Большевик

      После первого же заседания Каменев почувствовал, как что-то надломилось в нём, подсудимый впал в странную апатию. Раньше ему казалось - лучше ужасный конец, чем ужас без конца, с каждым шагом навстречу своим мучителям он делает шаг навстречу если не к свободе, то точно к перемене участи; и стоило наступить на горло самому себе, пока была хоть самая тонюсенькая ниточка надежды на избавление! Но после первого дня суда Каменеву вдруг стало ясно с небывалой отчетливостью: стоит сразу настраиваться на худшее. По тому, с какой яростью их всех линчует Вышинский, чувствуется, что исход дела будет не самым радужным.

***

      Как и другие подсудимые, Каменев старался отвечать односложно, лаконично - чтобы не давать обвинителю повода лишний раз обратиться. Но чаще требовались развёрнутые показания от всех шестнадцати. Путаные, бессвязные и алогичные, они абсолютно не смущали генпрокурора. Гольцман уверенно заявил, опережая вопрос обвинителя, что виделся в сентябре 1932 года в Копенгагене с Троцким и Львом Седовым, чтобы получить в письменном виде инструкцию по устранению товарища Сталина: " - Вам лично, подсудимый Гольцман? Или эту инструкцию надлежало передать непосредственному начальству - руководителям зиновьевского центра? - Да, это требовалось передать Льву Каменеву. - А почему именно Каменеву, поясните? - Как известно, Троцкий и Каменев в своё время были связаны родственными узами, через сестру Троцкого, которая была женой Каменева. Естественно, что их общение было лучше и теснее, чем с зиновьевцами. - Понятно. Подсудимый Каменев, вам подсудимый Гольцман передал инструкцию по возвращении из Дании? - Передал. - Какие положения содержала эта бумага? - Троцкий говорил, что стоит сместить, убрать Сталина с места генсека, что он неправильно воспользуется властью и... - прокурор на этих словах резко прервал его. - Подсудимый Каменев, отвечайте на поставленный вам вопрос: ЧТО СОДЕРЖАЛА ИНСТРУКЦИЯ, не подменяйте понятия. Что там Троцкий говорил - это другой вопрос. - Извините, - стушевался Каменев. - В инструкции говорилось о возможных путях смещения Сталина с занимаемого им поста. - Вы сказали, "убрать" товарища Сталина. В каком смысле "убрать" - устранить физически, убить? Как с Кировым недавно расправились? - Нет... Имеется в виду его отстранение от активной политической работы. - Подсудимый Каменев, не играйте словами. Известно, что вы, как и подсудимый Зиновьев, не единожды исключались из партии и восстанавливались, и, как следствие, переходили с каждым разом на более низкие должности. Неужели ни разу не хотели отомстить за обиду, нанесённую своему самолюбию? Ведь ваше изначальное место было куда выше скромной должности генерального секретаря. - Конечно, я был в недоумении, когда первый раз получил ссылку, но... - Каменев выдохнул, отёр ребром ладони повлажневший лоб. - Но? - с нажимом переспросил обвинитель. - Но я надеялся, что ситуация разрешится, и я смогу скоро вернуться к своей привычной политической деятельности. - Но ваши расчёты не оправдались? - Простите? - Вас не восстановили сразу в партии после вашего покаянного обращения? - Нет, не восстановили. - И тогда вы решили путём свержения действующей Советской власти в лице товарища Сталина при поддержке фашиста и предателя Троцкого снова проникнуть в ряды партии для осуществления дальнейшей своей вредительской деятельности, - в зале возмущённо зашумели на этих словах. Председатель постучал, призывая к порядку".       Чудовищная логика! Каждое, самое нейтральное и осторожное, выверенное слово обвинитель переворачивал против него, не зная меры в преувеличениях. И так долгие часы. И не ответить тоже было нельзя. Вне зависимости от того, соглашался Каменев с Вышинским или опровергал его слова, он чувствовал направленную на него из зала темную волну неприязни, от которой испытывал интуитивное детское желание как-то спрятаться, отгородиться.       Когда объявили об окончании первого заседания и члены суда стали расходиться, Каменев по сторонам: может, получится у него сейчас напоследок переговорить с Григорием или с другими? Но нет, дежурные офицеры с выражением холодной невозмутимости разводили подсудимых в разные стороны, не давая обменяться ни словом, ни взглядом.       ... Вернувшись в свою камеру с розовыми стенами, Каменев обессиленно упал на кровать, как после тяжёлой физической работы. Хотелось погрузиться в глубокий сон, и, слава Богу, удалось немного подремать! Но вдруг Каменева разбудил стук в стену, повторяемый через определенные промежутки.       Лев Борисович энергично потряс головой, протер глаза, просыпаясь окончательно. Стал на коленки у стены. Один - четыре, пальцы привыкают к старой, как сама тюрьма, технике переговоров... " Г р и ш а э т о т ы?" - отстучал Каменев.       За стеной некоторое время молчали, наконец невидимый собеседник откликнулся: "Н е т. К а м е н е в т ы ч т о л и?" "Д а. А в ы к т о?" - Лев Борисович в первое мгновение испытал острый укол досады, но справедливо подумал, что дважды снаряд в одну и ту же воронку не попадает. "Н е в а ж н о. М ы н е ч а с т о р а з г о в а р и в а л и д о т о г о к а к о к а з а л и с ь з д е с ь". "И в с е ж е?" "С к а ж е м т а к д р у г Л ь в а Д а в ы д о в и ч а. И г р а й К а м е н е в". "П р о с т и т е н е п о н я л". "Р о л ь с в о ю и г р а й н а с у д е. К а к п о к о й н и к в ы г л я д и ш ь н е д о т я н е ш ь д о п о с л е д н е г о с л о в а". "А в ы и г р а е т е с в о ю?" "А я н е т ы б ы л и о с т а ю с ь в е р н ы м о д н о й с т о р о н е. В с ё б о л ь ш е н е в ы з ы в а й м е н я".       Кто бы там ни был за стеной, его совет оказался очень кстати, несмотря на общую грубоватость тона. Каменев сыграет роль отъявленного ублюдка, гнилого до кончиков ногтей, как артист на сцене или на экране. С этой мыслью легче будет пережить происходящее.

***

      На следующий день знакомый зал заседаний уже не вызывал у Каменева прежнего отторжения, держался он много бодрее. Когда привели других подсудимых, Лев Борисович стал незаметно наблюдать за каждым, надеясь, что вечерний собеседник как-то покажет себя. Реальных троцкистов среди подсудимых трое только - военные, Смирнов и Мрачковский, и Тер-Ваганян. С ними Каменев был знаком поверхностно, и его распаляло элементарное любопытство: кто?       После нудной вступительной речи продолжился допрос. Ольберг перепутал было имя невестки Троцкого, утверждая, что виделся со всей семьёй, назвал ту Сюзанной вместо Жанны, но для дела это оказалось несущественной деталью. Фриц-Давид, Лурье, Берман-Юрин, Евдокимов, Бакаев, Дрейцер, Зиновьев... Не пожелавший назвать себя подсудимый призывал Каменева не выходить из своей роли предателя и мерзавца, но, видимо, актерским талантом Лев Борисович не обладал, особенно для пьесы абсурда. ... - Сколько именно попыток вы предпринимали для, хм, "устранения" товарища Сталина, по скользкому выражению, - прокурор брезгливо скривился и практически выплюнул фамилию, - Троцкого? - потянулся за стаканом воды, шумно глотнул, как будто бы опасался, что уже одно только произнесение вслух имени опального большевика осквернит его страшной заразой. - Четыре, - невозмутимо ответил Ефим Дрейцер.       В зале послышался негодующий шум; Ульрих постучал, призывая к тишине. Подсудимый монотонно продолжал, как по-заученному: - Дважды у нас с Бакаевым и Рейнгольдом не получилось, это ещё в тридцать четвёртом, почти сразу, как убили Кирова... - Вы и убили! - выкрикнули из зала. - Тихо! - громыхнул прокурор. - ... потом, значит, хотели проникнуть в здание Коминтерна с оружием, когда проходил Седьмой съезд, но не получилось опять же. Точнее, не получилось всем сразу. Григорий Евсеевич... То есть, подсудимый Зиновьев и Пикель обещали оказать содействие, это ведь его вотчина, Коминтерн-то... В нужную минуту товарищи Сталин, Ворошилов и Каганович должны были оказаться одни, без охраны, а затем их бы застрелили. - Кто разработал план? - Зиновьев.       Лев Борисович невольно отвёл глаза в сторону Григория. Всегда болезненный, сегодня он выглядел особенно плохо. Лицо землистое, как у человека, который долго не видел дневного света. А теперь Вышинский сосредоточился на нём: - Зиновьев, подобный план был? - Был, - глухо произнёс тот, подёргав пуговицу на воротнике. - Расскажите в деталях, каждый свой шаг. - Это в ноябре было, незадолго до годовщины. Приходит Каменев ко мне на квартиру, перед этим предварительно договорившись о встрече по телефону. Я ждал его. Каменев сказал, что пора с этим покончить, имея в виду главных наших членов Политбюро. Готовился Седьмой съезд Коминтерна, и нужно было проникнуть во Дворец, где проходило заседание. Я проинструктировал Бакаева, как стоит держаться незаметнее, где в зале "слепая зона", а Каменев - Рейнгольда, он действовал бы как отвлекающий манёвр, - на этих словах Зиновьев пошатнулся и упал. - Подсудимый Зиновьев потерял сознание от повышенного давления, объявляю перерыв, через тридцать минут продолжим, когда подсудимый придет в себя - невозмутимо проговорил Ульрих.

***

      И в самом деле, через полчаса продолжили заседание как ни в чем не бывало. Зиновьев, по всей видимости, накаченный всевозможными лекарствами, не показывал больше признаков плохого самочувствия и додержался до конца второго заседания, а Каменев... Когда Григорий, уводимый своим надзирателем, виновато обернулся, Лев ободряюще кивнул ему.       "Я прощаю тебя", - говорили глаза Льва Борисовича. И Григорий понял его. Робкая тень улыбки скользнула по серым губам, Зиновьева, глаза повлажнели. Он резко отвернулся, помотал головой и позволил увести себя. Шел, однако, легко, выпрямившись, как будто был лет на двадцать моложе.       Когда Каменева привозили обратно на Лубянку и запирали за ним камеру, ему не хотелось ничего другого, кроме как уткнуться в подушку и забыться, потому что во сне ему не приходилось думать! Хотя поначалу Каменеву казалось, что он будет в свободное после заседаний время просто отдыхать и читать книги (сборник Князева уже унесли обратно в библиотеку), но сейчас было тяжело сосредоточиться даже на самой простой, расслабляющей литературе. Он предпочёл бы свежую прессу, но подобного ему никто бы не предложил.       Как бы ни было ему сегодня (да и не только), жаль Гришу, никогда не отличавшегося крепким здоровьем, а свои моральные муки он считал несравненно более тяжёлыми. От душевной боли нет таблеток и капель, её не приглушить анальгином. Казалось, что только со смертью она сможет прекратиться. Смерть... Каменев задумчиво обвёл взглядом камеру. Что он может? Ничего лишнего здесь нет, не удавится же он шнурками от ботинок, на потеху охране!       Засыпая, Каменев думал, что вновь хотел бы оказаться на том берегу реки вместе с Лениным и договорить.