Не покидай... (Heart With No Companion)

Не надо было туда возвращаться. Не так уж ему и нужно ее навещать, вовсе нет. Да и грудь ныла. Аппарирование из Хогсмида в Мунго и обратно чуть не прикончило его. Он хмурился, сидя в темноте в своем кабинете. Может, грудь болела и из-за только что опрокинутой стопки «Старого Огдена», но он думал иначе. Если быть предельно честным, то вообще-то ему не верилось даже в то, что боль осталась из-за недолеченных легких. Казалось, сердце просто вырвали из груди. Больше он туда не пойдет. Он снова глотнул виски и содрогнулся, ощущая, как жидкость прочертила огненную дорожку в горле. Сколько еще придется выпить, чтобы забыть о ней? Развратник. Все его иллюзии о том, кем он был на самом деле, разлетелись в клочья из-за девчонки, которая никогда не поймет, что она с ним сотворила. Это была кошмарная неделя. Он помнил, как вышел из Больничного крыла на следующее утро после взрыва, чувствуя, будто табун диких гиппогрифов проскакал по груди. Поппи была в своем репертуаре: кудахтала над ним, как над ребенком. Он не выносил, чтобы им командовали, особенно старые любопытные болтушки, вообразившие, что могут звать его по имени и немилосердно над ним подшучивать. Влив ему в глотку очередную порцию вчерашнего мерзкого пойла, она улыбнулась: − Нетти по камину спросила утром, как вы. Я сказала, что вы в порядке, но в ближайшее время не появитесь у Гермионы. Она просила передать, чтобы вы не беспокоились: мисс Грейнджер будет в том же состоянии, как в последний раз. Он изо всех сил старался не обращать на нее внимания, так как, несмотря на все его надежды, попытки испепелить ее взглядами проваливались. После принудительного утреннего сна, в котором ему привиделась очередная тревожная вариация на тему умирающей у него на руках Гермионы, зашел Альбус, принеся копию «Ежедневного пророка». Скандальная газетенка, преувеличивая в своей обычной манере, умудрилась одновременно превознести его на одной странице и обвинить на другой. Пока первая статья привлекала внимание к тому, как быстро он действовал, спасая жизнь Деннису Криви, вторая умудрилась невзначай намекнуть, что он специально устроил взрыв, чтобы немножко развлечься теперь, когда его работа двойным шпионом закончилась. Дамблдор был им недоволен, да Северус особо и не возражал. Если бы он был внимателен и поменьше думал на уроке о собственных проблемах, ничего бы не произошло. К счастью, Криви выжил, несмотря на рассеянность Северуса. Он содрогнулся от одной только мысли, сколько объяснительных пришлось бы писать, если бы этот болван и правда погиб. Поппи расхохоталась, когда он заявил об этом Альбусу: − Ну-ну, Северус, уж с нами-то не надо. Уж мы-то знаем, как вы любите своих учеников. Снейп подумал, что предпочел бы длительные пытки Круцио ее дурацким замечаниям и намекам. На следующее утро Поппи позволила ему наконец покинуть Больничное крыло, предварительно наказав есть в своей комнате и держаться подальше от дымящихся котлов. Она также невзначай добавила, что он может навестить мистера Криви, если захочет. Когда Снейп, безучастно взглянув на нее, поинтересовался, с чего бы это ему вдруг могло взбрести в голову проведать идиотского ребенка, который чуть было его не убил, она ехидно улыбнулась в ответ: − Ну вы ведь навещаете Гермиону! Но это не соответствовало действительности − по крайней мере, до конца недели. Уж если на то пошло, он просто физически был не в состоянии. Грудь болела от малейшего вздоха, и даже сама мысль об аппарировании без саморасщепления, честно говоря, ужасала. Кроме того, не хотелось давать повода для школьной мельницы слухов. У него не было абсолютно никаких причин посещать Гермиону, поэтому он и не будет ее посещать. Но избавиться от нее в снах он не мог. Тот первый сон в Больничном крыле, казалось, проложил русло для нескончаемого потока. Стоило только ему закрыть глаза, и он тут же попадал в плен сновидений о Гермионе. Сначала сны были о том, как она умирает: то на полу в его классе, то в сражении, безвольно повисшая на его руках. Но по прошествии нескольких дней сны трансформировались в нечто совершенно иное. И как бы жестоко это ни звучало, он предпочел бы сны о ее смерти этим видениям, которые никогда бы не могли воплотиться в жизнь. В одном из снов он был в своих покоях, дневной свет мягко проникал сквозь окна. Но сон вдруг резко изменился, день превратился в ночь, и ощущение чужого присутствия в комнате промелькнуло в голове. Он повернулся к гостиной и с удивлением обнаружил, что кто-то сидит в его любимом кресле напротив камина с раскрытой книгой в бледных руках. Даже не видя лица, он уже знал, кто это, знание пришло само собой откуда-то изнутри. Волосы ореолом рдели вокруг ее головы, она сидела и улыбалась ему, окутанная теплой золотистой аурой от огня. − Никаких взрывающихся котлов сегодня? Это хорошо, − сказала она, и голос у нее был чем-то средним между детским звонким дискантом и глубоким женским тембром. Позже, вспоминая, он даже не мог точно сказать, был ли это вообще ее голос, − прошло столько времени с тех пор, как он его слышал. В другом сне он шел, удаляясь от школы ясным осенним днем. Его шаги были куда менее широкими, чем обычно, и рядом шел кто-то еще. Тонкая рука лежала в сгибе его локтя так, будто ничего не могло быть естественней, и они с Гермионой обсуждали возможности улучшения зелья для оборотней. Поднялся ветер, закружив вокруг них листья и холодный воздух, и он галантно предложил свой шарф, чтобы ее шея не замерзла. Сон ускользнул вместе со странной шаловливой улыбкой на ее губах, с которой она перекрасила зеленые и серебряные полоски на шарфе в золотые и красные цвета Гриффиндора. Эти и многие другие картины посещали его в ночных сновидениях, воспоминания о них преследовали его так настойчиво, что он был рад отсутствию школьных занятий на этой неделе, поскольку боялся, что подобные мысли отвлекали бы его даже сильнее, чем прежние размышления. Каждое утро встречало его светом и определенностью, заставляя почувствовать себя опустошенным и одиноким. Никогда она не улыбнется ему на пути в Хогсмид, не наденет его шарф, не будет сжимать его руку в таком доверительном молчании. Она по-прежнему была в больнице, и произошло это по его вине. После четырех ночей, полных снов, и почти недели вдали от нее он снова отправился в Мунго. Окончательное решение навестить ее было принято сразу после обеда. Ему было просто необходимо убедиться собственными глазами, что она все еще там и не превратилась в преследующее его привидение. В начале недели он поклялся, что не пойдет к ней снова, пока не будет уверен, что нашел лекарство. Он клялся, что никогда больше не позволит себе отвлекаться на мысли о ней, − достаточно, что он чуть не потерял ученика, не говоря уже о том, что он совершенно не хотел давать коллегам повод вновь заинтересоваться его отношениями с Гермионой. И лучше всего для этого было прекратить посещения и выкинуть ее из головы. Проблема была в том, что он не мог. В промежутках между снами и теми моментами, когда он думал о ней в течение дня, она всегда присутствовала в его мыслях. Проходил день за днем, и он обнаружил, что скучает по ней − по тем часам, которые он провел бы, посещая ее, − и что томится по тому умиротворению, которым наслаждался, просто сидя с ней рядом. Он пытался убедить себя, что это не так; пытался не придавать никакого значения тем моментам, что провел с ней, рассказывая обо всех забавных или хоть сколько-нибудь значимых событиях своих будней. Раз за разом отвергал он мысль о том, что Поппи была права − что он в самом деле стал неравнодушен к Гермионе. Потому что если это так, то он просто жалок! Мужчина, чьей единственной привязанностью была девочка в два раза его младше, девочка, которая никогда не сможет с ним заговорить, или улыбнуться, или даже осознать его присутствие. Он так ушел в свои мысли, что, войдя в палату, не сразу заметил, что Нетти Помфри тоже была здесь. Она смывала с волос Гермионы пену от шампуня. Прикованная к постели девочка была прикрыта лишь простыней, края которой были плотно заправлены под ее руки по краям от груди. Ему было видно легкое биение жилки в маленькой впадине у ключицы, и он долго стоял, застыв на месте, прежде чем смог отвести взгляд. Медсестра быстро завершила водные процедуры с Гермионой, надоедая ему своей пустой болтовней, пока он резко не попросил ее уйти. Только когда она поспешно убралась из комнаты, слегка покраснев от обидного замечания, он позволил себе снова повернуться к Гермионе. Ее волосы все еще были слегка влажными, хоть он и слышал, как Нетти пробормотала высушивающее заклинание. Девочку переодели в ночную рубашку, практичную и простую, но руки по-прежнему оставались открытыми. Нерешительно стоя у изножья кровати, Северус посмотрел на Гермиону и вздохнул. Он был рад вернуться. То чувство опустошенности, что преследовало его всю неделю, казалось, испарялось от одного только взгляда на нее. Подойдя к ней сбоку, он опустился в кресло возле кровати, после чего снова посмотрел на лицо Гермионы. Ее кожа выглядела почти такой же бледной, как его собственная, и была полупрозрачной на скулах. Руки были тонкими, длинными, но все еще с хорошо развитыми мышцами. Он подумал, что Нетти Помфри, наверное, проделывала с ними физические упражнения, чтобы мускулы не атрофировались, и признал, что она неплохо поработала. Он посмотрел на лежавшие на простынях кисти рук, отмечая, какие они маленькие. Пальцы были худыми, и он вдруг вспомнил их на сгибе его локтя − так явственно, будто это действительно когда-то произошло, а не привиделось ему во сне. Первый раз за неделю он почувствовал себя расслабленным и опустился в кресло рядом с ней с едва слышным вздохом. Он оперся подбородком о руку, и очень скоро его плечи начали опускаться, а веки с каждой секундой становились все тяжелей и тяжелей до тех пор, пока − и это произошло довольно быстро − он не погрузился в сон. Он был в своих комнатах, но они как-то изменились. Казалось, что стало меньше свободного места − возможно, из-за дополнительного платяного шкафа у стены напротив и высоких стопок книг с обеих сторон от кровати. Он ничего не понимал, и тут из-за спины послышался шум. Гермиона появилась в дверях его ванной комнаты. Ее лицо светилось, мокрая копна волос была закручена в большое полотенце. Она позаимствовала его халат − серебряного цвета, со змеей, вышитой на кармане. Пояс был слабо завязан на талии, выставляя на обозрение соблазнительно много обнаженного тела. − Почему ты надела его? − спросил он. Снейпу казалось таким естественным, что она тут стоит. Как будто халат всегда принадлежал ей, и комнаты были ее, а не его. − Ох, Северус, − она снова говорила тем самым голосом, в котором интонации женщины и ребенка смешались вместе так, что трогали его до глубины души. − Мне нравится бархат, я чувствую себя в нем, как кошка. Большая часть его хотела сбежать дальше в этот сон, утонуть в нем, принять его как реальность, и в то же время рациональная его часть − хоть и ставшая неразличимо малой в этот момент − наблюдала за происходящим в ужасном замешательстве. − Ты выглядишь попавшей под дождь львицей, − услышал он собственные слова. Ноги сами несли его к ней. − А ты − пантерой, готовой к броску, − улыбнулась она в ответ. – Расчешешь мне волосы, пока они не высохли и не запутались? Она отбросила полотенце, встряхнув свободно распущенными локонами, и протянула ему щетку для волос. − Люблю, когда ты это делаешь. Очень расслабляет. Он взял широкую щетку и какое-то мгновение пристально ее рассматривал, забыв, зачем она ему. Потом поднял глаза и обнаружил, что они находятся перед туалетным столиком. Гермиона сидела на стуле спиной к нему. − Ну, не спи на ходу, − поддразнила она, и Снейп увидел в зеркале ее улыбку. Окружавшая их тишина нарушалась лишь их дыханием и мягким шорохом скользящей по волосам щетки. Гермиона сидела, небрежно положив руки на столик, ее голова была откинута назад и, наклоняясь вслед расчесывающим движениям, почти касалась его груди. Он видел, как бьется жилка у ее ключицы, и размышлял, каково было бы почувствовать этот трепет, прикоснуться языком к пульсирующей точке, прильнуть губами к ключице и поцеловать ее. Движения его рук вдоль ее волос замедлились. Щетка со стуком упала на пол. Он наклонился вперед, почувствовал, как его голова сама по себе опустилась ей на плечо, и прошептал ее имя: − Гермиона… − Северус… − Профессор Снейп… Профессор Снейп? С вами все в порядке? В то же мгновение Снейп проснулся. Мышцы торса жалобно застонали, протестуя против слишком резкого движения, с которым он выпрямился в кресле, рывком подняв голову с кровати Гермионы. Он уснул рядом с ней, согнувшись в странной, неудобной позе. Он чувствовал, что на щеке слегка отпечаталась складка от простыни, и побледнел от смущения, когда к нему стремительно вернулись воспоминания о том, что приснилось. Нетти Помфри слегка озабоченно разглядывала его, стоя в ногах кровати. − Вы так бледны, профессор Снейп. Поппи знает, что вы здесь? Держу пари, что не знает. Осмелюсь сказать… судя по вашему виду, вам не помешало бы несколько часов крепкого сна. Снейп пристально посмотрел на нее, чувствуя, как медленно заливается дурацкой краской от шеи до корней волос. Лицо пылало жаром, сравнимым лишь с охватившей его внутренней яростью. Он не помнил точно, что ответил Нетти, но знал, что это было что-то неприятное. Когда она остановила его, рвущегося к выходу, чтобы спросить, когда он вернется, то пришлось вцепиться в дверной косяк, чтобы не упасть: такая боль горела в груди. − Никогда, − прорычал он, пытаясь сдержать неожиданное желание крикнуть в мучении. Ему нельзя было видеть Гермиону… нет, мисс Грейнджер… больше никогда. Будь проклята Поппи с ее назойливостью, с ее проклятыми выдумками и шутками! Это из-за нее ему снится Гермиона! Именно Поппи внушила ему, что он может быть неравнодушен к девчонке, иначе такая мысль никогда не пришла бы ему в голову. Он был развратником, как все о нем и думали. Тайно вожделел пациентку, которую надеялся спасти, мечтал о ее мягких руках и нежных улыбках, о разговорах с ней. И, несмотря на все попытки отрицать это, почему-то он больше не мог обманывать самого себя, стараясь думать, что все обстоит иначе. Он питал к девочке куда более сильный интерес, чем следовало. Возможно, он даже любил ее. Старый Огден знал толк в виски, и Северус был ему безмерно благодарен. Жжение от смачивающей горло жидкости в последние несколько недель стало желанной болью. Он не возвращался больше к мисс Грейнджер, несмотря на почти непреодолимое желание. Он не позволил себе отдаться инстинктам и навестить ее. Без него ей было лучше. Его и без того взрывной характер вконец испортился. Ученики и коллеги все как один перешептывались, что теперь, когда Волдеморта больше нет, он стал даже более гадким и невыносимым, чем когда-либо раньше. Этот шепот вызвал у него мрачные усмешки. − А чего они ждали? Я самый мерзкий ублюдок, какого только можно найти. День за днем он вел уроки со свирепостью, сметавшей все на своем пути. Ученики были так напуганы, что боялись лишний раз вздохнуть, опасаясь, как бы он не взорвался в потоке такой злой и оскорбительной брани, которая испепелила бы их на месте. Снейпу это нравилось. В его классе больше не было никаких происшествий. Коллеги держались от него подальше, относясь к нему так же, как до того, как он стал «героем войны», старались не обращать на него внимания, насколько это было возможно, и разговаривали с ним только по необходимости. Даже Альбус его не трогал, за что Северус был крайне благодарен. Снейп не вынес бы разочарования и отвращения старика. А что еще тот мог бы почувствовать, если бы узнал, как Северус злоупотребил его доверием, начав испытывать совсем не подобающий преподавателю интерес к мисс Грейнджер, своей бывшей ученице. И если иногда тихий голосок и напоминал ему, что Гермиона больше не школьница, причем уже довольно давно, он беспощадно его заглушал, пока тот окончательно не тонул в потоке ненависти и презрения. Снейп испробовал все, что только приходило в голову, чтобы избавиться от снов, но ничего не помогало. Даже зелье снов без сновидений не было достаточно действенным, чтобы вытеснить Гермиону из его головы. Поэтому он до бесчувствия накачивался каждую ночь «Старым Огденом» и пытался не уснуть так долго, как только мог. Сны о Гермионе убивали его. Никого из тех, кто его знает, не удивило бы, что он человек глубоко эмоциональный и страстный. Однако они бы удивились, что вся эта страсть − вся глубина и широта его чувств − по мере посещений мисс Грейнджер полностью сконцентрировалась на ней. Он никогда в жизни не испытывал столь сильных эмоций, никогда не ненавидел себя так яростно. Он собирался спасти ее из совершенно бескорыстных побуждений, а в результате превратил свои чувства во что-то низкое и постыдное. Он задумывался: был ли он обречен всегда разрушать все светлое и хорошее в своей жизни, портить все свои усилия тем злом, что, как он знал, скрывалось в нем? Если бы Гермиона была здорова, она бы с криком бросилась бежать подальше от него в ту же секунду, когда заподозрила в подобных чувствах к ней. Она никогда бы добровольно не согласилась на то, что делала каждую ночь в его снах, с улыбками и мягкими словами, нежной заботой, которая превратила его в пыль у ее ног. Он был животным. Он держался от нее подальше ради нее же самой и пытался утопить себя в выпивке. Через несколько недель после последнего посещения Гермионы к нему заявился Поттер. Молодой человек не соблаговолил даже подождать приглашения, чтобы войти, и если бы Снейп не прикончил уже второй стакан огневиски, то мог бы вполне послать в мальчишку проклятье. А так он лишь изогнул бровь: − Поттер. Какой неприятный сюрприз. Гарри стремительно пронесся через комнату и, упав в кресло напротив, нахмурился, почувствовав исходивший от Снейпа аромат: − Не рановато-то ли для выпивки, а, Снейп? − Проваливайте или присоединяйтесь. Мне все равно, что вы предпочтете. − Знаете, вы ублюдок, − прошипел Поттер, наливая себе бокал. − До вас только сейчас дошло? Ах, Поттер… Я всегда знал, что вы туповаты. Чем обязан неудовольствию лицезреть вас? − Как вы могли не сказать мне о Гермионе! Снейп презрительно усмехнулся: − Когда это мы с вами стали так близки? С чего мне рассказывать вам что-то о Герми… мисс Грейнджер? − Потому что она умирает, черт вас подери! Нетти Помфри сказала мне, что она умирает, и я ничего не могу поделать! − Поттер дрожал от гнева, его глаза заблестели от набежавших слез. − Я пришел проведать ее сегодня, и она… она… − голос подвел его, слезы вырвались наружу, − она все, что у меня осталось, и я теряю ее. Как вы могли мне не сказать! − Что вы имеете в виду? − Снейп похолодел, будто его окунули в ледяную воду. Тот комок мускулов, что называется сердцем, с болью забился в груди. − А вы не знаете? Вы же видите ее каждый день! Альбус сказал мне об этом несколько недель назад, когда я спросил его, чем вы там занимаетесь. Он сказал, что вы пытаетесь найти лекарство для нее, разве не так? − с жаром спросил Поттер. − Я не навещал мисс Грейнджер с той недели, когда произошел несчастный случай с Криви, − прошипел Снейп. − А теперь объясните, почему Нетти считает, что она при смерти? − Да по ней видно, − прошептал Поттер. − У нее выпадают волосы… Она вся скрючилась, а кожа стала такой серой… Я пришел сегодня утром, и она лежала как труп. Я… я не мог… Последний раз, когда я ее видел, она выглядела как всегда, и это было всего две недели назад! А теперь она выглядит так, будто вот-вот рассыплется. Снейп вскочил на ноги. Пустой стакан упал на каменный пол, и он с какой-то отстраненностью услышал, как тот разбился. − Мне пора. − Он посмотрел на Гарри, на слезы в глазах мальчишки и его бледное лицо, и понял, что вообще-то чувствует странную близость с ним. − Идите за Альбусом, скажите ему, что я жду его в Мунго. Он не знал, на что рассчитывать, но уж точно не на то, что увидел. Ситуация была даже серьезней панических описаний Поттера. Гермиона выглядела хуже, чем когда он первый раз увидел ее в Мунго, а тогда у нее почти не было волос и тело казалось хрупким, как у котенка. В течение последних полутора лет она умудрялась сохранять здоровый и крепкий вид, к которому Снейп успел привыкнуть. По-видимому, из-за этого Поттеру и было так тяжело ее видеть: обычно она выглядела в точности так же, как перед впадением в кому; так, будто в любой момент могла подняться и начать задавать кучу вопросов, которые, скорей всего, вывели бы Снейпа из себя, даже если бы ему понравилось на них отвечать. Но сейчас − Мерлин! Ее кожа, обычно здорового светло-медового цвета, была белей пшеничных тостов, которыми Поппи пичкала его в Больничном крыле. Под кожей были видны острые очертания костей. Хороший мышечный тонус всего двухнедельной давности испарился, и она свернулась практически в позу зародыша. Ее великолепные волосы − волосы, которые в снах обвивали его руки, − стали безжизненными и прямыми, ломкими и сухими, а не той дикой копной кудрей, которую его пальцы обхватывали и сжимали в те редкие моменты, когда он позволял себе к ним прикоснуться. Нетти Помфри посмотрела на него с выражением, похожим на жалость, когда он задохнулся при виде искалеченного тела Гермионы. − Почему она лежит на боку? − спросил он. − Почему у нее так согнулись руки и ноги? − Такое случается, когда больные долго находятся в коме. Сухожилия теряют эластичность и съеживаются. Снейп не ответил, лишь шагнул ближе к кровати. − Она так похудела! Кажется, будто она может сломаться от малейшего прикосновения. Что случилось? − В его голосе не было ни сарказма, ни обвинений, а лишь печаль и грустная мольба. − Не знаю, − ответила Помфри. − Ей становилось все хуже после вашего последнего посещения. Я больше ничем не могу ей помочь. − Я это так не оставлю, − прошептал Снейп. Он не помнил, как упал на колени рядом с кроватью, как рука потянулась к ломким волосам, чтобы осторожно убрать их с ее глаз. Они совсем не изменились, были по-прежнему широко распахнутыми и пустыми, цвета болотной тины, а не золотисто-карими, блестевшими интеллектом, который, как он подозревал, мог сравниться с его собственным. Он попался в ловушку ее взгляда, отразившись в ее глазах. Их пустота насмехалась над ним, обвиняла его. Он подвел Гермиону, несмотря на свое обещание. Непомерная тяжесть опустилась на грудь, мешая дышать. Он практически видел смутный ореол смерти, витающий над Гермионой, и вдруг осознал, что если она умрет, то часть его − та часть, которую он только начал узнавать, − умрет вместе с ней. Он снова посмотрел ей в глаза, вспоминая их такими, какими они были, − упорно решив, что не даст ей уйти. Он почувствовал, будто падает в карюю глубину, входя в ее разум, зовя ее по имени. Эхо его голоса отражалось от стен пустынных коридоров ее сознания, и от одного только этого звука становилось не по себе. Нужно было быть сумасшедшим, чтобы надеяться найти здесь хоть что-то от девушки, которую он когда-то знал. Ее больше не было. Его последний шанс искупления − и тот утерян. Он подхватил ее под голову рукой, чувствуя под пальцами изящные кости черепа. − Нет, − взмолился он. − Нет!.. И в этот момент Снейп почувствовал какое-то легчайшее прикосновение… чего-то… к своим мыслям. Такое манящее, такое робкое, что он испугался, не померещилось ли ему. Его взгляд сфокусировался и стал пристальным, разум пытался проникнуть дальше, идти наощупь… − Мисс… Мисс Грейнджер? Гермиона? Он по наитию шел через коридоры, которые рассыпались в пыль вокруг него, решительно пробирался сквозь огромные, разросшиеся деревья, осторожно ступал на кирпичи и обвалившуюся известку. Впереди маячила смутно знакомая черная дверь, изъеденная вредителями и покосившаяся. Наконец он добрался до нее и мягко толкнул, чтобы открыть. Дверь рассыпалась от прикосновения, пылью прошла сквозь пальцы и растворилась в воздухе, даже не долетев до каменного пола. Он прищурился, чтобы защитить глаза от пыли, и почти перестал дышать. Рядом кто-то плакал. − Гермиона? Какое-то мгновение его окружала беспросветная мгла, которая вдруг разлетелась в разноцветный калейдоскоп. Колени дрогнули под неожиданным грузом охвативших его эмоций: гнев, боль, одиночество, отчаяние; ужасное, захлестнувшее с головой, чувство угнетенности, грозившее полностью поглотить…. − Северус? − Ее голос был голосом ангелов, голосом всепрощения, голосом искупления и спасения. − Это на самом деле ты? Действительно ты? Он упал на колени перед ней, уверяя самого себя, что глаза слезятся из-за пыли. − Это я, Гермиона. Я пришел. Она спрыгнула с огромного кресла, в котором сидела, сжавшись в комочек, и, обхватив его руками, уткнулась лицом ему в грудь. − Северус, где ты был? Я так скучала по тебе! Между каменными плитами вдруг показались ростки, и цветы распустились в заброшенном классе зельеварения.