Большевик

      Первое, на что сразу обратил внимание Каменев - они со Сталиным были в кабинете одни; это придавало встрече нотки неофициальной интимности и вселяло надежду. Это значило, что Сталин с ним сейчас будет говорить не как всесильный генсек, а как человек с общим прошлым, которое нельзя перечеркнуть в одночасье.       Некоторое время бывшие соратники глядели друг на друга молча. Иосиф сидел, вытянув ноги в удобных войлочных тапочках (начинала мучить подагра), в большом кожаном кресле перед стеклянным столиком, на котором стояли блюдо с разными экзотическими фруктами и бокал, на треть заполненный багровой жидкостью (как же кавказцу без вина!). Смотрел равнодушно-расслабленно, и Каменеву на мгновение стало неприятно. Казалось, что он наблюдает что-то личное, вождь явно отдыхал, но ведь он сам вызвал его в такое странное время! Для чего?..       Сталин, изучив за столько лет характеры своих соратников, догадывался, о чем в данную минуту думает Каменев. Мнется, чувствует себя неловко, глаза свои слепые отводит в сторону, интеллигент! Именно поэтому он и назначил встречу на такое время, так как знал: ночью человек особенно уязвим.       Вдоволь насладившись смущением бывшего товарища, Иосиф глуховато произнес: - Садысь, что ли, - и сделал широкий жест рукой, указав на такое же кресло чуть поодаль. - Здравствуй, - так ответил ему Каменев. В предложенное ему кресло не сел, выбрал стул попроще. Тень промелькнула в жёлтых глазах Сталина. "Гордый", - не то со злостью, не то с одобрением подумал он. Вся жалкая жизнь этого немощного кабинетного книжника в руках его, Сталина, а тот всё туда же, манерничать! И перед могилой хочет показать, что он - культура, элита, "гвардия", мать его, ленинская (И слово-то какое подобрали, что-то царское, старорежимное)... А Сталин - вечный Коба неотесанный, которого папаша-сапожник порол. Да кабы ещё родной папаша... А теперь он, нищий презренный набичвари* - всему советскому краю хозяин. Он, Сосо Джугашвили, а не эти белоручки жидовские, зиновьевы да каменевы. Пальцем шевельнет - и слетят головы, на европейский манер стриженые. - Ну? - спросил Сталин, точь-в-точь как следователь Ильин. - Я думал, Гриша тоже здесь будет, - сказал Каменев, пытаясь понять настроение Кобы. - Слизняк Гришка, - фыркнул Сталин, - был да сплыл. Заключённый Зиновьев явится на суд так же, как и другие подследственные.       (Это значило - "как и ты, Каменев")       Конечно, Зиновьев был здесь, ещё задолго до ночи, но Каменеву знать об этом не обязательно. И принимал его Сталин совсем в других условиях, не с глазу на глаз, а в присутствии членов Политбюро. Забавное было зрелище, когда этот зажравшийся царёк с бабьей мордой нюни пустил и пытался торговаться за свою никчемную жизнь! А ведь держал в кулаке целый город... Его, Сталина, упрекал в жестокости, а сам неужели был другим? Без Ленина Гришка - нуль, покровителя нет, защитить некому. Был шавкой визгливой при хозяине и помрёт, как пёс, хотя наивно верит в обратное... Не то чтобы Сталин был недоволен своей победе над лидером оппозиции, но должна же в нём быть какая-то отвага! Слишком лёгкая победа не ценится, барана заколоть - не то, что побороть в горах барса, как Мцыри. А усмирять сильных соперников, как легендарный нарт-джигит из сказок старушки Кэкэ усмирял необъезженых жеребцов, Сталину нравилось. Хотя Сталин не любил ни сильных, ни слабых людей, как не любил он никого. Но вот гнуть, ломать непокорных гордецов было сладко... Жаль, главный далеко, но ничего, у Сталина теперь длинные руки, достанет и на другом континенте. Покрутится ещё Троцкий... А пока Троцкого нет, займётся Сталин его зятем.       Иосиф всегда замечал, как на самом деле относятся к нему эти высоколобые умники, и когда слышал клятвенные заверения в дружбе, то не верил, потому что понимал - он не ровня им. Даже добряк Бухарин, этакий весь из себя простой и сердечный Бухарчик, и тот нередко хмыкнет снисходительно в своём кругу: мол, это же наш Коба, не понимая, что он, Сталин, уже не тот простак с партийных задворок, который лишний раз рот не решался открыть. Вот Зиновьев и Каменев - они из одного теста слеплены, всегда вместе, друг за друга горой - именно как друг бывает за друга. Зачем им вдруг понадобился Коба - третий лишний? Сталин знал, что Зиновьев с Троцким, мягко говоря, не любят один одного, и когда главная еврейская пара предложила ему объединиться, чтобы обезвредить Бронштейна, то справедливо усомнился в искренности этих жидов. Чужими руками Зиновьев каштаны из огня тягать захотел! Что ж, примазались, когда была надобность, а потом Сталина - на обочину, как отслужившего своё? Сделал дело - и пошёл вон? Как бы не так! У его народа есть пословица: "Покорный судьбе умирает рабом". А рабом горийский семинарист перестал быть давно. И Гришке скромный наркомнац показал, кто здесь власть! Зиновьев думал, что использовал Сталина для себя, а получилось наоборот. И до последней минуты эти ленинские умники так ничего и не поняли. Эти двое всегда цеплялись друг за друга, как нитка за иголку, потому-то Сталин и принял каждого отдельно. Даже здесь Каменев в первую очередь спросил не о чем-либо, а о дружке своём интересовался! И вдруг Иосифу стало досадно. Интересно, а о нём кто-то мог бы так переживать, как Каменев о Зиновьеве? Вряд ли... Среди старой ленинской гвардии Сталин друга не нашел - слишком они были непохожи. Среди своих людей - тем более: слишком они были похожи. Особенно Лаврентий, матёрый мегрельский волк. Потому и не доверял Сталин Берии, что замечал в нем много общего с собой. О других и говорить не стоило. Трусы и блюдолизы, лижут задницу, потому что боятся оказаться на месте теперешних арестантов, которых ненавидит советский народ. Изощряются в славословии, а в душе проклинают. В общем, свои люди были Сталину противны, но они были ему полезны, потому и приходилось созерцать каждый день надоевшие рожи Хрущёва да Ворошилова, интеллектом не испорченные (потому что портиться там нечему). - Что ещё у тебя? - спросил Сталин таким тоном, как будто это не он вызвал Каменева на беседу, а заключённый сам попросил о встрече (опять-таки, Иосиф сделал это намеренно).       И тут Каменева прорвало. Он знал, что по части ораторского искусства до Гриши ему далеко, но заговорил как никогда горячо, потому что от его убедительности сейчас будет зависеть многое. - Иосиф, ты ведь помнишь Ильича? - глаза Каменева влажно заблестели за стеклами пенсне, голос пронзительно зазвенел. - Семнадцатый год, наше золотое время, как были мы, большевики, едины... Никто не верил, что революция свершится, а мы сумели, и вот уж скоро двадцатилетие будем праздновать! А ведь почему сумели? Потому что мы вместе боролись за благое дело, мы выстояли против меньшевиков, и правых, и левых эсеров, мы выстояли в Гражданскую, мы повернули жизни простых людей к лучшему! Восьмичасовой рабочий день - мыслимо ли в царской России? Профсоюзы, адекватные условия труда! Грамотно налажены связи с Европой благодаря нашему Георгию Васильевичу, жаль, что его больше нет... И ведь это только начало, исторически ничтожный срок. Мы только вступили на путь построения социализма, нам есть к чему стремиться. Наши с Гришей (Сталин поморщился) знания и умения могли бы принести ещё немало пользы советскому народу. У тебя теперь влияния больше, чем у кого бы то ни было, одно твоё слово - и всё будет как раньше! Ты ведь революционер, подпольщик, для тебя должно быть свято наше общее прошлое, как и для всей партии! - Каменев улыбался, вспоминая светлые картины минувших лет, но говорил очень грустно. Иосиф не перебивал его.        Вдруг Сталин встал, подошёл к письменному столу, вытащил из верхнего выдвижного ящика газету и протянул её Каменеву. Тот оторопел, пробежав глазами по громким заголовкам: "Смерть предателям!" "Позор перерожденцам!" На первой странице была размещена огромная карикатура, изображавшая их с Григорием и Троцкого в гипертрофированно уродливом виде, с повязками со свастикой на руках в области локтя. - Что это? - упавшим голосом спросил арестант. В животе как будто кольнуло огромной иглой, как всегда бывает при сильном испуге, руки стали липкими. - Желание нашего доброго народа, - невозмутимо ответил Сталин, раскуривая свою трубку.       Больше всего Каменеву хотелось сейчас разорвать эту проклятую газету на мелкие клочки, но удержала его не возможная реакция Сталина, а лишь осознание того, что это бесполезно. Что толку, что он уничтожит один экземпляр, определенное мнение в народе об их личностях уже сложилось, а ведь в скольких ещё печатных изданиях эта тема освещается... Такое ведь событие, целое змеиное гнездо в партии разоблачили! Фашистские наймиты притворяются верными ленинцами, чтобы вести подрывную деятельность! Пересилив себя, Каменев вернулся к первой строчке и хмуро начал читать. Но, не дойдя и до середины разгромной статьи, отложил газету и выразительно посмотрел на Сталина. - Почему, Иосиф? - хмуро спросил он. - Нэ понимаю, - не менее хмуро ответил хозяин кабинета. - Зачем ты показываешь мне эту мерзкую газету? Ты ведь знаешь, что всё здесь от первого и до последнего слова неправда! Ни я, ни Гриша (Сталин скривился) не можем, да и не должны нести никакой "моральной ответственности" за убийство Кирова, потому что не имеем к этому убийству отношения, мы все тепло относились к Сергею. Зачем ты вдруг вызываешь меня ночью, если сам не хочешь разговаривать и делаешь вид, будто это я напросился на встречу! Полюбоваться хочешь на униженного ленинца? Да вот, любуйся на "фашистских агентов" в прессе! - Каменев схватил газету и возмущённо помахал ею.       Занервничал, с удовольствием отметил про себя генсек, внешне, однако, ничем не выдав своего удовлетворения. Удалось поколебать интеллигентское равновесие самолюбивого гордеца... Берут себе красивые прозвища, а ничего каменного в его натуре нет, какой же Каменев, глина в умелых руках... Это он, Иосиф - сталь. Теперь пора принять гостя, как подобает.       Сталин порывисто поднялся с кресла, скрылся на мгновение за тяжёлой шторой тёмно-бордового цвета и прошёл обратно к столику, держа в руках ещё один бокал и початую бутылку вина. Налил почти до краев и протянул бокал Каменеву. - Успокойся, не надо так нэрвничать, - сказал он. - Ты вэрно сказал, у мэня сейчас большая власть, которая никогда нэ снилась ни одному мэньшевику. Потому я и позвал тэбя ночью, что помочь хочу, Лев. Ты хорошо сказал, "ради общэго прошлого, которое свято"...       Этого Каменев не ожидал, он ещё настороженно смотрел на Сталина, но уже чувствовал, как ощущение огромной острой иглы в животе начало слабеть, уверенность понемногу возвращалась к арестанту. - Слушай, Иосиф, - сказал Лев Борисович. - Мы ведь знаем друг друга не первый год. Я... - но тут Сталин мягко прервал его: - Сэйчас ты у мэня гость, попробуй вина. Нэ вино, мёд! Нектар! Пей! - Благодарю, - ответил Лев Борисович, - сердце в тюрьме слабое стало, пришлось отказаться от алкоголя совсем (он вспомнил Григория, и стало Каменеву досадно: не тот собеседник перед ним сейчас, с кем хотелось бы разделить вкус хорошего вина).       Сталин нахмурился, но продолжил уговаривать: - Нэ обижай хозяина, уважь кавказский обычай. Пей! - потянулся к блюду с фруктами, выбрал большое красное южное яблоко, вытащил откуда-то из кармана складной ножик, отрезал половинку и протянул Каменеву.       А, Бог с ним, обречённо подумал Каменев. Глотнет он к удовольствию Кобы этого вина, не самая страшная из пыток. ("Интересно, а Григорию с его здоровьем он предложил? И что вообще предлагал Грише?") Машинально отпил, как воду из стакана, не чувствуя вкуса. Откусил кусок от яблока, оно оказалось очень сладким, с приятным ароматом. Подсластить горечь момента, видимо. - Вот тэпэрь маладэц, хвалю, - Каменев от неожиданности вздрогнул и уронил бокал на паркет. Тонкое стекло со звоном раскололось, и темно-красное озерцо разлитого напитка казалось арестанту похожим на кровь.       Стало тревожно и тихо. - Вах, вах, какая непрыятность, - картинно взмахнул руками Сталин. - Но это совсем маленькая, смешная непрыятность по сравнению с той, которая случылась с тобой. Однако для друга Иосиф Сталин готов сдэлать многое.       Каменев думал, что его больше ничего не может удивить, но, как выяснилось, он ошибался. - Ты считал меня своим другом, Иосиф? - пораженно спросил он. - Я не знал этого. И давно? - Туруханск помнишь? - спросил Сталин так проникновенно, как будто между ними не стояли события последних трёх лет. - Шэстнадцатый год помнишь? Пятнадцать рублей, рябчика подстреленного, заметки Энгельса...       Конечно, Каменев помнил, и его удивило, что Сталин вдруг заговорил об этом. Часто Каменеву казалось, что собеседник как будто подслушивает его мысли, а это нервировало. - Да, помню, - очень просто ответил он, улыбнувшись. - А хочэшь, будет всё, как раньше? Будэм вместе править, умные люди, такие, как ты, в партии нужны, - генсек отрезал ещё один ломтик яблока и протянул Каменеву, но тот не взял, не веря своим ушам. - Знаэшь, какими дураками я сэйчас окружён... ("Кто же виноват, что умные люди по тюрьмам сидят, а те, кто на свободе, затравлены донельзя?!") Ты видэл Поскребышева, когда пришёл, ну пень пнём, дубина! А ты, Лев, помощником моим станэшь. Будэшь выше, чем при Ленине. - А что будет с другими? - очень серьезно спросил Каменев. Сталин не ожидал такого вопроса, уставился вопросительно. - Те, кто сейчас вместе со мной в тюрьме сидит и разделяет мифическую "моральную ответственность" за Кирова. Гриша... - и тут Сталин не сдержался, вскинулся, услышав раздражавшее его имя: - Гриша-Гриша, Гриша-Гриша! Сколько раз за всё врэмя ты повторыл это имя, что тебе до него? Ты знаэшь, какие показания давал на тебя Зиновьев, как на тебя клеветал? А ты переживаешь за ничтожного предателя! - Знаю, - спокойно ответил Каменев. - И не осуждаю, потому что верю ему. Такое могло быть только вырвано силой, это не предательство. В обычных условиях никогда бы Гриша так не поступил. На допросах избивают, унижают, шантажируют, чтобы услышать от нас заведомую ложь. А Гриша - не чудесный нарт из кавказского эпоса, а всего лишь человек. Как, впрочем, и я. - А ты знаэшь, что твой этот "человек" сдал тэбя за обещание свободы? Знаэшь, что говорыл о тэбе, когда был у меня днём? И Политбюро даже не постеснялся! - Почему я должен верить? - запальчиво спросил Каменев. - Это же Иуда, жидовская порода! - Как и я, - отчеканил Каменев. - а также половина большевиков в ЦК, Маркс, Энгельс... Я - еврей, с детства жил в черте еврейской оседлости, в провинциальном виленском болоте, которое губительно для мыслящих людей. Ты же помнишь, я не Каменев, а Розенфельд. Я знаю, что такое быть "жидом", потому и пришёл в своё время к Ленину, чтобы бороться против этой несправедливости. И Гриша это знает, у нас с ним много общего, потому мы и дружим вот уж сколько лет. Быть может, отец мой тоже был убит, как "жид"... А в Интернационале все равны. - Ты мэня нэ учи, умник! Я московских и швейцарских университетов нэ заканчивал, но кто такие Маркс и Энгельс, нэ хуже вас знаю. Зиновьев - конченый человек, для партии нэвелика потэря. И Троцкий... Так что подумай, друг, ты с ними или с партией...       Каменев поднялся со стула, распрямил плечи, как и тогда, в кабинете Ильина, и медленно, торжественно заговорил: - Я - большевик, - арестант сделал акцент на слове "большевик". - Был им и остаюсь. Я оставался верен партии, даже будучи в исключении, потому что для меня партия - это наши революционные идеалы, а не прислуживание властолюбивым бонзам, которые предпочли забыть эти идеалы. Потому и не могу принять ваше предложение, товарищ генеральный секретарь. - Что ж, - бросил Сталин, сверля глазами бывшего однопартийца. - Вы свой выбор сдэлали, заключённый Розенфельд. - Каменев, - с достоинством поправил арестант.       Помолчали. Затем Сталин, подливая себе вина, заговорил вновь: - А всё-таки жаль, Лев, - поднялся, протянул руку. Каменев покачал головой: - Нет уж, прости, Коба, но руки подать я тебе не могу.       Быстрым шагом Сталин подошёл к двери, распахнул её и крикнул: - Закончили!        На Каменева он не взглянул, до прихода лейтенанта делал вид, что в кабинете никого, кроме него самого, нет. Каменев последний раз окинул взглядом обстановку парадных покоев и вышел, заложив руки за спину. Не оглянулся, чтобы не пришлось возвращаться.