Призраки завтра

То, что твоё, в конце концов будет твоим, а то, что нет, никогда твоим не будет, и неважно, как сильно ты стараешься.

      Неожиданный приезд Елизаветы Викторовны внёс значительные коррективы в совместную жизнь Иры и Лёни. По утрам, когда Голубев уходил на работу, и Холмогорова оставалась один-на-один с будущей родственницей, то чувствовала себя, словно загнанная в угол добыча. Нет, тётка Лени была приятна и мила в общении, но Иркина совесть отказывалась расслабляться, подбрасывая ненужные мысли и тревоги. К тому же, сколько бы она ни пыталась поговорить с самим Лёней, за последние три дня её усилия не увенчались успехом — и по большей части из-за присутствия Горской, но сказать об этом напрямую или, более того, прогнать её, она ни за что бы не посмела.       Ночью, когда Елизавета Викторовна уходила спать, Ира была бы рада возобновить свою попытку и начать разговор, но, уставший после тяжёлого будничного дня, Лёня проваливался в сон быстрее, чем она могла произнести хоть слово.       Наверное, стоило радоваться, что у большей части обитателей квартиры на Тверской такой крепкий и беспробудный сон, но саму Иру радость не прельщала: она засиживалась гораздо позднее полуночи, продолжая в одиночку подпитывать свои недосказанности и рисовать в голове сценарии.       На четвёртый день, выпавший на дождливую и хмурую субботу, Ира проснулась с уверенностью, что сегодня удача обязана оказаться на её стороне. Терпеть это молчание и местами наигранное «у нас всё хорошо, тёть Лиз» больше не было сил. Почему она не могла просто успокоиться? Да как раз потому, что ей хотелось понимать, что Лёня не играет, а действительно понимает. Действительно не обижается, и действительно… простит? Ира чувствовала себя виноватой, и оттого, что за последние три дня Лёня ни словом, ни взглядом этой вины не высказал, но в воздухе между ними витало напряжение, эта вина только усиливалась.       Выйдя из спальни в коридор, она наткнулась взглядом на две пары обуви, а это значит, что Елизаветы Викторовны в квартире не было. И, значит, судьба подбросила ей шанс.       Он был на кухне, пил чай и курил. Пачка «Marlboro» лежала рядом с его левой рукой на столе, уже опустевшая наполовину. Ира поначалу замерла, всматриваясь в клубы дыма, поднимавшиеся в воздух. Прежде Голубев курил в окно, но сейчас не позаботился о том, чтобы открыть его хотя бы на проветривание, и вся кухня пропиталась запахом сигарет.       Сам Лёня сидел спиной к Ире, глядя куда-то в окно и, казалось, не замечал, что она пришла. Холмогорова уже хотела сказать что-то, как он первым нарушил звенящую тишину:       — Доброе утро, — и, если вам когда-нибудь скажут эту фразу таким осевшим голосом, можете знать наверняка, что утро ни черта не доброе.       Ира подошла к нему и села рядом на стул. Теперь пачка сигарет лежала прямо перед ней.       — Привет, — и от этой одной фразы Лёня горько усмехнулся. Значит, Ира тоже понимала, что утро не доброе, и уловила в его словах сарказм, — давно сидишь?       Судя по запаху, нужно было постараться, чтоб так пропитать всё.       Лёня бросил взгляд на наручные часы. Стрелка показывала без двадцати девять. А он проснулся в шесть, проводил тётку, торопившуюся помочь решить оставшиеся свадебные вопросы, и с семи засел на кухне в своих размышлениях.       — Да неважно, — отмахнулся, затягиваясь сигаретой.       Ира замолчала, не зная, как себя вести, и наблюдая за ним. В голове всплывает, словно кадрами, произошедший между ними, относительно не так давно, разговор.

      — Послать? Стрелецкого? Или Давыдова? Чтоб ещё и мои погоны полетели, вдобавок? Тогда уж точно никакого назначения на должность прокурора мне не видать.       — Я не то имела ввиду, — последнее, чего она хочет — это чтобы за поступки её брата расплачивался её жених, — но правда есть правда: тебе нечего бояться, потому что напрямую вы не связаны, а все эти прозрения «с кем живёт» и «чем дышит», пусть оставят при себе, — правильно, разве нет?       Ира не знает, в какую секунду всё так меняется, но когда удар кулака приходится на поверхность стола, она едва на месте не подпрыгивает. Дёргается, замирая, и не узнавая Лёню, который в ответ взглядом её прожигает, с плеча рубя:       — А правда в том, что у нас в органах не любят сотрудников, которые с дилерами и бандитами связаны!

      Тогда нахлынувшие эмоции удалось успокоить, они примирились. Они пообещали друг другу, что вместе со всем разберутся, но Ира, у которой слова Лёни сохранились в памяти, меньше всего хотела вмешивать его в эту ситуацию. И тогда, и потом, когда единственным выходом показалось собственное увольнение. Холмогорова полагала, что это решит все проблемы, но кто-то свыше, словно в насмешку, подбросил новый раздрай.       Господи, зачем она вообще вышла тогда из этого кафе, и почему не ушла сразу же, как только увидела стоящего на улице Пчёлу?! Ира злилась ведь даже не на него, а на себя, за осознание, что ей хотелось с ним поговорить, хотелось вправить ему мозги. «Вправила», называется…       — Лёнь, давай поговорим, — Ира сжимает пачку «Marlboro», когда рука жениха тянется за новой сигаретой, — хватит дымить, — не упрёком, просьбой.       И Лёня, переводя на неё взгляд, всё же соглашается.       — Хорошо, — кивает, — давай поговорим.

***

      — Ну, и что дальше? — Тамара, сидя напротив, выслушивала Иру. Валера возился с Филиппычем в соседней комнате, играя с сыном, и давая возможность дамам вдоволь поучаствовать в женском разговоре. Не то, чтоб он не догадывался, о чём он будет — после их годовщины только слепой бы не понял, — но Валера предпочитал не вмешиваться, понимая, что его голоса никто не спрашивал.       Да и нехорошо это, влезать в чужие разговоры, а вот провести время с сыном — это поистине занятие, заслуживающее и времени, и сил.       — Поговорили… — хмуро произнесла Ира, погрузившись в воспоминание.

      — Ир, — Лёня смотрел на неё со скрытой усмешкой. Голос его надломился, хоть он изо всех сил и старался казаться другим. Холмогорова затаила дыхание, когда Голубев продолжил: — скажи честно, ты вообще хочешь этой свадьбы?       Вопрос выбил почву из-под ног. Она опустила взгляд вниз, на свои колени и попыталась разгладить невидимые складки на одежде.       Он же смотрел на неё, не отводя глаз.       — Лёнь, к чему ты это спрашиваешь? Ты же знаешь, что я…       — К тому, что я не слепой, — он перебивает её, не давая сказать более. Обычно уступчивый, спокойный Лёня, сейчас проявляет решимость и вытягивает наружу то, о чём молчал. И, вероятно, то, чего она сама боялась, — ты сама не своя последние недели. Ничего не хочешь мне рассказать?       Ира усмехается горько, пытаясь скрыть волнение. Оно хлещет наружу, и руки начинают дрожать. Взгляд падает на колечко на безымянном, а перед глазами всплывают голубые глаза, в которых зияла пустота.       — Ладно, — видимо, поняв, что он не дождётся от неё никакого ответа, Лёня решил не юлить, — спрошу по-другому. Ты чувствуешь что-то к нему?       — К кому?       — К Пчёлкину, — припечатал прямо в лоб. И Ире показалось, что в повисшей тишине она отчётливо расслышала звук выстрела.

      — И что ты ему ответила? — из воспоминания её выдернул голос Филатовой.       — Правду, — Ира посмотрела подруге в глаза и добавила, — Том, я прекрасно знаю, что Пчёлкин умело играет чувствами, и я не хочу опять мучиться с ним, я не могу, понимаешь? — она говорила тихо, но голос из спокойного вмиг стал заведённым, — Просто нужно выбросить все эти глупости из головы, а в январе я выйду за него замуж и всё наладится.       Филатова, наблюдая за ней, вздохнула, и осторожно спросила:       — Ир, ты прости, но… ты уверена в этом?       И Ира кивнула в ответ.       — Да, — потому что на самом деле хотела быть уверенной, хотела верить, — главное — как можно меньше видеть Пчёлкина, а лучше всего вообще не видеть, потому что он, как только я собираюсь наладить свою жизнь, умело мне спутывает все карты!       Холмогорова потянулась к дымящейся кружке чая, заваренного подругой, и сделала глоток, мысленно повторив про себя: «Главное — не видеть Пчёлкина.»       А Лёня её любит, и она любит его.       Всё у них наладится.       И стоило об этом подумать, как телефон нарушил тишину. Ира посмотрела на имя, высветившееся на экране, и показала его Филатовой.       — Не ответишь?       Палец сам собой нажал кнопку «отклонить».       — Пускай своей Ангелине звонит, — вынесла вердикт.       Тамара в ответ лишь промолчала, не зная, что ещё сказать.

***

      Пчёлкин смотрел на фотографии, мучимый угрызением совести впервые в жизни. Раньше, году эдак в восемьдесят девятом, мужчина бы посмеялся над своими нынешними метаниями, ибо фраза «западло из-за бабы так переживать» неспроста слетела с уст в адрес Сашки Белого. Вите тогда было двадцать, и всё вокруг для него было простым и понятным, как дважды два.       Сейчас ему уже двадцать семь, и его накрывает медным тазом из-за внутреннего раздрая. Порой снимки, оказывающиеся в руках, сменялись между собой, борясь за первенство на обозрении.       Ангелина. Белокурый ангел, который встретился ему в жизни совершенно случайно, и крылья которого Пчёла так нещадно, хоть и нехотя, ломал. Рвал по частям, заставляя их опадать на землю, сменяя на приветливом лице улыбку грустью и опустошением. Пожалуй, из всех женщин, которые у него были — не считая космической сестрицы, — Морозова стала второй в числе немногих, пред кем он мог почувствовать реальную вину.       Тем не менее, даже это открытие не меняло сути его сущности, его подсознания, спокойная жизнь которого оборвалась и одновременно наладилась с возвращением Иры Холмогоровой. Три года жизни по разным городам, как ему казалось, сделали своё дело — Пчёла выстроил новый ритм жизни, но он полетел к чертям, обрушившись на плечи и голову при их июльском столкновении на дне рожденье Фила.       В тот день Витя испытывал острое желание схватить эту дуру в охапку, увести подальше от гостей и выговорить всё, что он думает о ней после этих трёх, мать их, молчаливых лет; но внутренняя гордыня сдерживала его, выпуская наружу холод. Ревность подмешивала в этот котёл саркастические фразы, которыми он щедро посыпал прокурорского помощника Голубева, гадая, на кой хрен этот деятель забыл в их компании.       В его, Пчёлкина, компании друзей, и рядом с его женщиной.       «Да? — голос совести не желал так просто соглашаться, подбрасывая эпизоды прошлого, — А ты забыл, как прогнал её? Как сам похерил всё, что было и могло быть?»       Рука от раздражения отбросила фотки в сторону, потянувшись к пачке «Самца».

      — То есть, ты его сейчас там целовала — и это тоже для тебя нихуя не значит? Интересный расклад, — Витя бесился. Он чувствовал, что перегибает палку, что ведёт себя сейчас неправильно, что этим только оттолкнёт от себя её, но алкоголь с эмоциями, которые он подавлял в себе, плескались через край, — тогда, может, расскажем, раз ничего не значит? Или повторим? — его рука потянулась к ней, притягивая за талию.       Ира попыталась столкнуть руку, создавая между ними свободное пространство, но без толку. Пчёлкин был сильнее её, даже сейчас, под действием алкоголя.       — Ты же сама этого хочешь, зачем врёшь?

      Выкурив сигарету, Пчёла взял телефон в руки и набрал номер. Зачем? Он и сам не знал, просто чтобы поговорить. По-нормальному, без ругани и обид. Отсчитывать гудки долго не пришлось — после третьего его звонок отклонили. И это значило, что его на том конце провода слышать вовсе не желали.       Послав всё к чертям, Витя Пчёлкин набрал номер Морозовой. После выяснения её местонахождения, коротко бросил «скоро буду», прежде чем оборвать звонок, и покинул офисный кабинет, стараясь не думать о том, что ради другой он достал из-под земли конченных отморозков. И та шпана, и сам Давыдов уже получили по заслугам, и Вите оставалось только ожидать удобного случая, когда они вместе с Беловым поквитаются с Кавериным. Пчёла был уверен, что этот день настанет, и гад получит по заслугам, впрочем, ещё больше он был уверен в том, что Холмогоровой это всё не нужно.       А раз так, то пора бы забить хер, и вспомнить главное правило молодости: западло так переживать из-за баб.

***

      Ангелина не знала, зачем Пчёлкин позвонил ей сегодня. В последний раз они виделись тогда, в кафе, и после он ни словом, ни делом не высказал желания на встречу с ней. Думал ли он всё это время об их отношениях, мучила ли его совесть? Принял решение? Как ни странно, но Морозовой уже было совершенно неинтересно услышать его выбор — в этом она старательно убеждала себя, ожидая его появления в стенах квартиры.       Стоило признать, что в последние дни она отбросила все переживания и посмотрела на ситуацию прямо, без проблесков иллюзии. Бывает в жизни так, что очень долго можно жить надеждой, но один случай рушит последние крупицы, и тогда остаётся только смотреть правде в глаза. В её ситуации, этим случаем оказалась драка на годовщине Филатовых, игнорировать правду после которой она не хотела и не могла. У неё просто не осталось сил бороться за его любовь.       Поэтому, ожидание появления Вити, Ангелина скрасила тщательным сбором всех вещей, которые принадлежали ему. Их, к её удивлению, набралось немало, хотя прежде казалось, что всё будет наоборот. Они так и не съехались, изредка ночуя вместе и проводя время, но вещей хватило на внушительную дорожную сумку. Запихнув туда последнюю рубашку, Морозова склонилась, придавливая её своим весом к кровати, чтобы застегнуть молнию, и в этот самый момент раздался дверной звонок.       Выдохнув, она оставила это дело и пошла открывать. Пчёлкин ожидал её на пороге и выглядел мрачнее тучи — даже не глядя на него, можно было сказать, что что-то явно не так. И, по всей видимости, этим «не так» являлась космическая сестрица, в очередной раз бортанувшая его восвояси.       Ангелине даже стало смешно оттого, что человек, стоящий перед ней, не любит её, и явился сюда только затем, чтобы залечить свои сердечные раны. Неблагодарное это дело — спасать других, вытаскивая из ямы, и теперь Морозова точно знала, что не собирается давать задний ход. Скрестив руки на груди, она отступила в сторону, позволив ему пройти внутрь квартиры, решив для себя, что это будет в последний раз.       Пчёлкин замер в прихожей, узрев в конце коридора сумку.       — Ты куда-то уезжаешь? — и голос его был пропитан удивлением. Ангелина мысленно хмыкнула: «Ну, готовься к новому», а затем сходу ответила:       — Не я, а ты, — и, поймав Витин взгляд, добавила, — можешь забирать вещи и уходить, я тебя не держу.       Пчёлкин, если и удивился, то об этом сказали лишь поплывшие вверх брови.       — О как.       — А ты как хотел? — Ангелина, всё ещё не опуская рук, прошла в гостиную, — Думал, я вечно буду терпеть твои заскоки? Терпеть баб, с которыми ты развлекался раз в неделю в «Метле»? Терпеть то, как ты заливался своим алкоголем и потом приходил ко мне, зная, что я впущу тебя?       — Мне казалось, тебя это устраивает, — и после этой фразы Ангелина поняла, что Витя явно её не знал. Лишний раз в этом убедилась.       — Тебе казалось, что я и розы люблю, хотя я на самом деле их с детства терпеть не могу, — Ангелина сделала шаг к нему навстречу, когда он оказался в гостиной, и, глядя в глаза, произнесла: — сколько времени мы были с тобой вместе, а ты так и не удосужился запомнить, что я люблю ромашки.       Витя поджал губы.       — Ну забыл, прости.       Ангелина вздохнула и заговорила уже без эмоций:       — Вить, дело как раз в твоём «забыл». Ты, как и все люди, забываешь то, что тебе кажется неважным. Скажи, вот ты помнишь её любимые цветы? — упоминать имя не нужно, чтобы понять, о ком идёт речь, — Помнишь, что она любит вообще, а что нет? — вопрос оставался без ответа. Пчёлкин вздохнул, взъерошив волосы на голове. Ангелина усмехнулась, — Конечно, ты помнишь, вот видишь. И никогда не забудешь.       — Что ты хочешь от меня услышать? — Пчёла загружен, ему совершенно не хочется выяснять отношения. Усталость накрывает с головой, беря вверх.       Он ведь и вправду рассчитывал, что отделается несколькими поцелуями и сможет отдохнуть, сможет забыться, как это было раньше, как это было, чёрт возьми, всегда. До того самого дня, пока не вернулась Ира.       И до сегодняшнего, пока у Ангелины не лопнуло терпение.       — Я знаю, что я мудак, да, и ты, красивая, умная, хорошая, белый ангел, блять, — он говорит не зло, он говорит искренне, — но я сейчас здесь с тобой, я приехал к тебе, так чего ты ещё хочешь? Тебе этого мало?       — Представь себе, да, — да, да, да. Ей мало.       На какое-то время между ними устанавливается тишина, которая не похожа на хрупкое примирение. Витя вполоборота сидит на быльце расстеленного дивана, глядя ей в спину, а Ангелина смотрит в окно. Никто не засекает, сколько проходит времени. Может, минута, может, две. Но Морозовой это кажется целой вечностью, прежде чем она решается сказать то, что прежде никогда бы ему не сказала:       — Знаешь, я раньше думала, что это я виновата. Ну, со мной что-то не так, и что нужно становиться лучше. Я пыталась, веришь? — риторический вопрос остаётся без ответа, — Я пыталась, Вить. Я принимала тебя после тех однодневных, одноразовых связей. Я закрывала глаза на всё, даже на то, что мне говорили другие, что толку не будет. Я верила тебе, Пчёлкин, и наивно придумала сказку в своей голове, что ты хотя бы чуточку меня любишь, — и даже если Витя хотел сказать в ответ, что это вовсе не сказка, то не посмел. Потому что к Ангелине он не чувствует и половины того, что чувствует к другой, но говорить об этом вслух… чего уж там, он не ожидал, что когда-нибудь Морозова сама заведёт об этом разговор.       И Пчёле стыдно, да.       Но он молчит, пока она выговаривается, не смея перебивать ту правду, которой уже давно следовало бы выйти наружу:       — А потом я подумала, что ты из тех, кто вообще не умеет любить. Решила, ну и что? Я же тебя люблю, и ты возвращаешься ко мне после всех своих баб, значит, я тебе ближе. Это что-то значит, во всяком случае, я так думала, пока не поняла, что ты любишь только её. Только её, Вить, и не спорь, пожалуйста, — она бросила взгляд через плечо назад, — я пыталась с этим что-то поделать, но ты наглядно показал не только мне, но и всем вокруг, чего ты хочешь и кто тебе нужен. Тогда какой смысл того, что ты сейчас здесь? Ты можешь быть рядом телом с кем угодно, но всё равно ты думаешь о ней.       Она замолчала на несколько секунд. Пчёлкин переваривал.       — Ты спрашиваешь, что я хочу от тебя услышать? — развернувшись, выдала прямо в лоб, — Правду. Недосказанность, ложь… это всё унижает, ты знал? — она грустно улыбается, без тени обиды.       Как ни странно, Ангелина не чувствует на него обиду. Может, потому, что любит. Но она не хочет больше держать его рядом, и не хочет позволять ему — держать её рядом с собой. Она хочет отпустить.       Пчёлкин не говорит ничего, просто смотрит на неё. И по его глазам становится всё понятно.       А правда была проста, как белый день: Витя не любит её. Ни капли. Ни грамма.       И, вопреки её ожиданиям, Витя вдруг произносит короткое, тихое:       — Лин… Прости, — в этот раз «прости» звучит более искренне, чем предыдущее.       Ангелина принимает. Прощает в последний раз. Точно так же, как в последний раз слышит его «Лин», что когда-то заставляло биться сердце в ускоренном ритме.       — Чего мне на тебя обижаться? — она усмехается, чувствуя, как в глазах нет-нет, да начнёт припекать от слёз. Всё таки, отпускать очень больно, если любишь, но Морозова верила, что поступает правильно. Пчёлкин даже не пытался её отговорить и остановить, хотя ей, глубоко внутри, может, этого, отчасти, и хотелось бы, — Сама виновата. Сама, — повторяет.       Кто-то не зря однажды сказал, что мы разочаровываемся не в человеке, а в своих ожиданиях, связанных с ним, и теперь Ангелина поняла это очень отчётливо.       — Иди, Пчёлкин, я тебя не задерживаю, — голос ровный, хоть она и стоит спиной к нему. Не хочет показывать слёз, которые всё-таки наворачиваются на глаза. Гадство.       Ну, ничего. Не она первая, и не она, к сожалению, последняя. Главное, что она наконец-то решилась разрубить этот чёртов узел, выйти из игры, где её чувства никем не ценились и никого, кроме неё самой, не волновали.       Ангелина сильная. Если сумела пережить смерть мамы в раннем детстве, то и с этим справится. Уедет к отцу, который, встретив дочь, обнимет и даст вдоволь выплакать слёзы. Фёдор Андреевич, может, и захочет рвануть в Москву, чтобы удушить Пчёлкина за подобные выкрутасы, но разве это кому-то принесёт облегчение? Разве его дочурка быстрее исцелит своё сердце, прознав о мести?       Нет же.       Но отец ей поможет. Шепнёт о том, что жизнь — длинная, что она — заслуживает лучшего. Ведь она всегда была похожа на ангела, которого нельзя не любить, а если кто-то не оценил — то их беда. Судьба её тоже любит, если даёт мужество признать и отпустить; просто любимых эта злодейка часто испытывает на прочность.       Не беда. Ангелина сильная и справится.       Мысли прерываются тихим хлопком двери и, уже обернувшись, Ангелина замечает, что ни сумки, ни самого Пчёлкина рядом нет.       Он ушёл, и теперь это уже навсегда.