Большевик

      Прошло немного времени, отдал Каменев обратно надзирателю пустую посуду через окошечко. И рискнул снова "пообщаться" с Зиновьевым, как только тюремщик отошёл. "С к о р о у в и д и м с я", - отстучал он, скорее желая, чем веря, чтобы это была правда. "К о н е ч н о", - "ответил" тот. Лев Борисович не знал, почему Григорий был так уверен в их скорой встрече, но эта уверенность передалась и ему, Каменеву. Потому Лев Борисович решил просто отдохнуть и больше не вызывать Зиновьева на диалог. Он прилёг на койку - благо, надзиратель не дёргает пронзительным криком, требуя немедленно подняться. Не все, к сожалению, были такими снисходительными, как высокий лейтенант с прозрачными глазами. Для сталинских молодцов Каменев - такой же враг, как и для самого, и отношение соответствующее.       Лев Борисович окинул взглядом камеру, которую он скоро покинет, быть может, навсегда. Холодная мрачно-серая клетка, два метра в длину и столько же - в ширину. Как ни была она противна узнику, а всё-таки непросто покидать то место, к которому привык за долгое время. И хотелось бы забыть этот страшный период, но уже не получится, из памяти не сотрешь, как резинкой - случайную карандашную черту. Сколько бессонных ночей здесь было проведено под раздражающе-слепящим светом лампочки, сколько дум передумано... Многое переосмыслил Лев Борисович за время ареста. Уже после первого месяца пребывания под стражей Каменев знал: если выйдет на свободу, обязательно напишет воспоминания о тюремном опыте. И о Крестах, и о Лубянке. Продолжит традицию великих русских писателей...

***

      Снова знакомо щёлкнул замок, дверь распахнулась. - Я готов, - сказал Каменев высокому лейтенанту. - Очень хорошо, - откликнулся тот и уже на автоматизме добавил: - Руки назад, пройдемте.       Вещей у Льва Борисовича не было, потому приказ лейтенанта его не затруднил. Каменев перешагнул порог, не оборачиваясь, руки заложил за спину, уставился в глубину пустого, но необыкновенно длинного коридора, стены которого были выкрашены тусклой серо-зеленой краской. Ключ за спиной арестанта щёлкнул как-то особенно громко, и звук показался Каменеву похожим на выстрел.       Узник встревоженно обернулся. Лейтенант опустил связку ключей в карман, встретился взглядом с Каменевым. - Вперёд, - бесстрастно сказал он, скользнув глазами по лицу арестанта, заросшему седой щетиной.       Шли достаточно долго, пришлось подниматься на третий этаж (что было непросто сделать, держа руки за спиной). Остановились у двери под номером 36. Лейтенант вытащил связку ключей и отпер замо́к, Каменев обратил внимание, что эта дверь открывается абсолютно бесшумно, без скрежета и лязганья, как в его предыдущей камере. Оно, конечно, хорошо, что этот раздражающий звук больше не будет бить по нервам, но теперь невозможно будет предугадать появление надзирателей. Так ли хороши эти перемены?..       Каменев нерешительно топтался на пороге, лейтенант его поторопил: - Ну заходите, что же вы... - тут он неожиданно взял довольно бесцеремонно Каменева за рукав, потянул за собой в глубину камеры, прикрыл дверь. Лев Борисович недоуменно приоткрыл было рот, но лейтенант сам быстро заговорил вполголоса, по-прежнему удерживая арестанта за лацкан истрепавшегося пиджака: - Послушайте, Лев Борисович... Возможно, это наш последний разговор. Суд - уже завтра, будьте готовы. Через какое-то время вас и Зиновьева вызовут... А может, и не предупредят заранее, застанут врасплох. - Почему же вы́ в таком случае меня предупредили? - удивился Каменев.       Лейтенант смешался, выпустил рукав арестанта. - Видите ли, - заговорил он, старательно подбирая нужные слова, - я не знал Ленина лично, как вы и другие, я ещё пацаном был в двадцать четвертом ("Лет ему примерно двадцать семь или что-то около того", сразу прикинул Каменев). Но только понимаю: не простак какой-то был Ильич, чтобы не разглядеть целое скопище врагов возле себя. Потому и не верю я в полчища внезапных вредителей, Кирова-то убил - один.       Неожиданная откровенность молодого офицера поразила Льва Борисовича. О многом он мог бы рассказать этому, судя по всему, неглупому человеку, но полтора года тюрьмы, гораздо страшнейшей, чем царская, сделали его крайне недоверчивым. Каменев не мог предугадать, где заканчивается доброжелательный мыслящий парень и начинается представитель власти. Неограниченной власти, притом. Это запросто может оказаться провокацией! Нужно соблюдать с этим лейтенантом осторожность; каждое слово о политике может быть использовано против него, Каменева. Но и совсем отмалчиваться не стоит, конкретно этот высокий парень ничего плохого ему не сделал, следует что-нибудь ответить хотя бы из приличия. - Вы разговариваете, как интеллигентный человек, - сказал Каменев. - Как вы попали в НКВД? - Как и многие, по мобилизации, - бесстрастно-флегматичный лейтенант не менялся в своём спокойно-отстраненном тоне. - Я был студентом мехмата, в МГУ учился, да только два года и проучился, в армию забрали. Сразу во внутренние войска: фактура, сказали, подходящая, - неожиданно лейтенант улыбнулся, но лицо его быстро опять приняло невозмутимо-бесстрастное выражение.        "Вот ведь оно как бывает, студента выдернули... И неудивительно, что математик, логика у парня в правильном направлении работает", - подумал Каменев. Теперь понятно, отчего его вдруг потянуло на такую неуставную откровенность, надоело небось каждый день заученно повторять одно и то же, "Руки назад, пройдёмте!" Когда вокруг - одни ильины, сталинские костоломы... Даже жаль его, умный ведь парень, не для него такая работа - стеречь людей, как скот... Этот высокий лейтенант вдруг напомнил Льву Борисовичу его Лютика. Такое же сдержанное, но волевое лицо... - Спасибо за то, что сообщили о суде, - сказал Каменев. - Да и просто - спасибо. - Не стоит благодарности, - ответил лейтенант, поворачиваясь к выходу. Остановившись на пороге, он внимательно посмотрел на Каменева и вдруг произнёс: - Простите, Лев Борисович!       Каменев поднял брови, и когда с его губ уже был готов сорваться вопрос, лейтенант торопливо вышел из камеры и запер за собой дверь. Арестант остался в недоумении.