Большевик

      Больше Каменева следователь не вызывал, и Лев Борисович сидел в своей камере на нарах, прислонившись к стене. Мысленно он вновь и вновь возвращался к разговору с Гришей: " - Подписывай всё, что дадут, даже если это полный бред, - убеждал Зиновьев. - Даже если тебя шокирует то, что ты прочитаешь. Выиграешь время, хоть несколько дней без всех этих истязаний. Будет суд, там расскажем о произволе НКВД... Главное - выйти отсюда любой ценой, прорваться в ЦК!"       "Гриша-Гриша... Может, и в самом деле подписать эти чёртовы бумаги, засунув, по твоему совету, свою гордость в известное место?" Да дело и не только в гордости. Слишком часто следователь стал упоминать имена Тани, Саши, Юры, Виталика... Ты, мол, тут - а они там, защитить, в случае чего, будет некому. А потерять кого-то из семьи Каменев боялся больше всего на свете. Даже Оля, с которой он давно не жил, но сохранил ровные отношения - в чём она виновата? Прав Гриша, нельзя с этим затягивать. Как только следователь его снова вызовет, Каменев поставит точку во всех смыслах.       Время в тюрьме всегда тянулось бесконечно. По ощущениям Льва Борисовича, с Григорием они проговорили часа три. Сейчас, наверно, что-то около пяти-шести вечера, ещё не слишком поздно.       После ужина ("да уж, отличается горькая перловка от нежных куриных котлет с кремлевской кухни...") Каменеву снова пришлось побывать в знакомом кабинете, хотя он не думал, что Ильин его сегодня ещё вызовет.       Следователь смотрел сурово, исподлобья, но молчал, как будто ждал, что Каменев первым начнет разговор.       Неловкое молчание затягивалось. - Ну? - прервал тишину следователь. - Я могу ознакомиться ещё раз с показаниями товарища Зиновьева? - спросил Каменев, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно, крепко. - Да ублюдка, а не товарища, - скривился Ильин, однако распахнул дверцы шкафа и потянулся за нужной папкой. - Это для вас он враг, а для меня - многолетний друг и товарищ, - парировал Каменев. - Заткнись! Все вы, троцкисты, повязаны, - следователь раздражённо швырнул папку перед арестантом, а сам углубился в свои бумаги. - Где подписать, что я согласен? - спросил Лев Борисович.       Ильин оторвал голову от вороха бумаг и удивлённо взглянул на Каменева. Неужели так всё просто... Следователь иначе представлял этот момент, ему мечталось, что поверженный Каменев слёзно упрашивает дать подписать протокол, корчится под его ботинками, уворачивается от ударов... Но нет, другой мог бы, а этот - иной породы; если и рассопливился бы, то не при нём, Ильине. Камень. Каменев... Опередил его ненавистный подследственный...       Сам Каменев даже не подозревал, какие чувства в данную минуту обуревали следователя. - Я готов, - повторил он невозмутимо.       Зато Ильин не был готов. Хоть сегодня Ягода пожурил его, что он вяло ведёт следствие, когда давно раскололись и Зиновьев, и Бакаев, и Рейнгольд, и даже Смирнов с Мрачковским, а ведь те двое крепкие орешки, армейцы, в Гражданскую отметились, не чета кабинетному дохляку... И сейчас бы Ильину порадоваться, что он закроет дело и больше не будет видеть неприятного ему человека, но не тут-то было! Отказать последственному в его просьбе следователь не мог, но и откликнуться сразу для Ильина значило признать себя побежденным. Поэтому Ильин решил напоследок пощипать Каменева словесно: - Ааа, жидок, поджал хвост! Что я говорил, заставим вас, троцково племя, признаться! Гнилая интеллигенция! - Где подписать? - Каменев как будто не слышал колкостей.       Ильин швырнул ему бланк, где было напечатано слово "Ознакомлен" и было отведено несколько строк для того, чтобы проставить дату и подпись следователю, ведущему дело, самому арестанту и ещё нескольким вышестоящим офицерам, которые заверяли этот документ. Уже были напечатаны фамилии Каменева, Ильина, Ягоды и пара неизвестных ему фамилий. Рядом - пустое место для подписи. Бумага некрасивого серо-желтого оттенка, как кожа болеющего человека, который долго не выходил на воздух. Каменев под острым взглядом следователя вывел химическим карандашом аккуратный росчерк напротив своей фамилии, после чего Ильин поспешно вырвал у него бланк и сам расписался чернилами. Напротив даты поставил "VIII. 1936.", и Каменев так и не узнал, какой сегодня день.