Большевик

            И в самом деле, за столом в кабинете, куда охранник отвёл Каменева, сидел он. Лев Борисович был рад увидеть Григория, хоть и при таких печальных обстоятельствах. Последний раз они виделись много месяцев назад, ещё до того, как стали разрешены пытки на следствии.       Конечно, тюремное заключение меняет людей, но Каменев всё равно был грустно удивлён, увидев Григория таким. Некогда чёрные, глянцевые кудри его стали наполовину седыми, кожа выглядела нездорово-землистой. А самое главное - взгляд. Глаза бывшего главы Петрограда и Коминтерна, привыкшие смотреть на мир властно, вызывающе, были безвольно опущены. Вся большая фигура его выражала абсолютное безучастие. - Гриша?.. - неуверенно позвал Каменев.       Друзья обнялись. Впрочем, Каменев поспешил выпустить приятеля, который недовольно зашипел от прикосновений, из кольца рук: на его теле могли быть травмы, и причинять боль Зиновьеву Лев Борисович не хотел. - Как ты? - задал Каменев абсолютно бессмысленный вопрос, но он не знал, как начать диалог.       Григорий вместо ответа закатал рукав рубашки, и Лев Борисович увидел довольно большой черный синяк. - Что делать думаешь? - спросил Зиновьев. Голос его звучал глухо, тускло. Это не был звенящий тенор Зиновьева-оратора, зажигавшего огромные трибуны. - Я не знаю, - честно ответил Каменев, с сочувствием глядя на руку товарища. - А ты? - Мы у последнего порога, - заговорил Зиновьев, - и наша задача - выйти отсюда с наименьшими потерями. Нужно уступить Сталину и разыграть перед ним то, что он требует. - И ты веришь Кобе? - спросил Каменев. - Что, если это очередная провокация? Да и в конце концов, это унизительно, чтобы большевик брал на себя чужие преступления! Сталин хочет позора нашей партии, он знает, что ни ты, ни я, ни Троцкий не убивали Кирова. Власть - вот что ему всегда было нужно. И делиться властью Коба не захочет, потому-то мы здесь, соперники ему не нужны. - Да, есть риск, но пока есть хоть один шанс, стоит попробовать, - Зиновьев стал жестикулировать, глаза его заблестели. - Ты помнишь, Лёва, царские тюрьмы, а ведь мы уже не юнцы, да и у меня сердце... Надо соглашаться на любые условия - пока... А там можно нанести удар. Главное - на свободе. Можно по коминтерновским каналам прощупать мосты в Европу... - свет надежды озарил болезненное лицо Зиновьева, и Каменев невольно залюбовался им. Григория нельзя было назвать красивым в обычном смысле слова, но когда он вдохновенно вещал о чем-либо, то преображался. Один из лучших ораторов, казалось, он черпает энергию прямо из речевого потока, и чем больше говорит, тем лучше себя чувствует. - А ты помнишь Ильича?.. - вдруг спросил Лев Борисович. Григорий грустновато улыбнулся, поняв, что́ спрашивает товарищ. Разумеется, Владимира Ильича Ленина, вождя партии большевиков, чьё изображение было тысячи раз нарисовано и отлито в металле, знал каждый советский гражданин, даже в кабинетах следователей арестанты видят каждый день портреты или бюсты Ленина, где уж тут забудешь! А вопрос Каменева очень личный, он не об идоле миллионов, а о человеке, с которым Зиновьев много лет плотно общался. И Григорий, конечно, никогда не забывал Ильича, как не мог он забыть человека, с которым был связан счастливейший период его жизни. Зиновьев не ответил на вопрос друга, вместо этого накрыл своей ладонью пальцы Каменева. Тот удивлённо покосился, но руки не убрал.       Некоторое время сидели молча, каждый думал о своём. Оба знали, что их время не ограничено, и разведут арестантов обратно по камерам только тогда, когда они сами будут к этому готовы и позовут надзирателя через окошечко на двери. Они могли бы о многом поговорить, но этого не хотелось. Гораздо нужнее им было в эту хрупкую минуту просто помолчать вдвоём, сидя рядом, бок о бок, и чувствуя поддержку в соседе.        Резкий щелчок ключа заставил арестантов вздрогнуть и отстраниться друг от друга. Зашёл надзиратель с подносом в руках, заполненным кучей тарелок и стаканов. - По распоряжению товарища Сталина, - объяснил он, ставя поднос на стол, напомнил: "Позовете, когда будете готовы", - и вышел, снова звонко щёлкнув ключом. - Подачки, - возмущённо вскинулся Каменев. - Понятно, чего он добивается. - Да брось ты, Лёва, - миролюбиво потянул его за рукав Григорий. - Я знаю, ты гордый, но иногда стоит спрятать эту гордость ненадолго. Раз уж у нас в запасе достаточно времени, так давай проведём его по возможности приятно! Когда ещё сможем... - А давай, - улыбаясь, неожиданно соглашается Каменев. - Раз уж Сталину нужны наши признания, вряд ли он станет присылать нам яд. ("По крайней мере, сейчас", пронеслось в голове у арестанта) Посмотрим, что же приготовили кремлевские повара.       Блюда были ещё тёплыми, и два немолодых арестанта с удовольствием съели котлеты по-киевски с картошкой и запеченными овощами. В небольших закрытых судочках нашли нарезанную селёдку с луком и приправами и натёртую свёклу. К закускам был черный хлеб, к чаю - белый. - Давненько такого не видел, - проговорил Каменев, держа стакан с металлическим подстаканником за изящную ручку. - Да и сам чай, подумать только, с лимоном... А это что? - Каменев обратил внимание на небольшую, граммов на двести, бутылочку. Открутил пробку, понюхал. - Вино, ну ничего себе! Давай, Григорий! - Серьёзно? Ну не знаю, у меня же сердце... - А красное вино как раз для сосудов полезно, да тут и объема-то тебе на один глоток! Давай, Гриша, куда бы тебе плеснуть, капля точно не повредит. Сам говорил, когда ещё сможем... - Ну что ж, - за неимением меньшего сосуда Григорий протянул стакан из-под чая и усмехнулся, глядя, как Каменев налил ему действительно на один глоток, едва ли больше чайной ложки, как лекарство. - А за что будем пить? - За Ильича давай. За то, чтобы в партии всегда состояли самые честные, порядочные, справедливые люди, достойные продолжать его дело, которое будет процветать ещё долго-долго после нас и наших детей и внуков. - Такие, как ты, - сказал Григорий. - пью за Ильича и за тебя. Каменев смутился, но ему явно было лестно. - Тогда и за тебя, друг, - улыбнулся он в усы и вдруг стал серьезным. - Давай за то, чтобы нам удалось выпутаться из этой истории с минимальными потерями. Чтобы у нас получилось, когда и если выйдем отсюда, вот так же встретиться за хорошим столом и вспомнить всё. - Давай, - так же серьезно ответил Григорий. Полушутя-полусерьезно чокнулись стаканами и проглотили острую жидкость.        Помолчали. Каменев неожиданно развеселился: - Ээх, хор-рошо! Вот сейчас - хоть на расстрел! - Сплюнь! - Григорий не на шутку испугался, постучал костяшками пальцев по столу. - Ты что?! Об этом даже думать не смей!        Большие глаза его стали совсем огромными и излучали мистический ужас. Каменев неловко вздохнул, придвинулся поближе и приобнял Григория за плечи. - Ну прости, Гриша, я глупо пошутил. Просто надоело это всё, а дружеская беседа за хорошей едой расслабляет, сразу забываешь, где ты находишься. А тебе, вижу, тяжелее моего приходится. Скажи, ты сам веришь в хороший исход нашего дела? - Нужно верить, - очень серьезно ответил Зиновьев. - Решайся, Лёва. Возможно, в тюрьме это наш последний разговор, не думаю, что у Сталина цель - создать нам санаторные условия. - Мне ещё раз нужно всё обдумать, - сказал Каменев. - И завтра утром я буду знать точно. - Да или нет, Лёва? Чего ты добьешься, если тебя здесь сломают? Ты видел, что у меня на руке, так вот - это малая часть. Главное, выйти - а там видно будет. Здоровье дороже гордости, скажешь Сталину, что он хочет, а потом всё может много раз измениться. Я уже давно всё для себя решил, сделай и ты правильный выбор. - Вы, как всегда, убедительны, товарищ Зиновьев, - попробовал Каменев снова пошутить, но потом поднял близорукие глаза на друга и тихо сказал: - Ты прав, Гриша. Главное - выйти отсюда, а остальное приложится. Спасибо, что поставил мне мозги на место, и знаешь, - Каменев на мгновение запнулся, - я был очень рад тебя увидеть.        Друзья снова обнялись, и на сей раз Зиновьев не чувствовал дискомфорта от того, что Каменев своими прикосновениями задевал старые раны. Не хотели друг друга отпускать, но оба понимали, что цель достигнута, а продолжать пустые разговоры "ни о чем" бессмысленно.        Первым встал Каменев. - Ну ладно, Гриша, - голос его звучал натянуто-отстраненно, - как говорится, долгие проводы - лишние слезы. Будем надеяться, что скоро увидимся в более приятной обстановке, - и постучал в окошечко, давая знать надзирателю о конце беседы. Несколько мгновений спустя в замке щёлкнул ключ, и дверь распахнулась.        Григорий ничего не говорил, только протянул руку на прощание, и Каменев крепко её пожал. Больше друг на друга они не взглянули и разошлись по коридору в разные стороны, каждый в сопровождении своего надзирателя.