Большевик

      Оставшись один, Сталин погасил несколько ламп в своём кабинете, сделав лёгкий полумрак, и подошёл к окну. В зданиях напротив огней в этот поздний час горело мало, лишь мертвенно-белый свет уличных фонарей немного рассеивал ночную тьму. Этого было достаточно, чтобы увидеть, как автомобиль НКВД, пронзительно взревев, увозил строптивого арестанта обратно.       Сталин открыл форточку, и в комнату ворвался свежий холодный воздух. Курить не хотелось. Мысли генсека снова и снова возвращались к тому, кто недавно покинул его кабинет, наговорив перед этим напоследок много громких пафосных слов. Удивительно, насколько люди сентиментальны и наивны, как цепляются за разную шелуху! Отношения с людьми Сталин выстраивал в зависимости от того, насколько и как долго эти люди могут быть для него полезны. Тогда, в ссылке, в полудиком Красноярске без товарищей было не выжить. Каменев был тем, кто случайно оказался рядом, как и в Тифлисе, и Сталин вовсе не выделял его, как позволил думать самому арестанту.       При Ленине многие партийцы симпатизировали Каменеву, отмечали его особенный такт и доброту. Иосиф же замечал, что лучшие качества Льва распространяются только на узкую группу "своих" людей, вроде Зиновьева, с теми же, кто уступал этому еврею в образованности, нередко был заносчив, ироничен. Много лет кавказского революционера душили тяжёлые воспоминания об ачинских днях. Это было последнее полугодие перед Октябрём, только-только отгремела Февральская революция. Иосифу повезло, как он сам тогда считал, найти приют в доме у Каменева. В провинциальном Ачинске это был тот уютный островок, куда стекались все ссыльные большевики, чтобы обменяться последними новостями и просто пообщаться и хорошо провести время. Каменев человек словоохотливый, он любил большие сборища. Да и сам Иосиф был не против, но редко ему удавалось принять участие в общих беседах. Это было очень несправедливо. Сколько лет он в революционном движении, едва ли не с семинарской скамьи! И Ленин доверял ему не меньше, чем Каменеву. Но так уж всегда выходило, что вся чёрная работа - ему, Кобе, а честь и хвала - снобствующим евреям, которые в самое горячее время отсиживались по эмиграциям, где только и делали, что пили кофе в ресторанах да статейки пописывали под десятками псевдонимов. Уж кто-кто, а Иосиф был в состоянии обсудить текущую политическую ситуацию в России! Поделился бы соображениями, если б Каменев то и дело не одергивал его, давая понять (чаще всего - в присутствии большого числа людей), что мнение Джугашвили никому не интересно и не нужно. Да так хитровыделанно, что не придерешься. Значит, для дружбы, для интеллектуальных бесед есть Радомысльский, а он, Иосиф - на безрыбье?! Опасаются Лев Борисович, что тёмный грузин глупость ляпнет при всём честно́м обществе? Такого откровенного пренебрежения Иосиф вынести не мог, оно задевало сильнее, чем грубость - простая и понятная. Грубить этот интеллигентик, понятно, не стал бы, всего лишь с невинной улыбкой намекал, что он, Коба - не ровня ему, не его круга, и сблизиться Лев с ним может только до определенного уровня, а дальше - нини. Сиди, не высовывайся, и жди, пока тонкорукий московский барин снизойдёт со своим вниманием! И много лет Иосиф сидел и не высовывался...       В тот день они впервые серьезно поссорились. До красноярской тайги докатилось известие: Николай отрекся от престола! Но первая радость утихла, когда стало понятно: место правителя император передает брату. Куда ещё повернётся история при таком раскладе... Однако в стольном Петрограде события шли своим чередом, и через некоторое время людям стало известно, что и Михаил не принял бремя власти. Каменев ликовал. "- Вот поступок, достойный гражданина! - едва ли не захлебывался он от восторга, улыбаясь в густые усы. - Непременно стоит поздравить господина Романова от лица нашей партии с принятием исторически правильного решения. Уважаю! Пожалуй, отправлю я телеграмму Михаилу Александровичу! Коба! Что с тобой, ты как будто недоволен? - Ты что такое говорышь, Лев? - пытался его урезонить Иосиф. - Шутишь?! Ты жэ большэвик, представляешь весь пролетариат, зачэм заигрывать будэшь с царским гнэздом? Нам с ними не по пути, это враги наши, угнетатели! Мы не любезничать должны с ними, а борьбу вести! - Господи, Иосиф, ну у тебя и мнительность! - рассмеялся Каменев. - Нисколько не шучу, мы должны радоваться, что в Доме Романовых нам таким образом только облегчают продвижение к революции. А телеграмму я всё-таки пошлю, уверен, и Муранов со мной согласится. Кстати, насчёт любезности - это никогда не бывает лишним, нужно уметь располагать к себе людей".       Вот как, значит... Много лет спустя, когда попало в его руки "Письмо к съезду" и Сталин узнал, какую характеристику напоследок дал ему Ленин (слишком груб, нелоялен, невежлив, капризен, злопамятен и т.д.), он сразу вспомнил тот давний разговор с Каменевым. А ведь пригодилось, Лёва, твоё напутствие - уметь располагать к себе людей... Была у древних китайцев пословица: "Пока тигры дерутся, царствует обезьяна". Переиграл всех простак Коба...       Взгляд всесильного Отца народов упал на оброненный Каменевым бокал. Тонкие стеклянные осколки тускло поблескивали, красная жидкость, напротив, была густо-матовой и не пропускала свет. Совсем как кровь... Кровь, которой будет ещё много литься, Иосиф Сталин знал это. Много и долго, пока не очистится страна от своих врагов-паразитов, не станет здоровой и могучей державой... Этот разбитый бокал - он как тело, из которого ушла жизнь. Пустая и жалкая оболочка, труп. Труп врага, обреченный быть уничтоженным до последнего атома...

***

      Обратно ехали недолго, но Каменеву путь казался бесконечным. Разговор со Сталиным всколыхнул в душе узника давно забытые чувства, и от этого сейчас было нестерпимо больно. Интересно, был ли Коба хоть раз за время беседы с ним искренен? В какой-то момент казалось, что да. Но всё это оказалось очередной маской и притворством, даже сейчас Таракан пытался использовать его в своих интригах! И ведь додумался, чем подкупать: место помощника предложил! Да как может он равнять себя с Лениным при такой чудовищной безнравственности?! Жестокий, кровавый манипулятор, и правление его - жестокое, позорное и кровавое! Внезапно Каменев понял, что плачет. Не навзрыд, захлебываясь, как это часто случалось с более открытым и эмоциональным Гришей в минуты сильных потрясений. Просто вдруг нахлынуло сильное чувство неизбывной душевной тяжести, и по щеке прокатилась едкая, обжигающая слеза. А за ней - ещё одна и ещё... Хорошо, что в темноте этого не видно.       Вышли у дверей Лубянки. Болезненно-бледный рог убывающего месяца всё так же висел над крышей здания. На сей раз узнику показалось, что серповидный месяц будто бы изгибается в злорадной усмешке над ним, поверженным Каменевым. Привычно заложив руки за спину, он покорно прошагал за своим сопровождающим в неприветливую глубину главной тюрьмы Москвы. Спать, как ни странно, не хотелось. Но едва узник, сбросив ботинки, растянулся на нарах, тут же сон и сморил его. Последнее, что Каменев успел услышать, был знакомый ему щелчок ключа в замочной скважине.       Было около четырёх часов утра.