Большевик

      Самые неприятные вещи на свете - ждать и догонять; вечная истина. Каменев сидел в комнате напротив открытой двери, наверно, уже минут пятнадцать, ожидая появления Григория и... неизвестно, кто будет контролировать их беседу. Проклятая бюрократия!       Но вот послышались в коридоре гулкие шаги, и в комнату вошёл сначала грузный Зиновьев, в черных кудрях которого заметно прибавилось за последние дни седины, опустился на скамью, а за ним показался тот, кого Каменев уже не ожидал увидеть: высокий лейтенант с прозрачными глазами. Интересно... Или обстоятельства складываются в их пользу (хотелось думать, что так), или наверху придумали какую-то сложную многоходовку. Но сейчас не время об этом размышлять, оно у них с Гришей ограничено.       Каменев выразительно посмотрел на лейтенанта, загадав про себя: если тот - честный человек, то вспомнит об их последнем разговоре и не станет сильно придираться к их с Гришей мелким нарушениям. Ну кому какой вред от того, что старые, много пережившие друзья пожмут друг другу руки?!       И лейтенант, видимо, понял безмолвную просьбу Каменева. Он вышел из комнаты, стал в нескольких шагах от порога так, чтобы его фигура просматривалась в открытой двери, но чтобы заключённые не чувствовали, что личность офицера давит на них своей непосредственной близостью.       Заговорщицки подмигнув, Каменев протянул ладонь Зиновьеву, и тот её пожал, опасливо косясь за дверь. Каменев успокаивающе взмахнул рукой. - Как тебе? - вполголоса спросил он, указывая глазами в сторону двери. - Виделись?       Зиновьев отрицательно помотал головой. - Только вот теперь, - сипло сказал он. - А почему ты спрашиваешь? - Общались, - Каменев понизил голос до шёпота. - Это, знаешь ли, большевик! Подумать только, здесь, в тюрьме, ленинец, а не сталинист... Неплохой человек, и здесь случайно. - Ну, спорить не возьмусь, - ответил Зиновьев, запустив ладонь в волосы. - Даже если и неплохой, здесь, Лёва, - тюрьма. А он - офицер. Сам понимаешь, он над такими, как мы, хоть и повежливее Ягоды. - Это да... - грустно согласился Каменев. - Ладно, не будем тратить время, как там в инструкции говорилось, "запрещено о режиме..." Давай о главном. Как там было вчера, ну, ты понимаешь? - Каменев приложил два сведённых пальца к своему высокому лбу, отчего он стал казаться наполовину меньше. Зиновьев улыбнулся тому, как товарищ изобразил Сталина. - Там не он один был, - Григорий нахмурился, вспоминая неприятный эпизод. - Плешивый ещё при нём, "Каменная задница" и другие. Четверо. - Тише ты! - сердито шикнул Каменев, поглядев в сторону лейтенанта, который делал вид, что его происходящее в комнате никак не касается. - Того и гляди, новую папку к делу пришьют! - В наших делах большой роли не сыграет, - равнодушно ответил Зиновьев. - Тебя там не было, ты не представляешь всей атмосферы. - Был я, но наедине, ночью, - снова понизил голос Каменев. - Ого! - потрясённо выдохнул Григорий. - Почему? - Кто знает, это же "сам", - последнее слово Каменев подчеркнул голосом. - Пытался перетянуть на свою сторону. "Будэшь выше, чэм пры Ленине", - возмущённо передразнил Лев Борисович кавказский акцент своего ночного собеседника. - А ты?.. - затаив дыхание, Зиновьев напряжённо ожидал ответа. - А я - большевик, - гордо ответил Каменев. - Для меня партия - это наши святые идеалы, под которыми мы без малого двадцать лет назад провозглашали Советскую республику, а не лакейское прислуживание узурпатору. - Что, так и сказал?! - восхищённо ахнул Зиновьев. - Его точно перекосило! - Почти, - ответил Каменев, улыбнувшись одними лишь уголками губ, глаза арестанта оставались серьёзными. - О тебе, кстати, тоже говорили, - Каменев внимательно посмотрел на собеседника, ожидая, что тот объяснится. - Да и мне о тебе говорил, - ответил Зиновьев. - Пытался найти состав преступления в твоём бывшем родстве с Троцким. Я говорю: их родственные отношения никогда не были близкими и не влияли на политические взгляды. А он всё одно: "Подтверди в нужный момент факт родства!" Я и говорю ему: зачем акцентировать внимание на том, что известно всем!       "А ты знаэшь, как этот "человек" на тэбя клеветал? Это жэ Иуда, жидовская порода!" - прозвучал в голове Льва Борисовича скрипучий голос Сталина. Арестант со злостью хлопнул по столу; на шум заглянул в комнату надзиратель. - В чём дело? - спросил он, добавив в свой обычно невозмутимый тон каплю металла. - Извините... - смутился Каменев и тут же нашёлся: - Подскажите, сколько времени у нас остаётся? - Ровно восемь минут. И не шумите, или буду вынужден прервать вашу беседу преждевременно, - молодой офицер надел маску примерного службиста. - Да, мы поняли, извините.       Когда лейтенант оставил узников наедине, Каменев снова протянул руку Григорию. - Прости, Гриша, что на минуту усомнился в тебе. Вот ведь паук, всё плетёт интриги, уже и товарищей стравливает... А наедине вы не разговаривали? - Совсем недолго. Одну важную вещь он сказал: "Мне ты можешь не верить, а Политбюро, как большевик, обязан". - И что ты? Веришь? Политбюро ведь уже не то. - Приходится верить, Лёва. Если не верить никому, ни в кого и ни во что, то и жить тогда бессмысленно становится. А он... читает нас насквозь, сам так и сказал. - Что ж... Понятно. Ладно, наше время истекает, давай прощаться... Завтра нужно быть в форме. - Неужели дотянули, даже не верится... Интересно, насколько затянется суд? Вряд ли заседание ограничится одним днём. - Может быть, не знаю. Но в любом случае эта эпопея близится к развязке, и слава Богу. Так что удачи нам с тобой.       Больше Каменев ничего сказать не успел, да это и не требовалось. Вошёл лейтенант. - Время истекло, - бесстрастно сказал он, глядя на Каменева. - Мы уже закончили наш разговор, - ответил арестант. - Гражданин Зиновьев, руки за спину, вперёд. А вы, гражданин Каменев, ожидайте. - и снова Каменев остался один, думая, удастся ли им снова поговорить с лейтенантом...