Большевик

      ...Да, не хотел бы Каменев повторения сегодняшнего опыта, но придется пережить ещё раза два или три как минимум. Вышинский прямо изощрялся, как бы сильнее и болезненнее оскорбить их, подсудимых. И "гнилые выродки" перед ним сидели, и "поганые отродья, для определения которых не хватит слов ни в одном из языков мира", и "презренные, трусливые ублюдки-падальщики, готовые лобызать чёрную руку Троцкого за каждую её подачку". Казалось, эти жестокие в своей несправедливости слова ранили куда больше, чем сам факт пребывания на скамье подсудимых; и не его одного. Иван Смирнов был белее стены, Сергей Мрачковский вцепился в деревянный поручень, как в самое бесценное сокровище. Гриша с землистым лицом не поднимал глаз от колен. Исаак Рейнгольд, напротив, рассеянно бродил взглядом по всему залу, как будто мысленно был не в Доме Профсоюзов, а где-то совсем далеко. Они все были удивительно похожи сейчас, и троцкисты, и зиновьевцы. Страшная судьба объединила их.       Имя этого человека звучало на заседании чаще, чем обращение к кому-либо из подсудимых. Троцкий... Звенящая фамилия, как хруст треснувшего стекла или ледяной корки. Лев Троцкий, девять лет назад ураганом ворвавшийся в ряды большевиков - к недовольству партийцев со стажем. Перебежчик, в последнюю минуту на всё готовенькое прилетел, когда стало понятно, чья сторона сильнее - так постоянно возмущался Григорий, когда Ленин выделял вновь прибывшего "коллегу" не в их с Каменевым пользу. А сам Лейба, видел ли он, что ему не рады? Может, и понимал, но виду не показывал, а просто делал своё дело (потому и нажил себе врагов). А может, и вовсе был безразличен к тому, кто и как о нём думает и говорит. Каменев так и не научился этому хладнокровию, даже наоборот, был скорее зависим от одобрения окружающих; того же Григория. А если ссорился с кем-то из товарищей, то тяжело переживал их охлаждение. При этом Каменев не менял своей позиции, если был твёрдо уверен в правильности решения. Потому и не пошёл на поклон к Ленину в октябре семнадцатого каяться, как Зиновьев, за ту проклятую статью, о которой Ильич никогда не забывал впоследствии, даже в завещании упомянул... Имел Лев Борисович своё понятие о гордости, но эта противоречивость ему сильно мешала в повседневной жизни. Каменев знал, что его считают мягкотелым и не сказать, чтобы уважали. А его тёзка был самодостаточным, и этого ему после смерти Ленина не простили. Не смог простить и Каменев, видел, что бывший родственник невысокого мнения о нём, хотя Каменев и старался держать худой мир. Но уж сколько всегда Гриша нападал на Троцкого, а тот весь негатив видел только в нём, Каменеве. Почему так? Возможно, оттого, что похожи они немного, Зиновьев с Троцким, и там были равный против равного. Каждый собрал клан своих людей; за Львом - Красная Армия, за Гришей - Коминтерн. А он? Буферная зона!       ...Интересно, а как держался бы сам Троцкий на суде? Наверняка не позволил бы так поносить себя, как через силу позволили сегодня все они, внутренне умирая при этом. Иному показалось бы странным, почему мысли Льва Борисовича заняты бывшим родственником, когда логичнее было бы переживать о настоящих. Но в тюрьме свободного времени (вот ирония!) предостаточно, и чтобы как-то убить его, только и остаётся, что думать. Анализировать то, на чему не придавал значения много лет назад, чтобы понять теперешнюю ситуацию. Если разберётся с прошлым - не будет проблем с будущим, в этом Каменев был уверен.

***

      ...Им вменялось покушение на убийство Сталина и других членов Политбюро. В особенно злую минуту Каменеву даже подумалось: "Лучше грешным быть, чем грешным слыть". Хочется Кобе своё мгновение славы поймать, почувствовать себя настолько значительной персоной, за которой охотятся! Троцкий не единожды говорил, что нужно Сталина убрать, сместить, понизить в должности, как предупреждало "Письмо к съезду"; о физическом уничтожении речи не шло и не могло идти!       Ещё в начале тридцатых он назвал их обоих с Гришей "политическими трупами". Прав, миллион раз был прав Лев Давыдович, и от признания его правоты Каменеву становилось особенно горько. С другой стороны - Лев Борисович абсолютно не был уверен, что мог бы на тот момент поступить по-другому. А значит, остаётся одно - переждать, перетерпеть ещё несколько актов позора до конца (неизвестно, победного или нет). Не вечно же ему придётся видеть генпрокурора СССР!