Большевик

      Как только сопровождающий закрыл дверь на ключ, Каменев вскочил и прошёлся взад-вперед по крохотной комнатенке, растирая затёкшие запястья. Собраться и успокоиться не получалось, наоборот, накатила небывалая паника. Лев Борисович со всех сил заколотил в дверь. - В чём дело? - послышался раздраженный голос сопровождающего. Дверь он не открывал. - На оправку нужно? - Нет, - поспешил ответить Каменев и тут же пожалел: - То есть, да. Откройте, пожалуйста, дверь!       Недовольно ворча, надзиратель зазвенел ключами. Приоткрыл дверь сантиметров на пять. - Заключённый, что бузим? - Скажите, пожалуйста, во сколько начнётся суд? И сколько времени сейчас? - Каменев умоляюще смотрел на собеседника. - Не положено, - невозмутимо ответил надзиратель. - Вам хватит. - Простите, хватит для чего?.. - недоуменно спросил арестант. - Последнее слово продумать, это будет полезно, - грубовато ответил надзиратель и захлопнул дверь.       Проклятие! Вот и поговори с этими тюремщиками, одна порода, издеваются над людьми! Каменев пнул ногой табуретку, отчего та отлетела к противоположной стене. Шум, видимо, привлек внимание по ту сторону двери, и Каменев услышал знакомое звяканье ключей.       Стоявший на пороге надзиратель держал дымящийся стакан с чаем. Лев Борисович удивился, когда узнал, что напиток для него, но быстро нашел этому объяснение: вместо обеда, видимо; зачем же на врагов народа продукт переводить, с ожесточенной иронией подумал Лев Борисович.       Чай был горячим, но не обжигающим, достаточно сладким. Каменеву даже показалось, что сахаром хотели перебить какую-то горечь, отличную от горечи крепкой чайной заварки, но не стал заострять на этом внимание. Покорно выпил, поблагодарил и почувствовал, что вся его нервозность куда-то уходит. Теперь он наоборот ощущал какую-то расслабленность, спокойствие, даже отстранённость от происходящего. Офицер удовлетворённо кивнул, забирая обратно стакан. Затем Каменева снова оставили одного.

***

      Наконец он услышал, после того как дверь в очередной раз открылась: - Подсудимый, пройдите. Протяните руки - на нем снова оказались наручники. Опустил голову. Пора... ...Зал под символичным названием "Октябрьский" был почти полон, и Каменев чувствовал, что многие смотрят на него. Он не решался поднять глаза, чтобы встретиться с чужой ненавистью и презрением. Впрочем, в этот момент Лев Борисович ненавидел себя и сам - за то, что дошёл до такого бесславного конца. Услышал тяжёлые, гулкие шаги рядом с собой, не выдержал, посмотрел. Гриша! Приветливо улыбнулся товарищу, но тот нахмурился, отвернулся. Их провели в отдельную ложу, где должны были сидеть все подсудимые.       Стали подходить и другие. Высокий Рейнгольд с прежним невозмутимо-сдержанным выражением аристократа, которое не смогли стереть тюремные невзгоды. Или это только видимость, и Исаак просто умеет "держать лицо"?.. Пикель, наоборот, не знает, куда себя деть от смущения перед бывшим начальником; это чувствуется по его растерянной полуулыбке и красным пятнам на щеках. Григорий кивает Ричарду, давая понять, что не держит зла за показания против него. Бакаев, Евдокимов, Дрейцер, Гольцман... На Ивана Смирнова, бойца Гражданской войны и ревностного сторонника Троцкого, страшно было смотреть. Не лучше выглядел и Мрачковский с каким-то болезненным, лихорадочным блеском глаз. Кто знает, какой внутренний ад пережил каждый из пятнадцати...       Из размышлений Каменева вывел металлический голос Ульриха, председателя: - Прошу всех встать. Суд идёт.