Последний шанс

Кэйа распахнул глаза. Перед ним мириадами созвездий раскинулось бесконечное звёздное пространство, оно словно дышало, чувствовало и казалось таким до боли знакомым, родным и уютным, словно он сам когда-то был одной из этих звёзд. Вокруг была абсолютная тишина, лишь изредка некий тихий звук, будто нашёптывая его имя, ласково обволакивал его уши, придавая этому месту ещё больший шарм. Это прозвучит странно, но почему-то именно сейчас Альбериху вдруг захотелось наконец-то сказать с нежным трепетанием в груди: «Я дома». Довольно иронично, учитывая то, что это место он видит впервые. Капитан попытался пошевелиться, всё тело казалось ватным, абсолютно невесомым, в этой бескрайней пустоте оно выглядело ещё более ничтожным, он лишь маленькая частичка вселенной, стоит ли его существование хоть чего-то? Стоит ли вообще чьё-то существование чего-то? Кэйа не знал, да и узнавать не горел желанием, всё-таки есть что-то мирское в его рождении, его судьба звёздам не принадлежала. Верно ведь? Провалив очередную попытку подняться на локтях, он нахмурился, разглядывая не слишком отчётливые очертания дальних блестящих в темноте искр, некоторые из которых двигались, должно быть, это были кометы. Он лежал в безмолвии, окутывая своё сознание слишком глубокими вопросами, но один из них, до смешного простой и понятный, вдруг всплыл на поверхность острой глыбой осознания: А что он, собственно говоря, тут вообще делает? Разве буквально несколько минут назад он не корячился от недомогания в сырой пещере? Так почему же сейчас он оказался в столь блаженном месте? Может ли быть, что он… Умер? Данный вариант казался вполне логичным, учитывая недавние события, учитывая его никчёмность и слабость, из-за которых он проиграл эту схватку с жизнью, а, быть может, проиграл и целую войну. Значит есть-таки жизнь после смерти? Иначе как сейчас он может чувствовать столько всего, столько разочарования и отчаяния, которые разъедали его изнутри, пожирая душу, разве эмоции не должны были покинуть его навсегда? Оставить наконец истерзанную переживаниями слабость, бросить всё людское, только людям присущее, бросить «себя» и слиться с бесконечностью. Забавно. Ведь за все эти годы Кэйа «себя» так и не сотворил, он лишь играл свою роль в этом затянувшемся спектакле, занимался самообманом и тушил подсознательную горечь литрами алкоголя. Больно было даже представить то, насколько сильно он желал сейчас повернуть время вспять, вернуться домой… Домой? Разве у него когда-то был дом? Всё, что он называл «домом» было для него сейчас таким далёким, таким неправильным и непонятным, словно его место было судьбой предначертано на развилке путей, где-то там, посередине двух дорог, между истиной и грехом. Мондштадт стал для него родным, но не родиной. Да… Родиной Кэйи навсегда оставалась проклятая страна, лишённая милости небес. И сам он, видать, тоже был проклят, обречён жить в тени, пока окружающие его люди купались в солнечных лучах и слушали мелодичные звуки лиры, в которых он каждый раз мог услышать лишь фальш. Он был другим. Не таким, как Джинн, не таким, как Дилюк и даже не таким, как Розария. Все они по-своему несчастны, но Кэйа чувствовал себя особенно обделённым, никому не нужным паразитом социума. Возможно, в этом и заключалась вся его суть. Резко сев он аккуратно ощупал места, на которых должны были остаться ранения, но ни ран, ни бинтов он не обнаружил, что ожидаемо. Всё выглядело так, словно предыдущие события являлись страшным сном. Кэйа бы мог так подумать, если бы оказался где угодно, помимо космоса. Было ещё кое-что, что капитан кавалерии заметил далеко не сразу. В этом полумраке было подозрительно тускло, Альберих опустил взгляд на свой пояс и обнаружил довольно удручающую пропажу — на месте светящегося в темноте глаза бога крио теперь ничего не было. Это озадачивало. Он точно помнил, что когда он лежал в пещере, его глаз бога был при нём. Не то, чтобы он сильно привязался к этой вещице, но без неё его боевые навыки значительно уменьшались, к тому же обладание им казалось чем-то привычным, без него он переставал чувствовать себя правильным. Кэйа торопливо ощупал карманы, но внутри ничего не оказалось. Все те вещи, что сопровождали его в этом недолгом путешествии бесследно исчезли. Почему-то сердце болезненно кольнуло, будь то обычный хлам, он едва бы стал вспоминать о нём, но то, что хранилось внутри, являлось неотъемлимой частичкой его души, воспоминания, которые заставляли его верить в положительный исход. Нож, одолженный у Розарии под предлогом тренировок, записная книжка от Лизы, счастливая подкова его былого жеребца, которого так безжалостно продал магистр Варка, несколько мелков Кли, которые она забыла у него в гостях, пока так старательно рисовала портреты всех своих знакомых и, наконец, вещь, о которой было неприятно вспоминать, но, в то же время, вещь, которую Альберих ценил больше всего: осколок вазы. Когда-то давно между ним и Дилюком возник небольшой переполох, в результате которого Рагнвиндр разбил вазу на винокурне. Разумеется, Кэйа, будучи человеком приличным, к тому же при деньгах, возместил все убытки, полностью покрывая нанесённый ущерб, даже в большем объеме, но сейчас не об этом. Он заплатил горничным, чтобы выкупить осколки предыдущей вазы, Аделинда бы не согласилась на подобное, уж слишком преданной своему делу она была, как бы даже отчаянно та ни жаждала примирения «братьев», зато юная прислуга души в капитане не чаяла. Зачем он это сделал? Чёрт его знает. Даже сам Кэйа с трудом смог бы внятно ответить на заданный вопрос. Он просто хотел почувствовать хоть малейшее присутствие Дилюка рядом с собой… Звучало странно, да и сам Альберих в этом никогда бы не сознался, но он тосковал по былым временам. Он скучал по пылкому яркому взору, ещё не осквернённому чередой несчастий, скучал по мягким речам, по блестящему энтузиазму, который казался таким заразительным, просто скучал по этому человеку, просто хотел быть понятым им. Простит ли он его когда-то? Если Кэйа и впрямь умер, придёт ли он хоть раз на его могилу? Будет ли вообще хоть что-то чувствовать по поводу его потери? И по новой эти назойливые мысли терзали его одна за одной, словно день сурка*, он ненавидел себя за то, что в подобной ситуации настолько размяк, что позволил себе похоронить себя же живьём. От несладких рассуждений его отвлёк голос. Кэйа уже слышал его недавно. Человек, что незаметно подкрался к нему вплотную, словно излучал свет, только вот свет этот был подобен отнюдь не солнечным лучам, наоборот, скорее свечению луны на окраине небосвода. Дайнслейф в этом пространстве казался не менее родным чем сам Кэйа, словно его тяжёлая доля легла параллельно судьбе рыцаря, оберегая того на расстоянии вытянутой руки. Рядом с ним Альберих неожиданно почувствовал себя уютно, он больше не ощущал на себе давление окружающей атмосферы, Дайн словно каменная стена огорождал его от внешней вселенской анархии, именно поэтому Кэйа едва ли мог разобрать его речь, всё произнесённое этим человеком в столь мягком, заботливом тоне было созвучно колыбельной, которую он точно слышал когда-то давным-давно. — Мой принц, — повторил Дайнслейв, аккуратно опуская руку на мягкие волосы собеседника, капитан так и не соизволил подняться на ноги, оставаясь в сидячем положении, он прильнул макушкой к холодной руке подобно коту, который ласково ластится к хозяину, — очнитесь. Вы в порядке? — В порядке? — насмешливо и едко переспросил Альберих, но тут же опомнился, стараясь общаться в более привычной для себя манере, напыщенной и лживой, — Разумеется я не в порядке! Я понятия не имею, где нахожусь! Это сон? Лучше бы это всё оказалось обычным сном, ибо более разумного объяснения всему происходящему я не нахожу. — Разумеется это не сон, всё вполне реально, разве нет? «Разве нет?» — пытливо переспросил сам себя Кэйа, чувствуя внезапно нахлынувший из ниоткуда запах морозной сырости. В Мондштадте так пахли каменные тротуары после холодного и обильного дождя, запах казался приятным, но вызывал на душе непонятную тревогу: руки немели, а кровь яростно приливала к вискам. Так пахло в тот злосчастный день, когда он получил свой глаз бога. В ответ Кэйа ничего не ответил. Он чувствовал себя ребёнком, который из своего незрелого любопытства совал нос не в своё дело. — Мы в петле. — словно прочитав мысли оппонента внезапно твёрдо произнёс Дайнслейв, его рука неосознанно дрогнула, он выглядел особенно угрюмым, словно думал о чём-то весьма противном, — И у нас, увы, очень мало времени. Я остановил ваше время в реальном мире, теперь у нас есть всего пара минут для того, чтобы мы успели всё исправить. — Исправить что? — ощущая лёгкую дрожь в коленях, крепко сжимая кулаки, переспросил Альберих. Хотелось нагрубить, попытаться выудить больше информации, словно у всех предыдущих противников на допросе в штабе Ордо Фавониус, но сердце не позволяло вести себя так с этим человеком. Дайнслейв не ответил, лишь сильнее свёл брови к переносице, изобличая всю тяжесть своих размышлений. Так не должно было случиться, они не должны были встретиться сейчас, к тому же в подобных обстоятельствах, параллели пересекаются лишь тогда, когда мир достигает своего апогея, когда былые правила кажутся лишь пылью у дороги. Всё время он наблюдал издалека за тем, как рос и крепчал принц Кэйа, как его детская наивность постепенно превращалась в острый и холодный ум, способный поразить любого, кто перейдёт рыцарю дорогу, подобно самому острому клинку Тейвата. Ему было больно переживать всё то, что пережил на своей шкуре Альберих, он готов был испепелить каждого, кто доставлял принцу хоть малейшие неудобства, но не позволял себе переходить черту, что самостоятельно начертил между их судьбами. — Ваша Светлость, прошу, выслушайте меня, — отчеканил Дайн, убирая руку от головы капитана и лёгким движением рисуя непонятные шифры в воздухе, — я не смогу помочь вам, я заключён в этом времени оковами и не могу позволить себе путешествие в Вашей компании. Вам нужно лишь слегка изменить собственную судьбу, измените исход событий, но при этом, молю Вас, не вмешивайтесь в чужие судьбы, ибо последствия могут быть катастрофически ужасными. В воздухе рядом с Кэйей начали игриво танцевать разноцветные буквы, они были знакомыми, но прочесть их Альберих не мог, все они отдалённо напоминали язык, на котором общались порой маги бездны. Быть может, эта сила древних народов Хаен’рии? Капитан хотел было возмутиться, из-за ярких силуэтов букв в глазах всё плыло, он что-то отчаянно кричал, но едва ли мог услышать собственный голос, вокруг разноцветным карнавалом мелькали символы, которые будто гипнотизировали его, очертания Дайнслейва становились всё более тусклыми, а пространство вокруг из непроглядно тёмного начало постепенно светлеть, приобретая знакомую форму расстановки таверны, в которой Кэйа был буквально день назад. Картинка была расплывчатой, но с каждой секундой становилась всё чётче. Как и обещал Дайнслейв, он вернул его в прошлое. Всё по началу шло хорошо, Кэйа даже начал ощущать своё присутствие здесь: чувствовал приятный запах вина из одуванчиков, слышал мелодичные песни бардов где-то за окном, слышал как скрипят древние половицы под ногами Дилюка, который недовольно расставлял стаканы по местам, ощущал как его руки держат прохладный полупустой стакан алкоголя. Но внезапно что-то пошло не так, вокруг неприятным хором начали шептаться голоса, они словно говорили с ним из стен, ядовито повторяя его имя раз за разом, утренние лучи солнца, падающие на барную стойку, стали неестественно светлыми, они ослепляли, но отвернуться Альберих не мог, всё его тело парализовало, поэтому он лишь послушно терпел и настороженно изучал обстановку. Пол начал дрожать и меж щелей в досках начал проникать чёрный дым, напоминающий по структуре звёздную пыль. Дым этот очень быстро заполнил всё маленькое пространство комнаты, клубясь и затмевая всё кругом. Картинка треснула, словно становясь миражом, всё начало испаряться, подобно песку при песчаной буре, рассеиваться и исчезать. В далеке он услышал знакомый голос, Дайнслейв звал его, очень обеспокоенно и тревожно, он, нечётким силуэтом, протягивал руку Кэйе навстречу, стараясь вытянуть его из этого затянувшегося кошмара. Увы, но рыцарь не мог протянуть руку в ответ, да и ответить на зов тоже не мог. Глаза неприятно щипало, поэтому постепенно он прикрыл и их, стараясь попутно не задохнуться. Теперь-то он точно умрёт, никаких надежд уже не оставалось. Воздух в лёгких начал неминуемо кончаться, как вдруг голоса, зовущие его ранее злобным щебетом стайки пересмешников, стали постепенно сливаться в один единственный голос, который звучал не по годам привычно: — Кэйа! Проснись! Кэйа! — звонкий голос маленького Дилюка казался пением ангелов после произошедшего. Такой домашний и заботливый тон ребёнка, коим он звал только самых близких ему людей. Погодите-ка секунду, разве… — Кэйа! — измученным тоном повторил Рагнвиндр, сомнений не оставалось, это точно говорил Дилюк, только вот он был куда моложе того Дилюка, которого на данный момент знал Альберих. Дышать стало легче, а на плечах чувствовались чужие прикосновения. Кто-то словно встряхивал его и впрямь намереваясь пробудить от сна.