Призраки завтра

Новый год — это грустное расставание со старыми иллюзиями и радостная встреча с новыми. © Фаина Раневская

      Время ускорилось. Словно в быстрой перемотке пролетели ноябрь и декабрь, на улице появились сугробы снега, температура воздуха уверенно держалась не ниже минус пятнадцати. Суровая зима, захватившая Москву, очаровывала новогодними гирляндами, вывесками на каждом шагу и пахучими ёлками, которые продавались едва ли не на каждой улице.       У Иры этот праздник вызывал трепетные ассоциации, связанные с детством. Когда мама была жива, то они всегда дружно наряжали ёлку, и прятали под ней подарки, чтобы потом, перед боем курантов, обменяться ими, радостно обнимаясь. А ещё Холмогорова помнила вкус шарлотки с яблоками, которую готовила покойная Евгения, успев научить свою семилетнюю дочь рецепту. В их последний семейный Новый год коварная болезнь, отнявшая жизнь матери, ещё не давала о себе знать. Память с лёгкостью вынимала улыбки родителей и их счастливые лица с Космосом. Казалось, словно бы вчера, хотя по факту прошло уже девятнадцать лет, и за все эти годы у Иры не было новогодней ночи лучше той, с давно забытой, особой атмосферой… И как бы она ни пыталась с каждым годом возродить былое, всё было не то. Без мамы, которую мачеха заменить никогда бы не смогла. Даже в мыслях сравнивать их было смешно — холодную и жёсткую Надю с заботливой и улыбчивой Евгенией.       Помимо подготовки к Новому году, Ира продолжала усиленно готовиться к свадьбе. Одним из самых главных приготовлений, по словам Елизаветы Викторовны, было свадебное платье. Вместе с Горской и Филатовой они объездили кучу магазинов, где от количества нарядов разбегались во все стороны глаза, а ценники смешивались в голове. Холмогорова поначалу не понимала такой спешки, полагая, что выбрать наряд будет значительно быстрее, нежели договориться с рестораном и оформить рассадку гостей, подыскать тамаду и выбрать музыку, но со временем осознала свою ошибку. Как назло, ни одно платье не подошло: где-то была не та модель; где-то не тот размер; где-то слишком длинный, тянущийся подол, или, наоборот, короткий и пышный, как у куклы-Барби; фата — белоснежная и длинная, против которой невеста была решительно настроена, восхищала Горскую, недоумевающе выпытывающую у неё:       — Ну как же невеста — и без фаты? Ирочка, это обязательно! — и, конечно же, споры утихли после уступки со стороны невесты, — Это ведь твой день, ты должна быть самой красивой!       — В этот день она стопроцентно будет самой красивой, особенно для жениха, — Тома с улыбкой наблюдала за подругой, примеряющей уже пятое или шестое по счёту платье.       — Это точно, — Елизавета с улыбкой согласилась, — Лёнька уже голову потерял! Эх, а какие детишки у вас будут, я представляю…       — Уже мечтаете понянчить внуков?       — Конечно! Кто о том не мечтает, девочки? Придёт время, и вы тоже будете мечтать! — Ира же, слушая эти разговоры по кругу, мечтала в данный момент только о том, чтобы уже снять это платье, колющееся изнутри. Определённо, останавливаться на этом варианте они не станут.       Выдохнуть удалось лишь спустя ещё час, когда уставшая невеста заявила, что на сегодня с неё хватит. Втроём они покинули свадебный салон и направились к машине, припаркованной около витрины с платьями. Елизавета сокрушалась насчёт того, что они всё ещё не нашли наряд, Тамара держалась бодро, уверяя, что они объездили далеко не все салоны, а Ира, мысленно ужасаясь их количеству, доставала из сумки ключи и мобильник, разрывающийся от звонка.       На том конце провода был Фил.       — Счастливым невестам привет, — лучший друг зашёл сходу, рубя правду-матку, — как ваши поиски?       — И тебе здравствуй, Тео! — Ира бросила взгляд на Тамару, которая уже догадалась, с кем Холмогорова держит связь, — Увы, пока твоя жена всё ещё у меня в заложниках. Хочешь передать привет?       — Всенепременно, но сейчас о другом, — интонации были радостными; на заднем фоне был слышен шум голосов, из которых Ира предположила, что Филатов находится на съёмочной площадке, — мне тут космонавт наш позвонил, пожаловался на долю горькую…       Ира кивнула Елизавете и Тамаре, чтобы они садились в машину, а сама не торопилась, разговаривая о известных поворотах в судьбе родственника. Не сказать, чтобы она была рада решению Даши покинуть Космоса и уехать вместе с дочерью к отцу в Киев, но понять невестку было можно. В конце-концов, её брат так и не взялся за голову после закрытия против него уголовного дела…       — Валер, этот деятель сам виноват, разве нет?       — Волосы того и гляди, что рвать начнёт…       — Жаль, ума не прибавится! — Ира, уже пытавшаяся поговорить с братом, озвучила ему все свои мысли на этот счёт.

      — Знаешь, а ты сам виноват! Да, Кос, именно ты, — сестра смотрит на брата, не скрывая своих эмоций, — тебя никто не заставлял нюхать! Неужели ты сам не понял ещё, что из-за кокса всё под откос катится? И ладно бы я, я ушла с одной работы, другую найду, но жена твоя с дочкой причём? Ты о них думаешь вообще, когда нос в дури изгваздаешь? Или об отце? Нихуя ты, Кос, ни о ком не думаешь! — цензурные выражения заканчиваются, а терпение далеко не железное, — Что, молчишь? Стыдно? Ты это знаешь сам, и прекрасно понимаешь, что я права! А я уже не знаю, какими словами тебя встряхнуть, и кто вообще на это способен…

      — Валер, я тебя прошу, хватит носиться с ним, как с писанной торбой, — Ире тошно смотреть на попытки друзей вернуть к жизни того, кто собственноручно всё похерил, — он меня послал благополучно, так что пускай сам выкарабкивается! Видите ли, речи ему плешь проедают…       — Что с дурака взять? Но ты бы поговорила с ним, что ли…       — Кстати, про взять! — Ира упорно игнорирует последнее наставление, переводя тему, — Ты не забудь, что завтра у нас, ровно в десять! При себе иметь весёлое настроение и моего крестника в придачу…       — Будет сделано, — Фил улыбается, голос снова приобретает радостные нотки, — лады, Ир, занимайтесь своими поисками, только жену мне вечером верни! Я без неё засыпать не умею…       — Не переживай, в целости и сохранности! Передам ей пламенный привет…       — Договорились!

***

      Тридцать первого декабря Ира проснулась рано. На улице ещё было темно, а часы показывали начало шестого утра. Лёня, находящийся рядом, улыбался сквозь сон, и Холмогорова не решилась его будить раньше времени. Выскользнув из постели, она тихо прошла на кухню и поставила чайник на плиту.       Бросила взгляд в окно — на улице была настоящая, зимняя сказка. Весь двор укрыло белым одеялом, и даже сейчас снежинки беспрерывно опускались на землю с неба, словно в замедленном кадре. Такой погодой хотелось любоваться, и она набросила тёплый халат, захватила красно-белую сигарету с зажигалкой и выскользнула из квартиры.       На лестничной площадке, прямо напротив их двери, находилась ещё одна, ведущая на лоджию. Ира толкнула её от себя и затянулась, любуясь раскинувшимся видом. Во дворе — сплошная тишина, не видно ни души, а детская площадка, расположенная за домом, пустовала; только старые качели скрипели от мимолётного порыва ветра.       Даже не верилось, что время пролетело так быстро. Казалось, только вчера она вернулась в родной город, а уже сегодня — пора прощаться с уходящим временем. Новый год был порой надежд, временем, когда хотелось верить в чудо, и Ире как никогда хотелось прочувствовать его, собравшись в кругу близких людей. Они с Лёней решили позвать на праздник Филатовых, чтобы отметить в широком кругу с друзьями, тем более, что Лёня нашёл общий язык с Валерой, чему она была искренне рада.       Ира бы пожелала видеть за столом сегодня и отца, но её опередили профессора с кафедры. Бывшие коллеги и по совместительству друзья пригласили Юрия Ростиславовича к себе загород, и Холмогоров согласился до того, как от дочери поступило предложение отметить вместе. Ира, в конце-концов, всё понимала, хоть и с сожалением признавала, что их главный семейный праздник уже перестал быть таковым — в своём составе Холмогоровы его не встречали уже очень давно.       Скрипнувшая позади дверь вырвала из размышлений и на лоджии показался Лёня. Ира увидела его улыбку и почувствовала руки, обхватившие вокруг талии.       — Я уж подумал, что моя невеста решила сбежать от меня в канун Нового года, — шутливо произнёс мужчина, — а ты, оказывается, здесь дымишь!       — Заодно красотой любуюсь, — Ира кивнула на двор позади себя, — сказка, неправда ли?       Они стояли в обнимку, глядя на то, как снег продолжает заметать двор. Лёня забирал наполовину скуренную сигарету, затянулся. Ира теперь любовалась им, пристроив свой подбородок на мужской груди.       — Хочется верить, что со счастливым концом…       И когда Холмогорова целует его в губы, Голубеву кажется, что вера в «долго и счастливо» становится реальной.       — Пойдём, — оторвавшись от манящих и тёплых губ, Ира тянет Лёню за руку к выходу, — а то сейчас ещё тёть Лиза проснётся, объявит нас в розыск…       — Думаю, не успеет, — Лёне же не хочется уходить, он мечтает растянуть момент подольше, оставаясь с невестой наедине. Поэтому разворачивает её к себе, завлекая в новый поцелуй. Ира охотно отвечает, не признавая альтернатив.

***

      Вся квартира пропиталась запахом мандаринов и хвои. Высокая, пушистая ёлка стояла у стены, приковывая взгляд. Игрушки блестели в свете гирлянды, переливающейся огоньками сквозь стёклышки маленьких лампочек вдоль провода. На кухне работал телевизор — тёть Лиза восторгалась «Голубым огоньком», параллельно занимаясь нарезкой, Тома переносила еду в комнату, а Ира, принимая из её рук посуду, заканчивала сервировать стол.       Филатова бросила взгляд на балкон, куда Валера и Лёня удалились на перекур, и заговорщически понизила голос, обратившись к Холмогоровой:       — Я так понимаю, у вас всё наладилось?       Улыбка сама собой промелькнула на лице, и Ира кивнула. В последние недели их жизнь с Лёней была похожа на сказку, в которой не было места ни тревогам, ни опасениям. Горская, глядя на счастье племянника и будущей невестки, не могла дождаться свадебного дня. Что касается Иры, то у неё исчез любой страх перед этим событием — и, вероятно, бо‌льшая заслуга была в отсутствии ненужных пересечений с одним давним пчеловодом. Просыпаясь по утрам, Ира оказывалась в коконе тёплых объятий, из которых не хотелось выбираться; а засыпая по вечерам, не переставала улыбаться от того, как всё складывалось. Казалось, словно она вернулась в то время, когда они только-только начинали свои отношения, но теперь между ними было гораздо больше доверия.       Из кухни донёсся клич тёть Лизы и Тома незамедлительно отправилась на подмогу. Ира, расставив несколько тарелок и аккуратно поравняв скатерть, чтобы не съехала посуда, обратила внимание на крестника, коротавшего время перед праздником в компании с книжкой. Филипп любил читать, и выбор Иры пал на комиксы с вселенной Marvel, фанатом которой стал Филатов-младший. Рассматривая множество картинок с героями и вчитываясь в текст на страницах, мальчишка выглядел довольным, и это было главным.       Ира вспомнила, когда она в последний раз радовалась новогодним подаркам? В последний новый год, проведённый с мамой, она, будучи ещё девчонкой, получила в подарок куклу. Обычная советская игрушка, но она так запала в душу, что даже спустя года продолжала стоять в её старой комнате на самом видном месте — у окна. Навещая отца перед отъездом загород, Ира зашла туда и просидела около получаса с игрушкой детства на коленях, предаваясь воспоминаниям. Память о маме была словно стёртой, с годами замененная какими-то фактами, и до конца она не могла понять, что надумано, а что было реальностью. Например, ей казалось, что когда ей было четыре, они всей семьёй ходили в парк аттракционов и катались на американской горке, хотя этого не могло быть априори — из-за плохого вестибулярного аппарата отец вряд ли решился бы на подобное времяпровождение. Но некоторые факты оставались отчётливыми.       — Шарлотка явно удалась на славу, — Тамара выглянула с кухни, — Филька, позови папку!       — Па-а-ап! — услышав голос сына, Филатов открыл двери балкона, — Тебя мама зовёт.       Чета Филатовых удалилась вдвоём в соседнюю пустующую комнату, а Ира потрепала крестника по голове.       — Ну что, Филиппыч, нравится подарок?       — Очень, — мальчик улыбнулся, поднявшись с ковра, на котором сидел всё это время прямо около ёлки, — спасибо, — крестник обнял её, и Ира почувствовала неимоверный прилив теплоты.       Лёня, проходя мимо, тихо шепнул на ушко: «ты будешь замечательной мамой». И у Иры внутри всё перевернулось от этих слов. Она хотела одними губами спросить в ответ «ты так считаешь?», но телефонный звонок прервал её. Голубев поспешил к аппарату, а затем, удостоверившись, что побеспокоить хотели вовсе не его, подозвал Иру, протянув трубку ей.       — Это тебя, — и Ира, отзываясь на звонок дежурным «Алло», она даже не догадывается, кого услышит на том конце провода.       — Ириша, здравствуй, — с первых ноток нельзя не узнать добрый и ласковый женский голос, — с наступающим тебя! Мы с Пашей поздравляем тебя… Как ты? Как твои дела?       — Спасибо, Виктория Родионовна, — принимать поздравления от четы Пчёлкиных-старших было неожиданно, но приятно. Ира помнила родителей Вити, которых знала с детства, и те всегда хорошо относились к младшей сестрёнке одного из друзей сына, а впоследствии, узнав о том, что они с Витей встречаются, и вовсе обрадовались. Но, увы или к счастью, то время уже давно утекло сквозь пальцы, — потихоньку! А вы как с Павлом Викторовичем? Как ваше здоровье?       — Ещё живём, — женщина улыбалась, это было слышно по интонации, — кстати, у меня вот юбилей будет, пятнадцатого. Ты приходи, я буду рада видеть, или просто так, мы посидим, чаю выпьем… Витенька сказал, что ты в Москву вернулась, — до момента, пока женщина не упомянула о сыне, Ира сомневалась, что сможет отказать.       Но сейчас, стоя с телефоном в руке и ловя на себе Лёнин взгляд, когда он прошмыгнул мимо с табуреткой, Холмогорова понимала, что отправиться на юбилей и сидеть весь вечер в компании Пчёлкиных никак не сможет. Во первых, потому, что Лёня этого точно не поймёт; а во вторых, потому, что там явно будет Витя. И со стороны это предложение выглядело как завуалированная попытка, прости Господи, свести их обратно.       Конечно, Виктория Родионовна и Павел Викторович люди приятные, и душой не стали бы кривить, но рисковать не хотелось. А совсем уходить в отказ было неудобно, и Ира, выдохнув, произнесла в ответ, не став удерживать долгую паузу:       — Насчёт пятнадцатого я не знаю, но обещаю, что загляну к вам в гости, — привыкнув держать своё слово, она знает, что выполнит обещанное. И, без лишней лести, с удовольствием.       Виктория Родионовна замолчала, словно хотела что-то спросить, но, в конце-концов, выдала другое:       — Ладно, не буду тебя больше задерживать, ещё раз с наступающим…       — И вас! Передавайте Павлу Викторовичу поздравления, — Ира, слушая короткие гудки, запоздало понимает, что не поинтересовалась, откуда у Пчёлкиной был её домашний номер. Впрочем, так ли это важно?       Когда Тома с Валерой оповещают, что до курантов осталось всего-ничего, каких-то минут десять, она спешит в гостиную, где уже завершились все приготовления, а собравшаяся компания рассаживалась по местам.

***

      Тишину в квартире на Профсоюзной разбавляло радио, из которого доносились иностранные песни. Пчёле было пофигу, что слушать, по большему счёту, заливаясь очередной дозой алкоголя — единственное, на чём настаивал медный в этот вечер, это обойтись без атмосферы голубого негра. Космос же, не желая мириться с не попадавшими в душу композициями, нещадно щёлкал на кнопку, перемыкая станции одну за другой.       Витя, поначалу наблюдавший за этим с совершенным безразличием, подперев подбородок кулаком, поймал себя на мысли, что от этого «щёлк» уже начинает раскалываться голова.       — Хорош над техникой измываться, косматый, — попытка усмирить буйный нрав Холмогорова заранее обречена на фиаско, потому что Космос не может найти себе места. Ему в принципе сложно удаётся в этот вечер, осознавая, что всё не так, как когда-то мечталось. И вместо любимой жены и подрастающей копии, радующих глаз, он лицезреет на своей кухне полупьяного Пчёлу, которого за последние несколько лет хотелось придушить своими руками уйму раз.       Тем не менее, когда медный заявился на порог, выпроваживать не стал, впустив. Должно быть, потому, что и на самом Пчёле лица не было видно. То ли тоска, то ли жалость, чёрт пойми, что, сыграло злую шутку, и Кос почувствовал себя хозяином, к которому приползла побитая жизнью собака.       «Не хозяином надо себя чувствовать, а дебилом» — утверждал внутренний голос, с которым Космос Юрьевич уже не на шутку успел посраться, прокручивая в голове нерадушные мысли о своей нелёгкой доле. Но кто ему, такому умному и знающему, как жить — чужих поучений и советов не терпящему — был лекарем? Права Ирка, Кос сам всё похерил.       Перед сестрой было стыдно, но ещё больше Косу было стыдно перед той, что сменила Москву на Киев, уехав к отцу на новогодние праздники и прихватив с собой Аську, мотивируя это тем, что дочь на такого отца не оставит, деда Юру грузить не станет, а её отец уже давно мечтает познакомиться с внучкой поближе чёрно-белых снимков, приходивших время от времени почтой.       Проигнорировав реплику Пчёлкина, Кос с досадой щёлкнул ещё раза три быстро, а затем, задумавшись, отмотал назад.       «Жёлтые тюльпаны, вестники разлуки. Цвета запоздалой утренней звезды, утренней звезды…» — слова наполнили кухню, Кос отодвинул палец, оставив злосчастную кнопку нетронутой.       Пчёла, вслушиваясь в голос Наташи Королёвой, на мгновение пожалел, потому что лучше бы Майкл Джексон, блять, чем вот это вот. Настроение и так ни к чёрту, а тут ещё песня про разлуку, мать её…       — Тебя чё, на попсу потянуло? — теперь уже Витя потянулся к кнопке, но Холмогоров вовремя сориентировался, сгребая в охапку радиоприёмник, — Кос, бля…       — Заткнись и дай послушать, а если чё не нравится — двери открыты, — у Космоса своя философия и свои переживания, которых медному жуку сегодня не понять. Да и завтра тоже. Во всяком случае, он свой брак не похерил, он лишь на чужой замахивается. Мысли, свернувшие в сторону не менее раздражающей темы, Холмогоров заглушил новой порцией коньяка.       — Дай сюда говорю! — завывания Королёвой были отдельным видом издевательства над Пчёлкиным, и если Косу песня приходилась под настроение, то Витя не желал этого слышать.       — Руки коротки!       — Кос!       — Пчёл, угомонись, сказал, — их зарождающийся спор прерывает звонок на стационарном, — иди вон, блять, поздравление прими.       — Твоя квартира, с хуя ли меня кто-то поздравлять здесь будет? Сам лети, вдруг это Дашка…       Одного упоминания имени хватило, чтобы Космос Юрьевич, протрезвев, бросился с надеждой к телефону. Пчёла остался властвовать над радиостанциями.       «И что над нами километры воды, и что над нами бьют хвостами киты, и кислорода не хватит на двоих. Я лежу в темноте…» — голос Наутилуса был куда милее, но, услышав припев, Пчёла чертыхнулся.       Сменил пластинку… на свою голову!       Из комнаты доносится обрывком:       — Стыдишься? Меня?!..       Поразмыслив, Витя двери прикрывает, ибо нефиг на ушном висеть.

Слушая наше дыхание, Я слушаю наше дыхание. Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание.

      Космос возвращается к моменту, когда второй куплет подходит к концу, а сигарет в пачке Пчёлы становится на одну меньше.       — Ну чё, астронавт, помирился со своей?       — Пчёл, иди в жопу, — от Космоса Юрьевича ему не стоит ждать лести и добрых речей, — ты своё жало в мою сторону не сунь!       — И не начинал…       — Вот и заканчивай, — главная страсть профессора астрофизики в спорах — оставлять последнее слово за собой, — и муть эту выруби к чертям собачьим…       «Так не доставайся ж ты никому» проносится в голове у Вити, когда он вырубает радио, и квартира снова погружается в тишину, прерываемую изредка цоканьем стаканов.       Лучшие друзья детства, по течению последних лет ставшие чужими из-за диаметрально противоположных взглядов на жизнь, встречали Новый девяносто седьмой год, не зная, на что надеяться. Космос прокручивал в голове слова Даши, не желая воспринимать их всерьёз.

      — Дочка привет тебе передаёт, — новогоднее поздравление, вертевшееся на языке, сгинуло в дебрях, когда Даша услышала опьянённые нотки:       — Теперь ты на посыльных будешь? — Космосу отчасти плохо, отчасти смешно; впрочем, смех истерический, — Почтальоном, Дашк? И между кем?..       — Это намёк, чтобы я звонить не смела и тревожить тебя? От очередной дорожки отвлекаю? — язвительность врубается быстрее света. Дашу задевает то, что Космос продолжает себя губить, а вместе с тем и их под раздачу.       — Чё ты перекручиваешь белое с чёрным? — Косу до глубины души обидно, что он потерял доверие. Но он хочет всё исправить, однако, расстояние служит помехой, — Я о другом толкую! Негоже встречать праздник по-отдельности…       — …и забывать про родных, — Даша обрывает его, внося свою лепту, — ты прекрасно знаешь, что мой отец давно ждал нас в гости. Переться сюда с тобой, Кос, чтобы ты, не дай Боже, загулял при всей моей родне, не лучший из вариантов…       — Стыдишься? Меня?! — Космосу интересно становится, где же, блять, он упустил момент, когда клятва в загсе «делить радости и горести» перестала действовать? — Мужа своего?! Отца ребёнка?!       — Да, стыжусь! — у Даши нет других вариантов, сознаваться отцу в проблемах, накрывших их брак с головой несколько лет назад, она не видит смысла. А звонить матери, чтобы вновь услышать злорадное «а я говорила», тем более, — И, ты знаешь, будет время на досуге, подумай о том, хочу ли я себе такого мужа, а нашей дочери — такого отца!

      Где-то за окном прогремели первые салюты, и в Новый девяносто седьмой год Космос вошёл с мыслью, что его ожидает полнейший пиздец. Потому что в словах Даши было явное и твёрдое намерение подать на развод.       Что же касается Пчёлы, то он, глядя на вспышки фейерверков, криво усмехнулся и подумал, что как новый год встретишь, так его и проведёшь.       Веры в чудо не было.

***

      — С Новым годом, — а на другом конце Москвы, Ира всматривалась в голубые глаза Лёни и чувствовала себя счастливой.       — С Новым счастьем…       Филатовы, стоящие чуть поодаль, переглядывались меж собой, наблюдая за салютами.       — Валер, — Тома, поддев супруга плечом, окончательно перетянула внимание на себя, — я хотела тебе сказать… — глядя в столь родные глаза, хотелось рассыпаться в словах, но они по большому счёту были не так уж важны. Взгляд говорил о большем, — я тебя люблю.       И Филатов, услышав не наскучившее за годы брака признание, сгрёб жену в охапку.       — Это взаимно! Ты ведь не сомневаешься? — Тома покачала головой; сомнения были излишними, — Люблю больше жизни…       — А меня? — Филиппыч, не оставшийся без зрелища салютов, вклинился в разговор родителей. Не специально, но искренне!       — А тебя мы с мамой обожаем! — Валера легонько похлопал сына по плечу. Филя улыбнулся и Тамара поняла, что для счастья нужно так мало и так много. Её отдельный мир, далёкий от забот и проблем.       — Валер, а поехали завтра на дачу?       И Фил, не видя причин отказать, согласно кивнул. Тамара улыбнулась.       Глядя на взрывающиеся в небе фейерверки, Филатовы ожидали от девяносто седьмого года счастья; Ира с Лёней — грядущей свадьбы, но их всех вместе объединяло ощущение, что они попали в сказку: так хорошо и спокойно было на душе.       Жаль, что никто из них не думал о том, как быстро заканчивается сказка. И полночь, пробившая с боем курантов, понесла их дальше, в будущее, которое по своей сути было не таким радужным. Девяносто седьмой год, пришедший к ним, нёс с собой обещание кому-то подарить веру, а у кого-то, напротив, отнять, растоптав столь хрупкое и желанное счастье. Но пока что никто об этом не знал и не думал — пятеро человек, стоя посреди заснеженного уличного двора, любовались салютом.       На календаре красовалось первое января и до момента, когда сказка оборвётся, оставалось всего шестнадцать дней…