Большевик

      Вот уж двадцать первое число на календаре, третье заседание. Странное дело, дни летят за днями, а к развязке, кажется, дело так и не идёт. После очередного акта самобичевания Каменев решил, что полезнее будет не терзать себя, а воспринимать происходящее вокруг как данность; плыть по течению. Всё равно он не в силах изменить прошлое, каким бы оно ни было, "переиграть" ситуацию не удавалось никогда и никому. Прошлое - уже в небытии, а реальность - вот она: скамья подсудимых, барьер, длинная бордовая скатерть на столе присяжных заседателей, холодно-презрительные интонации обвинителя.       Первым сегодня стал давать показания Зиновьев. - Кто должен был передавать вам информацию с воли, когда все зиновьевцы были уже арестованы? Кому вы поручили быть своим заместителем, на случай, если сами не сумели бы вдруг осуществить задуманное? - Томскому. Закончить начатое должен был Михаил Томский. - Михаил Павлович Томский, кандидат в члены Политбюро, председатель ВЦСПС? - Да. - Кто ещё позволил втянуть себя в вашу преступную деятельность? - Алексей Рыков, Николай Бухарин - так называемая "правая оппозиция". Каменев дружил с Сокольниковым, мог привлечь и его. Карл Радек тоже был в курсе. - Вот как? Что же, гнилая оппозиционная интеллигенция со своими истеричными колебаниями не удивляет. И каково было распределение сил в вашем альянсе? - Бухарин на короткой ноге со всеми коммунистами, такому, как он, легко втереться в доверие. И Томский, потомственный рабочий с надёжной репутацией. Они бы усыпили бдительность товарища Сталина и всего Политбюро. А Радек и Сокольников держали связь с Троцким за границей, поддерживали стабильную переписку. - Подсудимый Каменев, вы подтверждаете данные сведения? - обвинитель выжидающе уставился, немного приподняв бровь.       И Каменев, привыкший годами следовать шаг в шаг за Григорием Зиновьевым, покорно кивнул: - Да, я подтверждаю.       На душе было невыразимо мерзко. Лев Борисович не мог с точностью утверждать, чем аукнутся названным товарищам их показания, но даже если проблемы обойдут Бухарина, Томского и всех остальных стороной, подсудимый чувствовал, что с каждым названным именем он теряет себя.

***

      Так прошли ещё два дня. Каменев, собравшись утром, ждал офицера, который должен был его отвезти на заседание. Он сидел в комнате у открытой двери и вдруг увидел, как по коридору прошли два молодых надзирателя и оживлённо переговаривались о чём-то. Один из них держал газету. Парни в форме заметили Каменева и подошли к подсудимому. - Слышь, поредело в вашем полку. Выпилился один враг народа, - бесцеремонно сказал один, белобрысый и круглолицый, с узенькими щелками водянисто-голубых глаз. - Простите, не понял, - нахмурился Каменев. - Не понял он! Застрелился ваш дружок-аппаратчик. - Кто застрелился? - Каменев почувствовал, как кровь прилила к щекам. - Вот бы все бы враги народа очистили от себя государство, - сказал другой, темноволосый. - Чтоб не переводить на них в тюрьмах довольствие. - Да ты чё говоришь такое! Нет уж, пусть отвечают перед советским судом, чтобы знали люди вредителей в лицо! Томский-то этот хитёр, поймали, видно, на горячем, а отвечать не хотелось, - круглолицый хотел было ещё что-то сказать, но его прервал громкой голос старшего офицера: - Эй! Актаев, Тесленко, вы где ходите?! Что за разговоры с подсудимым, кто допустил?! - Извиняюсь, тааищмайор! - протараторил белобрысый Тесленко, поспешно выскакивая из комнаты на безопасное расстояние от опального Каменева. - Да мы только рады будем, если со всеми врагами и вредителями Советской власти будет покончено! - Вон пошёл, трепло!       Каменев горько усмехнулся простоватости молодого надзирателя. Главное он понял - Михаил Томский покончил с собой после их с Гришей выступления. Что ж, возможно, это и было правильным решением, а у него, Льва Борисовича, такой возможности не осталось.