Большевик

      Время подбиралось к девятнадцати часам. Очень приятное время: вечер, но ещё не поздно, самое оно, чтобы оторваться от ответственной работы и полюбоваться из окна мягким, уже не режущим глаза солнцем, которое начинает краснеть... Жаль, что недолго пришлось Иосифу полюбоваться ало-лиловыми переливами заката: нужно было принять гостя. Неприятного, к слову, гостя.       ...Он не вошёл, а ввалился в кабинет серой бесформенной кучей, сразу грохнулся на колени, не замечая, что они со Сталиным не одни. Что-то бессвязно залепетал, как будто не в себе. Перестарались, видать, там в НКВД с "обработкой"... Иосиф брезгливо поморщился, отошёл. А каким гоголем ходил при Ильиче, да даже ещё и в тридцатом! Толстое брюхо (аж пошитый на заказ пиджак из английской шерсти вечно не сходился), и лоснился, как блин с маслом... Как сейчас помнится: глаза у Радомысльского были вечно полуприкрыты, пока он лениво изрекал взвизгивающим фальцетом какие-то мудреные словеса (оратор, как же!) И это - представитель мирового пролетариата! Такого барина легко представить во времена Екатерины... Чем же этот "взял" Ленина? А сейчас одна тень осталась. Был мерзкий, стал жалкий. - Ну что ты, Гриша, поднымись, прысядь на стульчик, - Сталин еле заметно усмехался в усы, но голос звучал по-отечески заботливо.       Долго того уговаривать не пришлось, Зиновьев плюхнулся на стул и отер пот со лба. Ворошилов, Молотов, Каганович и Берия делали вид, будто их происходящее в кабинете нисколько не касается, но Сталин знал: в нужную минуту они ещё скажут своё слово. - Выглядишь ты неважно, Григорий, - констатировал Сталин, пытаясь аккуратно вывести Зиновьева на нужные эмоции. - Потому и прошу о снисхождении сейчас, Иосиф, - в больших, болезненно блестевших глазах опального большевика отражалась отчаянная надежда, или, точнее, надежда, смешанная с отчаянием. Менее холодный и циничный человек мог бы проникнуться, но только не генеральный секретарь ЦК.       Сидевший в окружении других членов Политбюро за широким письменным столом Молотов вдруг закашлялся, встал и прошел к окну, где стояли графин с водой и стакан. Налил себе полстакана, смочил внезапно пересохшее горло. Проходя мимо Зиновьева, бросил мрачно-заинтересованный взгляд на арестанта, нахмурившись непонятно чему. - Я слушаю тэбя, - Иосиф раскурил свою трубку. Берия пронзительно уставился на ссутулившегося арестанта, так не похожего на самого себя в лучшие годы.       Привыкший поражать огромные аудитории своими речами, отшлифованными, как драгоценные алмазы, Зиновьев вдруг почувствовал, что не может сейчас отстоять себя перед сталинской клакой, один в поле не воин. К такому он не был готов. И Сталин, похоже, каким-то неуловимым чутьём понял это. - Боишься, Григорий? - с неким добродушным любопытством спросил Сталин. - Чего именно? - глухо откликнулся собеседник. - Нуу, - Сталин сделал вид, что задумался. - Нэ выйти отсюда, напримэр. - А есть основание бояться? - совсем уж безразличным голосом спросил Зиновьев. - Почему я могу не выйти? Убьёте, что ли? - Ты! - вдруг заверещал мелкий круглолицый Ворошилов, звонко ударив ладонью по столу. - Как разговариваешь с товарищем Сталиным, урод, в чём подозреваешь?! И как смеешь вообще!Иосиф Виссарионович шутит; шутит ещё с тобой, хотя надо было бы сразу прихлопнуть, как клопа вонючего! Советская власть никого не убивает, а только с врагами своими расправляется, понял?       Теперь уже скривился Зиновьев. Сталин не был профессиональным физиогномистом, но он хорошо знал слабости некоторых важных большевиков и примерно представлял, о чём сейчас думает Григорий. Не нравится тебе, Гирш-Овсей, что сиволапый Ворошилов ставит на место? Тут люди простые, обхождению тонкому не обучены. Нет больше Ленина, никто не вступится, грудью не закроет. Ты безнадежно проиграл, Зиновьев.       Вслух Сталин этого, конечно же, не сказал, только рассмеялся, похлопав разгромленного оппозиционера по плечу. - Зачэм жэ такие пораженческие взгляды, Григорий? Зачэм убивать? Мы нэ садисты, нэ хотим зря проливать кровь своих товарищэй, какие бы ошибки они нэ совэршыли. - Тогда зачем были два последних года? Зачем от нас требуют клеветы на самих себя и на других? - Клеветы? Ой ли, Гриша? - всплеснул деланно-возмущенно руками Сталин. - Ты к чему? - вскинулся Григорий, - Кирова я... - не договорил на полуслове, Сталин вытянул ладонь вперёд, делая знак замолчать. - Мы сэйчас нэ о Кирове, я вэрю, что ты его нэ убивал. А вот Камэнэв... - Ты что, при чем тут Лев? Не мог он никогда, это кристальной честности человек, - резкий, вспыльчивый Зиновьев не понимал, что следовало бы снизить градус накала голоса в разговоре с человеком, от которого зависело всё его будущее. Но в глубине души Григорий верил в свой счастливый случай, не думал никогда, что его настигнет пуля, как Урицкого или злосчастного Кирова. Вот и теперешняя черная полоса должна рано или поздно закончиться. Если для этого требуется выполнить абсурдное пожелание Сталина, он исполнит. Устал за полтора года впустую доказывать свою невиновность. Суд так суд, потеря репутации - пусть. Здоровье дороже, хуже уже не будет. Удивительно, как тюремные костоломы не оторвали ему кисть (этого хватило, чтобы принять решение). Каменев - тот, конечно, мог бы побороться за доброе имя, но Григорию намекнули, что если он ненавязчиво склонит друга к "правильному" (по мнению следователей) решению, то улучшит и своё положение, и Левино. Потому им и устроили встречу. - Прямо как ты, Григорий, - при этих словах Сталина лицо Берии приняло едко-ироничное выражение, Ворошилов хохотнул, а Молотов деликатно хмыкнул в кулак. Всё ж дипломат! - И поэтому ты, Гриша, как чэстный учэник Ленина, нам ответишь на нэсколько вопросов. - Может, и на суд не придется идти, - подал голос молчавший ранее Каганович. Сталин недовольно покосился, однако кивнул. - Очэнь можэт быть, смотря насколько чэстно товарыщ Зиновьев будет отвечать. - Я слушаю, - ровным негромким тоном сказал Зиновьев. - Ты вэдь знаэшь, что Камэнэв был близок с Троцким? - начал Сталин издалека. Зиновьева это удивило: при чем здесь Троцкий, которого и в СССР-то давно уж нет? - Конечно, - недоуменно ответил арестант. - Через жену, Ольгу. - Выбрал, значыт, подходящэго родствэнника... - Сталин прищурился. - И тэбя это нэ смущало? - А что я? Раз полюбили - это их дело. - Ну да, ну да, - Сталин вытянул в себя клубы сизого дыма, шумно выдохнул. - Камэнэв прэдатель советской власти и рэставратор капитализма, потому и породнился с Троцким. - Абсурд! - нахмурился Зиновьев. - Тем более, что с Бронштейн он развёлся давно. - Старые связи самые прочные, - глубокомысленно изрёк генсек. - Тесно он не общался с Троцким, - уверенно заявил Григорий. - Родственные связи ни в коей мере не повлияли на политические взгляды. - Да? Ну ладно, нэ будэм о Троцком, давай поговорим о тэбе, Григорий. Я могу прэкратить твоё дэло. - Я это уже слышал. Что дальше? - Вы, заключённый Зиновьев, разговаривайте повежливее, - отчеканил Молотов. - Сейчас вы не с дружками в кабаке, а перед членами Политбюро. Да и вы уже не председатель Коминтерна и вряд ли когда-нибудь им снова станете. - Прошу прощения, - раздражённо бросил Зиновьев; по его тону нельзя было сказать, что он сожалеет, но Молотова это удовлетворило. - Вам реальную помощь предлагают, - подключился к разговору и Берия. - Хотя это против всех правил. Но, как правильно заметил товарищ Сталин, мы готовы дать старым товарищам шанс и не хотим, чтобы проливалась лишняя кровь. Зря вы думаете, что Политбюро - ваши враги, - голос человека в пенсне звучал мягко, обволакивающе. - Я вовсе так не думаю, - сказал Зиновьев. - Прошу извинить, если мой тон показался вам резким.       Берия довольно кивнул. - Это пустяки, Вячеслав Михалыч привык к особым манерам, ну а мы попросту, без затей, - елейный голос лысеющего мегрела, казалось, впивался в мозг, заполнял собой всё пространство, хотя был негромким. - Вы, как верный ленинец, поможете партии и самому себе. - Я готов. Что для этого требуется?       Сталин и Политбюро поменялись ролями, теперь генсек наблюдал, а они говорили. Мысленно Иосиф зааплодировал. Немного же надо, чтобы веревки вить из этих гордецов! Указать на принадлежность к Ленину, к большевикам, к партии, добавить каплю лести - и бери голыми руками. - Вы должны подтвердить, когда спросят в нужный момент, что Каменев имел тесную связь с Троцким как родственник. - И всё? Только это подтвердить? - Совершенно верно, - Берия улыбался во весь рот, но глаза его оставались серьезно-сосредоточенными. - А какой же это "нужный момент"? Как я узнаю? - Ты скоро это узнаэшь, - заговорил уже и Сталин. - Но эта информация многим и так известна, зачем повторять? - вдруг задал Зиновьев логичный вопрос. - Простая формальность, - сказал Каганович. - Видно, очень значимая формальность, - начал сомневаться Зиновьев. - Я не хочу, чтобы мои показания как-то повредили Льву. - Похвально, Зиновьев, за товарища постоять, - голос Берии уже не струился волнами патоки, в нем зазвучал металл. - Да только тебе в настоящее время о себе нужнее подумать. Каменев достаточно сам себе навредил связью с врагом. И потом, ты ведь следователю в показаниях указал... - Берия выдержал драматичную паузу, - разное. На положение Каменева этот факт уже решающего значения не окажет, а ты ещё сможешь дожить свой остаток если не на посту главы Коминтерна, то хотя бы в "Правде"! Или Казань больше нравилась? Мирный, красивый город, татарочки тонкие да звонкие... Не провинция какая-то! - Довольно, Лаврэнтий, что ты его уговарываешь, - вмешался Сталин. - Господин Зиновьев сомневается в гарантыи слова Политбюро, о чём же ещё с ним можно говорыть? Нэ стоит распинаться, - и махнул рукой, как бы показывая безнадежность этого дела.       Зиновьев не может сдержать слёз. Каганович порывисто поднялся, прошел к подоконнику, налил полный стакан воды и почти силой влил его в арестанта, придерживая того при этом за плечи. - Ну-ну, не стоит так переживать и нервничать, - голос Берии снова стал медово-елейным. - Просто скажи одно слово - "да". У вас достаточно шансов на решение дела в вашу пользу. - и это "у вас" убедило Зиновьева, он не обратил внимание на противоречивость слов Берии, который совсем недавно утверждал, что у Каменева шансов мало. Ему хотелось поскорее вернуться обратно. Казалось, встреча со сталинскими упырями лишила его остатков энергии. - Согласен, - хрипло проговорил он. -А тэперь я хочу поговорыть с товарыщем Зиновьевым наедыне, - Сталин сделал знак членам Политбюро, и из кабинета вышли сначала Ворошилов, потом Молотов с Кагановичем, о чем-то переговариваясь на ходу. Последним покинул помещение Берия, аккуратно прикрыв дверь. - Жалэешь, значыт, Камэнэва? - прямо спросил Сталин, снова закуривая.       Зиновьев не ответил. - Видишь, Гриша, всэгда-то ты прыбегаэшь ко мне за помощью. Но надэешься, что нэ прыдется за помощь платить, а так нельзя, нэправильно это. - Сталин, казалось, ничуть не раздражался, не злился, просто чуть устало констатировал факты. - Разве я недостаточно отплатил? Если бы не я, Коба, не было бы у тебя сегодняшней власти! Так бы и сидел в секретариате на задворках! - Это только ты́ так думаэшь. Твоя бэда, Гриша, что нэ умэешь ты разбираться в людях. Как и Камэнэв. - Ты знаешь, что такое благодарность? - Знаю. Это такая собачья болэзнь. Нэнавидишь мэня, как и они, а боишься об этом сказать. Лэгко вас читать, как Библию в семинарыи... А сэйчас иди, Гриша, до скорого свидания... - Я могу тебе верить сейчас, Иосиф? - Мнэ можэшь нэ вэрить, как хочешь. А Политбюро - обязан. Ты же большэвик, идэйный ленинец, стоял у истоков партыи, - последние слова Сталин произнес с иронией, но Зиновьев не понял её. - Да. Я - большевик, и моя жизнь ещё понадобится делу, начатому Владимиром Ильичом... - Ты мне красивостей нэ говори, - замахал руками Сталин, как будто отмахивался от надоедливо жужжащей мухи. - Нэ на съезде выступаешь и нэ на митинге. Ты, Гриша, и в собственном гробу красивую речь декламировать будэшь!       Зиновьев поежился, зябко повёл плечами. - Ты к чему это про гроб упомянул? - встревоженно спросил арестант. - Что за черный юмор?       Сталин довольно рассмеялся, совсем обескуражив Зиновьева. - Юмор, сам жэ сказал, - он успокаивающе похлопал недавнего однопартийца по руке. - Это я шучу так. Отдаю, значыт, должное талантам, ты жэ у нас оратор... - Не всякая шутка уместна, - проговорил Зиновьев, поджав губы. - Как-то жестоко сейчас, не находишь? - Нэрвы, понимаю, - Сталин поднялся с кресла. - Пора тэбе, Григорий. Отдыхай, что ли...       Иосиф прошел к дверям, приоткрыл их крикнул в щель: - Закончили!