Призраки завтра

***

      Время перевалило уже за полночь, когда Ира выходит из отделения. Уставшая после суточной смены без толкового перерыва, на часы смотрит с сожалением, осознавая, что тревожить гостя Одессы явно не стоит. Лёня спит, забывшись десятым сном, а её желание услышать его голос может вполне потерпеть до завтра. Или это такое желание, раз уступает компромиссам? Но на данный вопрос Холмогорова упрямо себе не отвечает, подходя к припаркованной машине. Старенький линкольн Космоса был её личным транспортом, вот только с истинным хозяином они всё ещё были в ссоре. Уже третьи сутки…       В салоне тихо. Если покопаться в бардачке, можно без сомнения наткнуться на кассету Майкла Джексона, её брат был истинным ценителем данного направления в музыке и не терпел замен. Но вместо этого находится другая вещица — чёрно-белая фотография, где они своей дружной компанией весной девяносто первого. Кажется, здесь запечатлён день, когда Белов вернулся в Москву, на них с Ольгой она и не смотрит. Её влечёт к их с Пчёлкиным фигурам, к улыбчивым Филатовым и переглядывающимся Космосу с Дашкой.       Молодые, счастливые и беззаботные. Куда всё подевалось?       То ли ветер перемен, то ли Ирин отъезд так повлиял на всё сложившееся теперь. Кажется, устоявшееся, вот только в голове так некстати всплывают слова брата.       — Знаешь что, Кос? У меня жених есть!       — Мужик неплох, повторюсь, но Пчёлкина морда больно часто мелькала в твоей траектории.       — Я не поняла, кто кого учит?       — А это главное! Сама, значит, готова лекции читать, а на семинарах ни-ни?       Горестное ощущение берёт верх над эмоциями и Ира отбрасывает фотографию прочь, переворачивая лицами вниз и надеясь, что от этого станет легче, но до конца пути к Тверской взгляд так и приковывает. Давит в пол педаль газа, уносясь прочь от своих же размышлений и себя самой.       Останавливается только рядом с нужным домом. Ловит себя на мысли, что хочет вернуться как можно скорее в квартиру, закрыться там ото всех проблем и не выходить никуда. Завтра у неё выходной, а это значит, что целый день она сможет быть предоставлена самой себе, и планы увидеться с подругами станут неизбежной реальностью.       Но едва показавшись из машины, Ира понимает, что её уже ждут здесь. Сразу же замечает стройную фигуру, стоящую в своём неизменном костюме. Деловой стиль преобладал в Космосе ещё с конца восьмидесятых, ему казалось, что это прибавляет солидности, и он нисколько в том не ошибался. А поняв, что сестра у него за спиной, мужчина оборачивается, пересекаясь с ней взглядом.       — Надо же, какие люди в Голливуде, — подмечает Ира. Космос только губы поджимает и с лёгкой полу-усмешкой спрашивает:       — На главную роль возьмёшь?       — Простите, драмы и боевики не в моём вкусе, — руки на груди складывает, оценивая, — Зачем пришёл? — без внимания не оставляет, вопрос выпячивая, как самый настоящий оборонительный щит, — Жену пугаешь, наверняка уже сбилась с мыслей, где такого шустрого по Москве искать… — и взгляд отводит, потому что замечает, что ему самому неловко.       Таков уж Космос. Сначала делает, а потом думает. Идёт на поводу у эмоций, но никогда не желает причинять боль своим близким. Ира знает это, как и то, что брат явился сюда неспроста. У него на лбу всё написано, хоть и просить прощения Космос никогда не умел.       Но у неё — запросто, она ему не чужая. Никогда такой не была и не будет. Кровные узы брата и сестры — это вам не шуточки, и оба воспринимают это вполне серьёзно, чтобы полагать, что по-настоящему потеряли подобную опору в этой жизни.       — Губы надула, сестрица? Давай выдыхай, стоишь тут, смурная…       — У тебя учусь, сам черней тучи.       — Потому что, блять, третий день в молчанку играем. Бессмысленно! Пришлось на попятную…       — Сдаёшься, значит? Хитрый ход, но со мной не сработает, — Ире неважен тот факт, что Космос решил пойти ей на уступки, ей важно то, чтобы брат уяснил, что прошлое для неё осталось в прошлом, и незачем каждый раз напоминать про неудачные грабли, заброшенные в урну в девяносто третьем, — Лучше в аптеку сходи, от глюков себе что-нибудь раздобудь.       — Замётано, Снежная королева. Не дуйся.       — Я, в отличие от тебя, дуться без повода не привыкла.       — Начинай список…       — Иди в задницу, понял?       — С миром?       — С ним, с родимым, — Ира ключи достаёт, подходя к двери подъезда и как бы между прочим замечает, кивая на окна, — Но сперва пойдём, чаем тебя отпою. Давно стоишь?       — Фигня, — Космос рукой машет, и даёт на её предложение свой весьма удачный импровизированный ответ, — У меня кое-что получше есть, — бутылка коньяка мелькает в сильных мужских руках, и это заставляет усмехнуться, — Ты же завтра на честном и заслуженном отдыхе?       — А кто-то, кажется, едет в офис? — хмыкнув, Холмогорова приподнимает брови, уже зная ответ на свой вопрос, а Космос остаётся всегда самим собой.       — Пофигу, не привыкать.       — Тогда не прячь далеко, но всю осиливать не станем, предупреждаю сразу.       — Сейчас так говоришь, а в итоге я ещё за второй сбегаю.       — Ты меня ни с кем не перепутал? — Ира бы больше поверила, что Космос пожелает провести вечер в обнимку с бутылкой в компании Валеры, Саши или Вити. Но всё-таки уточняет, — В багажнике припрятал?       — Неизменно.       — Жена в курсе? — и, конечно же, надо бы отзвонить Даше, вдруг что! Ира не понаслышке знает, что такое переживать за Космоса Юрьевича Холмогорова. Даже если этот астронавт начинает заводиться от заботы, прикованной к его персоне.       — Всецело «за», говорит, я ей своей кислой миной уже надоел за эти три дня.       — Как я её понимаю, восемнадцать лет жила с тобой под одной крышей!       — Вот и наверстаем упущенное…       В квартире на Тверской ещё не пахнет уютом. Распакованные вещи почивают в шкафу, кое-какая посуда тоже имеется, но всё же, подобное жильё Ира не готова назвать родным. Подобное ощущение она испытывала уже дважды в жизни, а повторять прежних ошибок совсем не хочется. В одну из тех квартир ей уже нельзя возвращаться, сидя на кухне с пучком на голове и попивая чай с лимоном. Другая реальность влечёт за собой другие события, и вместо чашки — рюмка, вместо чая — коньяк, а вместо тишины, пропитанной ожиданием — Космос.       — Ругать не будешь, что заявился?       — От тебя нереально избавиться. Но мы же родня, так что не неси чепухи…       — Умаялась, — глядя на сестру, Космосу становится её жалко, — Что ж это за работа-то такая, где ты сутками пропадаешь? До добра не доводит, — палец указательный вздёргивает вверх, теорию свою пихает, а Ира уже и смирилась, знает, как облупленного.       — Да-да, и если бы Даша захотела, ты б не пустил…       — Сомневаешься? Не женское это дело вообще, пахать с утра до ночи, а уж с твоей профессией так вообще!       — Но я дома сидеть не могу, Кос, — уже давно ни для кого не секрет, что у Иры не получается быть прилежной и постоянной домохозяйкой, — Фартуки эти, готовка, уборка, и ожидание — как каторга! Да и не для кого, понимаешь? Это вон у вас с Дашкой ребёнок, и то, она работает в детском саду своём, с детишками, и Аську нянчит дополнительно, даже в этом смысл есть! Томка с Филипыча пылинки сдувает, а я всё ещё бездетная, так что работа, Кос, это неотъемлемая часть моей жизни.       Холмогоров это и сам осознаёт.       — А прокурор твой, что говорит?       — Лёня прекрасно понимает, что работа для меня важна.       — Значит, дядей мне не быть?       — Этого я не говорила, — Ира, конечно же, представляла себя уже в образе матери, гуляющей с коляской по парку, поющей песни перед сон, да и просто играющей с ребёнком. Детей она любит, это факт, — Но залётной я в ЗАГС не хочу…       — Кому какое дело! Лишь бы не с кем попало туда идти, — и Космос знает, что фраза его весьма двусмысленна, но Ире лень начинать тираду сначала. Уже договорились, проехали и забыли.       Нужно учиться жить как-то дальше, и она, вроде как, справляется. У неё есть Лёня Голубев — её жених! Надежный, любящий и заботливый. У неё есть отец, брат, племянница и невестка. Есть подруги, проверенные временем и расстоянием. Чего ещё от жизни надо?       В самом-то деле — не спонтанных же решений, прогулок, слов, объятий и тому подобных? Не неизвестности, не ожидания, и не волнения за то, кто с кем ходит и кто кому когда позвонит.       Нервы беречь надо.       И просто… любить.

***

      Машина двигалась по просторам города, но Лёня никак не ощущал себя возвратившимся домой. Одесса не была его родным городом, не манила в свою даль, не пыталась даже принять в распростёртые объятья. И хотя когда-то он бегал по этим улицам, зовясь просто Лёнькой из четвёртого подъезда на Октябрьской, с тех пор уже утекло много воды. Из нескладного мальчишки вышел вполне себе солидный и крепкий мужчина, целый помощник прокурора! Стоило ли горевать о былом, скучать или возвращаться в прошлое?..       Но сегодня он действительно вернулся. Дела командировочные ждали отложенного на завтра часа, а он мчал по дорогам в сторону той самой Октябрьской улицы. Восемнадцатый дом встречал своей неизменной атмосферой — во дворе резвились дети, кто-то просто шёл мимо, разговаривая между собой, а на углу дома по-прежнему находился киоск с шаурмой (голоса питерцев неизменно бы исправили его сейчас: шаверма!). Но Лёня не считал себя питерцем, хоть и родился в Санкт-Петербурге. Он и близко не походил на жителя этой культурной столицы, оставаясь где-то в стороне. И город чувствовал это, не принимал, как и Одесса. Для Лёни это непринятие было взаимным.       Ещё до того, как нажать на дверной звонок, мужчина расслышал шаги. Замок щёлкнул, и его взору явилась женщина. На вид ей было лет пятьдесят, но на словах — всегда восемнадцать. Одета она была в обычный тонкий летний халат в ромашку и тапочки, а увидев его, расплылась в улыбке.       — Мать честная! Тебя каким ветром занесло, племяш?       — Командировочным, тёть Лиз, командировочным… — Лёня внутрь проходит, протягивая хозяйке квартиры цветы. Негоже заявляться с пустыми руками, пускай и к родне.       — Хризантемы! Помнишь ещё, не забыл!       — Скажете тоже…       — А вот и скажу, что приятно! Проходи давай, не стой памятником на пороге, я в гостиной на тебя полюбуюсь…       Пока Лёня разувается, Елизавета Викторовна идёт на кухню за вазой, чтобы поставить цветы в воду. Пахнут — восхитительно! Всю жизнь их любит. И Лёня, который когда-то пообещал, что тётка получит море цветов, исправно всякий раз навещал с ними.       Хоть эти встречи и стали редкостью за последние года, но женщина нисколько от того не винила племянника. У него работа, своя жизнь личная, которую нужно налаживать, а что она? Уже пенсионерка, полгода, как дома сидит, свою нерабочую жизнь разнообразить пытаясь.       — Сюрприз удался! — поставив чайник и возвращаясь в гостиную, где гость уже расположился в кресле, Елизавета Викторовна садится напротив, заговорщически глядя на свою родную кровиночку, — А теперь рассказывай мне все новости по порядку, от и до! Где, кстати, невеста твоя?       — В Москве.       — С тобой не ездит в командировки?       — Так работа ведь, сами понимаете.       — Ну да! Следователем она у тебя трудится, помню. И, знаешь, мне нравится, — Елизавете Викторовне доводилось увидеть Иру Холмогорову лишь раз при короткой поездке в Новосибирск к племяннику. Тогда девушка произвела неизгладимое впечатление, несмотря на то, что по долгу профессии женщина навела о ней справки. Ну, а что? Должна же знать судья о том, кто встречается с её племянником! — Профессорская дочка, из хорошей семьи. Брат, правда, не при очень честном деле живёт.       — Тёть Лиз, ты мне этот послужной список ещё два года назад зачитывала, спасибо, что не при Ире, — Лёня, наверное, со стыда бы сгорел, если бы Елизавета Викторовна стала вытворять подобное, но она была женщиной правильной и смущать почём зря юного следователя не стала. Лица их круга и так подразумевают о преждевременной наводке информации! В этом нет ничего такого, если нечего скрывать, а уж подобным делать рядом с помощником прокурора нечего.       Больше всего Елизавета хотела, чтобы племянник женился на правильной девушке, потому что в своё время не могла назвать выбор своей сестры подходящим, и подобное — как считала женщина — повлекло весьма печальные за собой последствия…       Лёньке не было и пяти, когда отца убили. Зарезали в подворотне простым кухонным ножом и бросили помирать, истекая кровью. Андрей Голубев, в отличии от сына, не был сторонником правоохранительных органов, а играл на другой стороне баррикад. Вот и доигрался. Говорила Лиза сестре, что бросать его надо было, ещё в самом початке этих отношений, но ежели её слушали бы, то всё было бы куда счастливее. А какой влюблённый от своей любви откажется? Пускай и безумной, пускай и неправильной, но зато взаимной — так рассуждала покойная Анна. Долго после мужа ей прожить не удалось — то ли злой рок судьбы, то ли глупое стечение обстоятельств, то ли насмешка про «жили долго и счастливо, да умерли в один день», но ушла она вскоре после его убийства. Три года на попытках выжить, начать что-то заново, отстроить утраченное, бороться ради сына, закончились глупой попыткой поиграть в детектива. Аня самолично хотела найти тех, кто погубил Андрея, и докопалась до той правды, какую живым знать было не положено.       Вот и вышло, что двадцатипятилетняя Лиза Горская, только-только окончившая университет и устроившаяся работать по специальности в органы, стала опекуном своего племянника, девятилетнего Лёньки Голубева. Сейчас уже сложно представить, что с ними были эти страшные времена — они привыкли, научились жить вдвоём, а тогда и службы опеки боролись за мальчишку, оперируя одиноким статусом Елизаветы и недостаточным возрастом. Мол, мало опыта!       Отсудили.       Прошли.       Добились.       Вместе…       — Просто я очень хочу, чтобы у тебя с ней всё сложилось, — Горская искренне переживала. Половину жизни отдала! И позволять, чтобы её труды закапывали или гробили, не собиралась.       — Сложится, — Лёня улыбается, думая о Ире, и большего для Елизаветы Викторовны не нужно. Она видит, как племянник преобразовывается во влюблённого мужчину, и предполагает, что с такими, как Холмогорова, эти преображения не страшны, — Свадьба скоро, пригласим вас, познакомим со всеми, а там и вы себе жениха найдёте.       — Нет уж, мне ваших москвичей в мужья не надо! Нас и здесь неплохо кормят.       — Тёть Лиз, а дед-то ведь москвич был!       — Да, а бабка твоя — петербурженка. Незабываемая история любви, начавшаяся в поезде…       Они смеются, мысленно вспоминая историю, которую не раз когда-то слышали от отца и деда. Всякое бывает! Никогда не знаешь, где встретишь свою судьбу.       — Я с Ирой в аэропорту познакомился…       — Вместе куда-то летели?       — Да, из Киева.       — И как тебе столица Украины? — Елизавета Викторовна вопросительно бровь выгибает. Самой ей побывать там не довелось, а мнение услышать интересно. К примеру, соседка её, Мария Витольдовна, бывала там, к сыну и внукам ездила, очень хорошо отзывалась, — Привлекает или отталкивает?       — Хороший город, — Лёня не делал особых ставок, не проводил сравнений, но в далёких краях находил что-то стоящее, — И люди там хорошие!       — Люди, племяш, везде есть разные!       — В аэропорту намудрили тогда, с чемоданами, перепутали, — Лёня усмехается, вспоминая, — Я понял, что не со своим приехал, только когда уже домой добрался в Новосибирске. Хорошо, что нашлись, когда оба в аэропорт понеслись выяснять, что да как… А ведь у кого-то из нас это могла быть только временная пересадка.       — Всё, что ни делается — к лучшему! Судьба такая. Кто-то рассудил, значит.       — И хорошо, что рассудили, — Лёня не знает, как сложилась бы его жизнь без встречи с Ирой в девяносто четвёртом, да и не скрывает, что знать не хочет.       — Ты главное береги её. Да и себя тоже, — Елизавета не строит иллюзий по поводу рода деятельности будущих молодожёнов, который навевал мысли о том, что может произойти нехорошее. Всё таки, при таком раскладе с чьей-то стороны перейти дорогу какой-то шишке и стать своеобразной «костью в горле» не составит труда.       Елизавета Горская знает как никто другой, как представители «по ту сторону баррикад» не любят кости, а Лёня пьёт принесённый тёткой с кухни заваренный чай и думает о хорошем.       Скоро они поженятся, и заживут. Детей заведут. Может, не сейчас прямо, со временем. Голубев не мог отказать себе в этих мыслях. И он был уверен, что его дети будут иметь всё самое лучшее с детства, и он никогда не позволит себе рисковать, чтобы оставить их без отца. Знал, что такое терять родителей и своему ребёнку не хотел подобной участи. Может, поэтому и надеялся после свадьбы, когда речь зайдёт о детях, уговорить Иру оставить опасную работу.       Да.       Так и будет. Потом…       А сейчас он здесь, в Одессе. И коль город этот нелюбим, Лёня потерпит его даже не из-за командировки, а из-за присутствия рядом единственного родного человека, по которому несомненно скучал.       Так будет правильно.

***

      Ире сложно отказать себе в минутах, проведённых наедине с близкими людьми. После почти трёхлетней разлуки, её отсутствия в родном городе, она осознавала, как сильно скучала по ним ещё больше, нежели на чужбине. Вот и сейчас, воспользовавшись законным выходным после минувшего вчера дежурства, она сидела в уютной гостиной квартиры Космоса и Даши, куда они переехали сразу после свадьбы. Здесь хранились общие воспоминания посиделок с девяносто первого года, здесь они встречали Новый год в девяносто втором, справляя заодно и новоселье; сюда принесли Арсению Космосовну прямиком из роддома осенью девяносто второго. Не напрягая память, Холмогорова могла вспомнить проскочившее тогда счастье…       — А в день-то какой родилась, прям знак! — Юрий Ростиславович не переставал улыбаться, глядя на внучку, — Не упустит династии!       — Бать, мне в семье одного профессора хватает, — Космос не строил иллюзий, кем будет его дочь через двадцать лет, но однозначно знал: у Аси будет всё лучше, чем у него, притом ещё с рождения, — И вообще, угомоните шуточки, господа! День, как день, ничего необычного не стряслось…       Пчёла, наблюдая за попытками новоявленного отца держать лицо, усмехался и приговаривал:       — День знаний! У Коса, рождённого в день дурака, дочь родилась первого сентября…       — Не завидуй, насекомое! Такое счастье мне принадлежит…       — Белая зависть, Кос!       — Сань, вы там тоже марку держите, а то от пчеловода племянников не дождаться…       — Что за вмешательство, Кос? — Ире не хочется лишний раз ходить вокруг темы, когда же их совместная с Пчёлкиным лодка причалит к берегам, где начинались семейные ценности, — Поговорить больше не о чем?       — Он первый начал!       — Как дети малые…       — О детях! Переключитесь на то, ради кого мы все сегодня здесь собрались, — Тома держит на руках полуторагодовалого Филю и не устаёт любоваться младшей Холмогоровой, — Глаза-то, не глаза, а прям океан!       — Синие…       — Наша порода! — Юрий Ростиславович радуется, когда ему передают на руки малышку, — Арсения Космосовна. Мы им ещё покажем, да? — и внучка, которой всего три дня отроду, лепечет что-то на своём, двигая крохотными ручонками, а профессор астрофизики пребывает в полной уверенности: девочка с ним согласна!       Вырываясь из воспоминаний четырёхлетней давности, Ира смотрит на племянницу. Арсении уже почти четыре года, и это — славный ребенок, не обременённый ещё никакими глубокими заботами и тайнами. Смотрит «Ну, погоди!», смеётся, наблюдая за попытками волка поймать зайца, и прижимает к себе окрепшими ручками небольшого медведя, подаренного тёткой.       — Мам, а папа скоро придет? — спрашивает, оборачиваясь к Даше, сидящей подле Иры за столом, когда очередная серия подходит к концу.       — Скоро, солнце, скоро, — Даша неустанно твердит об этом и сама верит. Она — жена и мать, которая не перестанет говорить, что ей повезло. И пускай злые языки пускают сплетни за спиной, а родная мать даже не принимает зятя на порог, Даша любит Космоса и знает, что это взаимно. Она не собиралась сдаваться перед обстоятельствами тогда, когда против них плели интриги, не сдастся и сейчас, когда настоящим противником в борьбе за будущее становился пакет с белым порошком.       Муж знал другие зависимости, а для Даши Космос и Ася оставались единственной. Неизменной!       — Я рада, что ты вернулась, — она говорит об этом Ире прямо, предпочитая не юлить. Одному Богу известно, сколько они натерпелись по отдельности, но теперь была возможность отвлечься и забыть; — Нам тебя не хватало.       — Мне тоже, Даш! Всех вас…       — Космос несколько раз порывался разобраться с Витей…       Ира усмехается, слыша это. Конечно, старший брат всегда любил держать всё под своим контролем, и упустить из виду болезненное расставание сестры и лучшего друга не смог. Порой, слушая новости по телефону о их непростых взаимоотношениях за последние годы, Ира задумывалась: а было ли причиной их ухудшения только деловые разногласия? Она предпочитала не думать о том, что её отъезд сделал своё дело и стал первой нотой раздора, справедливо полагая, что Космос — взрослый человек, не ставший бы вмешивать личное в другие дела.       — Он очень переживал за тебя, — Даша озвучивает то, что Ира, несомненно, знает. И ценит.       — Я тоже переживаю за него, — и, хотя вчера они помирились, у сестры не выходили из головы слова, услышанные от брата в пылу ссоры. Космос ткнул её в живое, задев тем, что её не было рядом всё это время, а Ира почувствовала себя предательницей, но ещё больше разозлилась, что брат так и не увидел в ней взрослого человека, способного самому решать за свою жизнь.       И если самостоятельные решения Иры сводились к сжиганию мостов с прошлым, то у Космоса всё вылилось в увлечённость запретным коксом.       — Знаешь, я всё думала о том, почему он стал таким, — Ира делится с Дашей сокровенным, осознавая, что услышанное невесткой не уйдёт никуда, — Вы ведь поженились, дочку, умницу и красавицу, воспитываете. Неужели из-за тех дел? Связался не с теми?..       Даша не знала, каков круг Космоса в деловых сферах помимо компании друзей из детства, но, видя их озадаченность происходящим, понимала, что все они так или иначе непричастны к этому. Может, всё тянется ещё с той октябрьской поры девяносто третьего, когда Космос познакомил Дашу с Фархадом? Джураева вскоре убили, но от Старковой не укрылся мимолётно выброшенный из кармана пальто пакетик, когда Фара вместе с остальными гостил у них за ужином.       Шутки про армию и косяк тоже вошли в эту копилку, оставшись въевшимся напоминанием о досадном.       — Я верю, что всё изменится, — Даша остаётся непреклонна к тому, что Космос не посмеет их погубить окончательно. Чего ему не хватает? Всё отдаст, но только не его.       — Дай-то Бог, Дашк!       Следующий час они присоединяются к просмотру с Асей, вспоминая своё детство, но хорошее всегда имеет свойство быстро заканчиваться. И их непринуждённая обстановка прерывается появлением ещё одной гостьи.       Даша не скажет, что не рада видеть мать, но, узрев на пороге Алевтину Евгеньевну, удивится.       — Ты как здесь?       — Решила тебя навестить, и внучку заодно.       — Проходи, конечно.       — Надеюсь, твой бандит на меня с ножом не выскочит?       — Мам!       — Что «мам»? Угораздило тебя выйти за него замуж, нужно хотя бы внучку воспитать достойно, чтоб не пошла в абы кого…       — Говори тише, иначе она услышит…       — Когда-то всё равно поймёт, — Алевтина махнула рукой на неудавшийся, по её мнению, брак дочери, уже давно, но взяла за привычку при каждом своём визите напоминать об этом. Порой невзначай, а порой, прямиком сходу — в лоб, с порога.       Ира, в это время оставшаяся с Асей, прекрасно слышала речи, доносившиеся из прихожей. Отправив девочку к ней в комнату, не удержалась от того, чтобы закатить глаза — конечно, при таком раскладе понятно, почему Космос недолюбливал Алевтину. Холмогорова знала о перипетиях этого родства, которое за пять лет брака так и не стало по-настоящему семейным. И нет, Ира вовсе не одобряла, не оправдывала род деятельности брата, как и остальных ребят, но при этом никому не позволяла выражаться о них.       Поэтому на мгновение в душе вспыхнула обида.       — А это кто? Твой муженёк раскошелился на няньку для дочери? — едва войдя в комнату, Алевтина покосилась в сторону Иры.       — Я — сестра Космоса, — и хотя во фразе не было ничего такого, но тон чувствовался сразу.       — Только этого нам не хватало для полного счастья…       — Мама, прекрати, — Даша не хотела терпеть подобного в собственном доме, — Ты приехала сюда, чтобы поругаться?       — Не стоит, Даш, — Ира отмахнулась, — Видимо, твоя мать очень сильно обозлилась на Космоса, и теперь всех родственников с его стороны в штыки воспринимает.       — А я должна быть благодарна судьбе за зятя-уголовника?..       — Мама!       — Мой брат — не уголовник!       Три женщины недовольно пересматривались между собой: Ира была готова испепелить взглядом Алевтину Евгеньевну, та, в свою очередь, смотрела на неё; а Даша металась взглядом между подругой и матерью, не зная, как разрешить зародившийся скандал.       — Следите за языком, в этом доме, между прочим, находится ваша внучка, — и если говорят, что старших нужно уважать и почитать, то Ира готова пойти против кого угодно, защищая свою семью.       — Такая же хамка, а ещё говорят, профессорские дети!       — Прекрати! Ещё слово и я буду вынуждена тебя отправить домой, мама, — Даша знала, что сделает это, если вопрос выбора встанет между Космосом и матерью, между спокойствием и разборками. И пускай её семейная жизнь неидеальная, но это её выбор! — Ир, пожалуйста, иди к Асе, оставь нас.       — Я поведу её на улицу лучше. От греха подальше, — Холмогорова направилась по коридору, оставляя позади эту бессмысленную ссору и от всей души понимая брата. Если бы Космос был сейчас здесь, скандал бы получился аховым и приобрел катастрофические масштабы!       Но зачем ему о том знать?       Входя в комнату племянницы, Ира понимала, что этот маленький лучик, Аська, объединяет абсолютно разных людей. И хотя бы ради неё стоит держаться, не высказывая бурных конфликтов.

***

      А в это время на другом конце города зарождался новый конфликт. Внутренний мир Вити Пчёлкина был нерушим с девяносто третьего года. После того, как Ира уехала, он твердо поставил себе за цель просто жить, отгородившись от прошлого завесой многих дел и даже — неожиданных — новых отношений. Казалось, старые раны затянулись, перестали кровоточить, напоминая о себе, а теперь — бац! — и с треском всё разваливалось снова.       Нет, Витя не иллюзионист, чтобы жить в каких-то обманчивых для себя выводах, но порой хотелось просто взять и психануть. Вот только рычагом психов в компании был Космос, а двоих таких клоунов вряд ли выдержал бы офис на Цветном, поэтому приходилось по старинке: «Метла», с её извечной музыкой и кипой народа; коньяк, обжигающий горло; и надёжный «спутник» в лице бравого майора Староконя.       Тоже Сашки!       — Степаныч, ты мне вот объясни, нахера всё это? — Пчёла, будучи уже под приличным градусом, втолковывал свою лепту, ожидая не насмешки или прочуханки, а самого настоящего совета.       Может быть, впервые в жизни.       Потому что запутался!       — Я ведь не железный тоже, — Вите не хочется говорить о том, сколько времени он провёл в размышлениях после сожженных мостов с профессорской дочкой, а возвращаться сейчас в ту гавань обратно не хотелось; как, впрочем, не хотелось и к Ангелине, уже несколько раз обрывавшей его телефон звонками, — Кому скажешь, не поверят, — смешок издаёт. И новой порцией коньяка глушит.       — Мда, интересно девки пляшут, — Староконю, в отличие от Пчёлкина, близкие отношения с Холмогоровыми неведомы. Он и Космоса-то видел всего пару раз мельком, а уж загадочную Ирину Юрьевну и вовсе — целых ноль!       Ангелину знал довольно хорошо, благодаря лучшему другу — Кольке, благодаря своей давней службе в армии под руководством тогда ещё капитана Морозова. Сейчас полковник.       Дочь у него хорошая. И Староконь, положа руку на сердце, был сам заядлым бабником, но вот такими, как Лина, играться не хотелось. И не потому, что знаешь, что голову за неё открутят, и что младший брат Зубова по ней сохнет уж какой год, а просто из осознания: она ведь не из дешёвок. Она не на одну ночь, и с ней так нельзя. С ней или серьёзно, или никак.       А если исходить из метаний, выслушанных в ходе беседы, то у Виктора Павловича серьёзно со всеми! Но вот с кем более — хрен разберёшься…       — Задувай давай свечи!       — И желание, как в детстве?       — Волшебника на голубом вертолёте не обещаю!       — А я на вертолёте и не прошу! Максимум — Косовский линкольн. В голубой майке, с кепкой набекрень…       — Вот он я, встречай!       Витя обнимает её, и Ире совсем не хочется думать о плохом. Кажется, страхи, поселившиеся в их доброй компании с лета, отступили. Сашка успокоился, то ли смирившись, то ли приняв факт расставания с Леной Елисеевой, а сестра Космоса снова обрела рядом родного и незаменимого… не друга!       То, что с недавних пор дружба Вити Пчёлкина и Иры Холмогоровой переросла в большее, ещё никто не знает. Не то чтобы они намеренно скрывают, но Витя не видит смысла раскрывать всем подноготную, а Ира сходится с ним в этом мнении.       К чему?..       Если счастье любит тишину, а она чувствует себя счастливой. Тем более, зная старшего брата, может заранее предугадать всё, что он скажет.       После бури хочется тишины.       И ни к чему гадать: что будет через пять, десять лет с ними?       Живут же сегодняшним днём, и ничего…       — Вить, ты сам-то из-за чего напиваешься сейчас? — решил обратиться напрямую, как есть, из воспоминания вырывая.       А вдруг получится разрубить этот узел?       — В смысле?       — Да в прямом, — картинка в голове складывалась неясная, но Староконь собирался докопаться до истины, раз уж к нему обратились. Не бросать же друга в беде! — Ты расстроен из-за чего? Ну, вернулась она, и вернулась. В этом, что ли, дело? Маячит часто перед глазами?       Пчёла замолчал, раздумывая над ответом. Хотелось сказать, что его уже вкрай бесит эта ситуация, хотя прошло всего две недели с возвращения Холмогоровой.       — Или ты расстроен из-за того, что у неё жених есть?       — Да мне похрен!       — Ой ли, — Степаныч прищуривается, глядя со стороны, — Ты мне эту лапшу на уши не вешай, сам рассказывал полчаса назад, какие кренделя выписывал на дне рождении у вашего Филатова!       — А какого хрена она этого женишка притащила туда, он вообще кто?! — Пчёла срывался от несправедливости. Лёня Голубев не из их компании, он им не друг, не сват и не брат, чтоб быть среди них, — Помощник прокурорский, тоже мне, шишка! — это его, его, Пчёлкина, друзья.       Это…       — Значит, ревнуешь, — вывод был прост и, судя по всему, неутешителен, — Вить, ты б подумал, чего ты вообще хочешь от этой жизни и кого видишь. Ангелина ж девчонка не глупая, да и недостойна, чтоб с ней вот так.       И мог бы Витя Пчёлкин соврать, что Саша Староконь неправ, да язык не повернулся.       Мысли только бились в голове: если бы она не уехала тогда, не сожгла мосты, всё было бы по-другому. Но Ира предпочла накрутить себя — совершенно понапрасну? — и оставить его в дураках.       То ли выпитый алкоголь, то ли усталость, но сил хватило просто на то, чтоб кивнуть и снова залиться из бокала.       Он подумает над этим всем завтра, а сейчас нужно, чтоб его отпустило. Расслабиться нужно.       Остальное подождёт. Хотя бы до завтра.       Где-то наверху неуловимые призраки прошлого посмеивались над его метаниями. Могли ли они ждать?!..