кашель прошел, и Люциус не захлёбывался в нем, хотя весь его облик говорил об отступившей совсем недавно болезни. Драко размышлял и потому медлил. С одной стороны, он прекрасно понял, что поддерживать беседу придется от лица матери; но он ведь обещал порадовать его чем-то ещё? Им овладела неловкость, и он совершенно не знал, как следует поступить. Ему требовалось, как ни странно, вдохновение. В покоях матери стояла оглушающая тишина, даже ветер за окном утих и совсем не был слышен, и Драко прошёлся по ним. Нет, пожалуй, к платью он не был пока готов, хотя приоткрыл ее гардероб и прошёлся вдоль длинных стоек с ее нарядами, которые до сих пор хранили родной запах. Он втянул аромат с наслаждением, вспоминая, и решился. Ее духи. Оставалось их только отыскать. И, может быть, верхнюю мантию, которая, несмотря на свободный покрой, оставалась женской. Прекрасно. Даже если его кто-то и увидит в подобном, то не удивится. Но, говоря по правде, кто мог его видеть, кроме единственного зрителя, которому предназначался этот спектакль? Он собирался долго, и когда спустился, в столовой уже горели огни, а отец сидел за столом — бледнее обычного, с признаками недомогания, но чисто выбритый и одетый прилично случаю. — Ты опаздываешь, — глянул он на сына. Тон его таил недовольство. Драко подошёл сбоку, стараясь держаться не в поле прямого зрения — но достаточно близко. Так, чтобы отец смог уловить аромат духов. Кто мог подумать, что он будет стараться понравиться ему? А ведь он всерьёз насчёт этого волновался. — Дорогой. Драко, как обычно, стеснялся говорить громко: звук собственного голоса смущал его в эти моменты. Он надеялся в глубине души, что отец опомнится и очнётся — но нет. — Цисси. Ты пришла. Драко подал отцу руку, в этот раз без малейшего замешательства. Поцелуй показался почти привычным — по крайней мере, знакомым настолько, чтобы принять его как нечто само собой разумеющееся, это медленное прикосновение отцовских сухих и прохладных губ. Драко прошествовал мимо отца к своему месту за столом, оставляя за собой шлейф ее духов, и сел, низко склонившись. Происходящее по-прежнему казалось неловким, пока он не услышал, как Люциус встаёт, и через секунду ощутил его объятия. Но они не были дружескими, они были требовательными и оценивающим, и он почувствовал руки отца у себя на поясе, горячие, почувствовал, как он откинул мантию и все равно прижимал его к себе, хотя наверняка видел под мантией костюм. Их лица оказались совсем рядом, как Драко не отворачивался. — Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста, Цисси. Я без тебя с ума схожу. И отец уткнулся носом в его шею, втягивая аромат духов матери раз за разом, тоже жадно, и не позволял отстраниться. Потом коснулся бьющейся на шее небольшой жилки в долгом поцелуе. Потом — края его рта. Драко затаился, мучительно подавляя желание сбежать. Он ощущал смутную дрожь. После первого приступа отвращения верх снова взяла жалость; и уж по крайней мере он понял, что больше не может и не собирается отстаивать перед отцом самого себя. Память, пока он стоял, образ за образом воскрешала все те случаи, когда он бывал мучительно и неискупимо виноват перед отцом или перед матерью, когда не оправдывал надежд, когда бывал хуже, чем ожидали. Пусть это будет его маленькая благодарность — позволить отцу дотронуться до своего тела и гладить себя по спине, дать ему забыться хотя бы ненадолго.

***

Люциус ощущал охватившее его счастье так ярко и явно, точно оно его и не покидало. Он с наслаждением вжимался в стройное тело, не ощущая никакого сопротивления. Перед ним память восстанавливала желанные образы прошлого, заставляя сердце замирать. Он видел обожаемый, знакомый ему до последней маленькой складки контур губ, знакомую улыбку, полную смущения и недовольства его навязчивостью (как и всегда), он был безоблачно счастлив, чувствуя рядом биение ее сердца и тепло ее тела. — Любимая, дорогая... Он попросту не мог отпустить ее быстро, даже если ей этого и хотелось, и лишь через пару минут позволил себе отступить на шаг с последним мимолётным поцелуем в щеку. — Прости. Я был чересчур навязчив, — сказал он, наблюдая, как она села рядом, плеснул вина в ее стакан. — Больше не покидай меня, хорошо? — Он нагнулся к ней, стискивая ее руку. — Обещай, что будешь приходить. Хотя бы к ужину. И он увидел, как Драко, вздрагивая, кивнул. На лице у него за внешней печалью пряталась безмятежность — он хорошо ее помнил по тем моментам, когда его Цисси, успокоившись, засыпала. Добившись обещания, он спокойно кивнул. Остаток вечера прошел спокойно, и они обменивались короткими быстрыми фразами, как ни в чем не бывало. Конечно же, этого скоро стало мало. Драко воображал, что установил для себя границы — но раз за разом оказывалось, что у его стремления изобразить ради отца мать и не огорчать его лишний раз никаких границ нет, и он уступал сам себе — совсем чуть-чуть, а потом ещё немного. Он чувствовал, как отец склоняется над ним, гладит обнаженные шелковым платьем плечи, с которыми сам Драко ощущал себя почти что голым, привык к его поцелуям, привык звать его любимым и дорогим в ответ и обнимать за шею, успокаивая. Спустя несколько месяцев Люциус застал Драко в покоях матери, поднявшись раньше времени. — Выйди, — зло сказал Драко. — Прости, — Люциус отступил на шаг, притворив дверь, но не ушел. — Тебе нужно переодеться? Драко устало надел платье — то же, что и вчера, длинное и темное, строгое, если бы не эти открытые плечи. Отец всё-таки вошёл. — Я же просил... — Добрый вечер, Цисси. Оба сели на край постели, и Люциус лег подле него, обнимая его ноги и уткнувшись ему в живот лицом. — Я... Можно, Цисси? "Не надо, умоляю тебя". Драко промолчал. — Прошу тебя. Я каждую ночь один. А ты ведь знаешь, что я к этому не привык. Я не могу с тобой расставаться. Его ладони касались плеч и груди в глубоком вырезе — совсем плоской; Драко не утруждал себя нижним бельем, хотя именно сейчас об этом пожалел. Пальцы отца навязчиво прошлись по впадинке меж ключиц, задели соски, немного нажав на них и явно провоцируя. Драко чувствовал, как против воли соски постепенно встают и отвердевают почти до боли, так что тонкая ткань больно их царапала. Отец нагибался над ними. Сдержанных "не надо" он попросту не слышал. Под конец сама мимолётная ласка стала казаться Драко против воли приятной: никогда до этого он не думал, что простые поглаживающие движения, с которыми отец касался его сосков, могут быть такими возбуждающими. Отец губами накрыл один из них, вылизывая, а затем посасывая. Драко молчал, чувствуя, как сильно бьётся сердце. "Не может же он зайти дальше. Как он тогда...", — Драко вырвался наконец от него и лег ничком, уткнувшись в постель. — Не надо, папа. Ты заходишь слишком далеко. Отец приобнял его, укрывая. — Прости меня. Вроде бы не было ничего особенно дурного в том, чтобы позволить отцу себя приласкать; но с другой стороны, собственное ответное желание... Нет, его он твердо решил считать следствием рефлексов. "Я не она. Как ты не понимаешь", — хотелось выкрикнуть ему. Он сдерживался. Сперва, как думал, напрасно. Потом его обожгла нежданная мысль: отец прекрасно знает это. И всем доволен. Его устраивает замена. Его не оскорбляет обман. Это только он испытывал стыд перед отцом и перед самим собой. Вместе с тем испытывал он к нему и любовь, которой и позволил пересилить все прочее.

***

— Честное слово, сэр, мне кажется, это лишнее. Больше полутора лет прошло, — Гарри смотрел на своего непосредственного начальника прямо и уверенно. — Он выглядит так, будто ему и без того несладко. Гарри вспоминал Малфоя — особенно напрягаться при этом не приходилось; видел он его совсем недавно, накануне днём, в отделе тайн. Драко сидел, медленно переписывая номера артефактов для нового отчёта. Гарри отметил бегло скованную его позу, уставший вид, то, что он, кажется, по примеру отца решил отрастить длинные волосы — теперь он тоже перевязывал их темной лентой в хвост, как и Люциус. Его бледное лицо даже против воли казалось скорбным, и сам он был какой-то измученный, больше того — неестественно напряжённый. Вид ровно такой же, какой у него был весь шестой год его обучения в Хогвартсе, когда он вступил в ряды последователей Темного Лорда. Нет, если бы не проверка, Гарри и сам вызвался бы узнать, что происходит такого с Драко Малфоем сейчас, в мирное время, когда все остальные только успели позабыть ужасы недавнего прошлого. — Я хотел сказать, мне и самому кажется подозрительным то, что он так измучен, но не хотелось дергать его лишний раз. — А ты не думаешь, что весь этот страдающий образ — лишь для отвода глаз? Нет? Твоя задача убедиться в том, что бывшие соратники Волдеморта не затевают ничего дурного, только и всего. Если твой друг чист, никакое больше наказание его не заденет и не затронет. Так что не волнуйся. И заметь, я доверяю тебе и надеюсь, что ты не станешь покрывать его только потому, что он — твой бывший сокурсник. — Да мы и не были друзьями, — Гарри улыбнулся главному Аврору. — Я благодарен за доверие, сэр. Позже он поблагодарил его ещё раз. И уж совершенно точно он был уверен в том, что никто не смог бы справиться с увиденным в Малфой-Мэноре лучше него и осторожно поговорить с самим Драко. Но до этого оставалось долго. Обычно защитные чары Малфой-Мэнора не позволяли проникнуть внутрь непрошенным гостям, но Гарри и не хотел пробираться в сад под чужой личиной или под мантией-невидимкой, а решил обойтись простым маггловским биноклем. Местность, к его счастью, была пересеченная, и ближайшие кусты позволяли устроить удобный для наблюдения пост. С объективом пришлось немного повозиться, настраивая резкость. Очертания предметов вдалеке тонко дрожали, но временами делались такими четкими, словно он сам сидел за обеденным столом. Оставалось благодарить домовиков за то, что они не решились завернуть шторы. Стол стоял накрытый на троих — последнее сразу насторожило, однако в гостиной, как можно было заметить, сидел лишь сам лорд Малфой. Выглядел он куда лучше, чем на суде (впрочем, это было несложно), и все столь же утонченно — не сравнить с большей частью поттеровского окружения. Он казался счастлив. А затем в высокий проем двери вошла высокая девушка — худая и юношески нескладная фигура в длинном платье, это Гарри успел заметить. Потом он рассмотрел светлые локоны на плечах, печальное лицо с подведенными аккуратно помадой губами; выглядела она даже отсюда довольно грустной. Гарри успел принять ее, может быть, за родственницу Нарциссы... А потом внезапно понял, кто перед ним. Это заставило его недоуменно оторваться и тут же приникнуть к биноклю вновь. Зрелище было равно ужасным и вместе с тем таким, что не позволяло оторваться. Вопрос о том, кто должен был стать за их ужином третьим, отошёл на задний план, и он наблюдал, как отец и сын ужинают, неслышно переговариваются и как Драко позволяет дотрагиваться себя. Люциус подал сыну руку, помогая встать, а затем склонился к нему — и Гарри отвёл глаза. Похоже, он наконец находил объяснение облику Драко и его жалобами на отца. Ему стало жаль Драко Малфоя, и он понял, что будет очень осторожно выбирать слова.