Большевик

      Дождался Каменев, пока сопровождающий вернётся за ним. Путь до камеры проделали молча, лишь у порога лейтенант сказал одно-единственное слово: - Удачи.       Каменев не ответил, лишь подумал: "Да уж, понадобится она!" - и потянул на себя дверную ручку. Хотел было прилечь и ещё раз пролистать томик Князева, но принесли ужин. Еда была хорошей и обильной, но ел узник, не чувствуя вкуса. Когда же был выпит последний глоток чаю и съеден последний кусок рыбы, Каменев откинулся на подушку, надеясь, что его сегодня уже никто не побеспокоит (кроме, разве что, охранника, забрать поднос).       Давно Лев Борисович обратил внимание: последние часы в ожидании какого-то важного события всегда длятся особенно долго. Ещё ребенком он отсчитывал мгновения до начала летних каникул, много лет спустя напряжённо стоял под дверью, ожидая, когда сможет взять на руки маленького Александра, Сашу, их с Ольгой Лютика... Обнять изможденную жену, которой тяжело далось рождение первенца. Ждал каких-то праздников, ждал желанных встреч, ждал обнадеживающих новостей... А теперь ждёт суда как избавления, которое значило новый этап в его непростой жизни. Но он подумает об этом позже, в его положении лишняя минута сна лишней не бывает. Даже при никогда не гаснущем электрическом свете; в тюрьме и не к такому привыкаешь...

***

...Летний вечер, но на конец августа не похоже, скорее, по ощущениям, конец июня - июль. Погода удивительно приятная, тепло, но без удушающей жары. Пряно пахнут неброские луговые цветы, где-то рядом раздаётся трель соловья. Каменев в светлой одежде сидит на берегу реки, на другом берегу которой - лес, густой этакий, с темными старыми елями. Природа указывает на среднюю полосу России. Рядом с ним сидит живой и невредимый Ленин, а с другой стороны, чуть отодвинувшись - Григорий, и выглядит он лет на тридцать-тридцать пять максимум: не худой, но без болезненной одутловатости, голова не седая, черные кудри глянцевито блестят. Меланхолично смотрит вдаль, думая о чём-то своём... Хочется подойти и положить руку на плечо, но Ильич не даёт этого сделать. Смотрит требовательно, выжидающе. - А ведь правы мы с Гришей оказались, не нужно было торопиться с вооружённым восстанием, стоило интеллигенцию на нашу сторону привлечь! - уверенно заявил Каменев. - А сейчас насажали в аппарате не пойми кого, портреты Маркса и Энгельса путают, о европейской социал-демократии вообще понятия не имеют! Цирк на льду, Ворошилов в Политбюро! - "Мы с Г'ишей", - возмущённо передразнил Ленин, и когда он волновался, то картавил сильнее. - Стоило выгнать вас из паг'тии ещё в семнадцатом, когда вы слили наши планы! Кто вам право давал? Что вы сделали для паг'тии большевиков? Зиновьев только о собственной власти печётся, денег бы побольше из Коминтег'на выжать на личные нужды! Да, да, и не нужно на меня так жалостливо смотг'еть, Гирш-Овсей, пг'авду говорю! А ты, Лёва? Со мной спог'ить не боишься, а его хоть бы раз обг'азумил, или не хотел с другом поругаться? А стоило бы поставить на место! Т'гоцкий чем вам не угодил обоим? От него пользы г'еволюции и паг'тии больше вдвое было и могло́ ещё быть! Не кривись, Г'иша, это так! А вы - дети малые, а не г'еволюционеры, вам бы в войнушку играться. - Владимир Ильич, мы ведь вместе столько лет! - голос Зиновьева, казалось, звенел от еле сдерживаемых слёз. - Моя преданность вам безгранична, и вы это знаете. А что Троцкий? Без году неделя, перебежчик, в последнюю минуту пришел на всё готовенькое. Никто ведь не верил в большевиков! Мартов... - Зиновьев хотел было высказаться о лидере меньшевиков, но Ленин поспешно остановил его. - О нём не надо сейчас, - внушительно сказал он. - Все вы хог'оши, не нужно полоскать повег'женных. - и Зиновьев благоразумно не стал спорить; он понял, что затронул что-то личное. А Старик* продолжал: - Г'иша, где же была твоя п'геданность, когда ты моё последнее письмо утаил от ЦК? Зачем скрыли, батенька? Единоличной власти захотел? Коминтег'на было мало? И Петросовета? - Да, - не стал отпираться Зиновьев, поняв, что это бесполезно. - Вот и Коба последний раз говорил, что читает меня, как открытую книгу, и вы, видимо, тоже. Можете себе представить, что такое десять детей в разорившейся семье? - Эх, Г'иша, все мы люди и любим блага, но большевики, особенно те, что на к'гупных постах, должны соблюдать меру! А что до "отк'гытой книги", да за столько лет бок о бок научишься понимать ближних. А уж о Сталине... На всякого муд'геца довольно п'гостоты, недооценил я грузина нашего... Как и тебя, Г'игорий. Ну, не хмурься, я знаю, что тяжело вам сейчас п'гиходится, не буду добивать и гово'гить, что сами виноваты, копали яму Т'гоцкому, а угодили в неё сами. Мне и самому больно, что так всё повег'нулось. А вообще, Г'иша, я ведь люблю вас всех, и тебя, и Льва, и, по-своему, Т'гоцкого, и Бухаг'ина, и Рыкова, и недавно покойного Чичег'ина... Вы все нужны, каждый на своём месте. Ну что ты опять сырость разводишь? - Соринка, видимо, попала, - расчувствовавшийся Зиновьев отвернулся, вытирая слезу. Он знал, что́ о нем всегда думало население Ленинграда и многие коммунисты, и не стремился ко всеобщей симпатии. Но услышать теплые слова от Ильича - это очень ценно! - Я тоже люблю вас, Владимир Ильич, - отвернувшись так, чтобы никто не увидел его лица, проговорил Зиновьев. - Вы с Левой для меня - самые близкие люди. И сын. Жены-то, сами знаете, меняются... - Господи, сейчас неизвестно до чего договоримся! - всплеснул руками Каменев, о котором, казалось, товарищи совсем забыли. - Вы Господа упоминаете, будучи большевиком? - подозрительно прищурился Ленин. - Это фигура речи! - Каменев не заметил хитрой смешинки в глазах Старика. - Однако, пора мне, уже поздно, - Ильич поднялся, стряхнул приставшие к брюкам травинки. - А с вами, думаю, скоро увидимся и договорим, - и удалился за закат. Григорий хотел было подорваться за ним, но Каменев удержал товарища за руку.

***

      В камере окошечко было совсем маленькое, едва ли четверть метра, но оно пропускало достаточно света для того, чтобы определить время суток. Сейчас было темно, значит, до подъёма нескоро. Сна же у Каменева не было ни в одном глазу.       Интересно, почему ему привиделись Ленин и молодой Зиновьев? И почему Ильич во сне сказал, что это не последняя их беседа? А так не хотелось просыпаться! Насколько идиллическое место, и компания прекрасная... Христиане верят в рай, наверно, таким он был бы для него, большевика.