Мой лучший враг

Дядя Костя открыл дверь машины. Я вышла из нее, крепко сжимая в руках клетку с моим питомцем — кроликом Умкой. Посмотрела на дом моей бабушки, который с этого дня должен был стать и моим домом. Он был похож на пряничный домик — белые резные наличники на окнах делали его каким-то воздушным и сказочным. Я прошла в дом, по дороге вырвав морковку с грядки. Поднялась по лестнице на второй этаж. Здесь, под самой крышей, была моя комната. Я поставила клетку на пол, открыла дверцу. Протянула Умке угощение. – Ну что, Умочка? — ласково обратилась я к питомцу. — Теперь это наш дом. Мы всегда будем здесь жить. Ты рада? Кролик смешно дергал ушами и часто-часто двигал челюстями — грыз морковку. В комнате пахло деревом — стены и наклонный потолок были обиты деревянными панелями. Я любила эту комнату гораздо больше, чем комнату в московской квартире. Под каждой деревяшкой, в каждом углу, в каждой маленькой щелке здесь теплилось волшебство. Вскоре вошел дядя Костя. Он поставил на пол чемодан и тяжело выдохнул. — Уф! — пробормотал он. — Ну и тяжесть! Томка, ты вроде такая маленькая, а барахла больше, чем у мамки! Я засмеялась. Кокетливо дернула плечом и, подражая маме, ответила: — Ну, мы же женщины. Имеем право. Тут уже засмеялся дядя Костя. — Женщины! А мне потом мучайся с больной спиной! — Дядя Костя, спортом надо заниматься! — я осуждающе посмотрела на его большой живот. Он подтянул штаны. Провел пальцем по пышным усам. — Надо-надо, да только лень. Ладно, ты давай разбирай тут вещи, а я пойду водицы хлебну. Я стала не спеша разбирать одежду. Перекладывала в комод футболки и шорты. Вешала в шкаф свитера и кофты. Потом подошла к окну. Отдернула занавески. Окно выходило на крышу терраски. Я перелезла через подоконник. Прошлась по крыше. Посмотрела вдаль улицы. Желтая проселочная дорога. Череда одноэтажных домов и высоких деревьев. Где-то там, через несколько домов, находился дом Стаса. Отсюда был виден кусочек его кирпичного коттеджа. И окно в его комнату. По ночам мы часто дурачились — сидя каждый в своей комнате, перемигивались светом от люстры или фонариками. Я услышала, что кто-то на улице кричит мое имя. Сердце замерло. Крыша терраски располагалась со стороны сада, и не получалось разглядеть, кто же стоит у калитки. Но я ни секунду не сомневалась — кричал Стас. Его звонкий детский голос я бы узнала из тысячи других. Я бросилась на улицу, сгорая от нетерпения рассказать Стасу потрясающую новость. Открыла калитку. И увидела его. Своего любимого мальчишку. Он улыбался самой красивой улыбкой на свете. Белесые волосы растрепаны. Огромные голубые глаза излучали добро. — Стас! Стас! — закричала я и кинулась к нему. — У меня такая новость! Ты сейчас обалдеешь! — эту фразу, «ты сейчас обалдеешь», я подцепила из маминого лексикона. Она часто начинала так свои разговоры с дядей Костей. В последний раз, после того, как она сказала ему «ты сейчас обалдеешь», последовала захватывающая история о том, как Танька с ее работы выгнала мужа из дома. — Представляешь, мама перевезла меня сюда! Насовсем! Я теперь буду здесь всегда жить! Не только летом и на выходных, а всегда! Представляешь! Он очень обрадовался моему переезду. Мы пошли вдоль улицы. По дороге болтали о будущих планах. — Мы пойдем вместе в школу, а потом будем вместе отмечать мой день рожденья, а потом мы будем вместе справлять новый год… — перечислял Стас. — А потом… Хм. А что будет дальше нового года? Я пожала плечами. Я не знала, что будет дальше нового года — до него ведь так далеко… Впереди нас ждало лето, самое счастливое лето в моей жизни, и оно будет длиться целую вечность. Начались наши веселые беззаботные деньки. Стас часто приходил ко мне в огород — овощные грядки, ржавые баки и всякий садовый инвентарь казались нам прекрасным фоном для многих игр. Мы выбирали самый огромный бак. Залезали в него, ставили в центр палку с привязанными к ней бабушкиными панталонами (это был наш флаг), смотрели в бумажную подзорную трубу на морковные грядки и кричали: — Вижу землю! Право руля! Бабушка страшно ругалась на нас за развешенные панталоны. Но из них получался чертовски клевый флаг! Огромные, желтые, они гордо развевались на ветру и были главным аксессуаром нашего корабля. Дома мы играли в «рыбу» — ловили на самодельные удочки всякие вещи и клали их в тазики. Кто наловит больше рыбы — тот и выиграл. Еще мы со Стасом часто раскидывали прямо в огороде палатку, таскали туда съестные припасы, подушки и фонарики. Часто ходили в гости к Стасу. У него дома играли в разные игры на приставке, а потом на улице рисовали на дороге всякие маршруты из игры и бегали по ним, придумывая свои приключения. Любимая игра Стаса была «Мортал Комбат». Я не очень любила игры, где надо было драться, но раз Стас ее любил, мне тоже приходилось. Он всегда был Саб-Зиро. Я могла играть за Мелену или Китану, но девчачьи роли я терпеть не могла. И я стала Скорпионом. Мы делали себе прикольные костюмы. В играх я обожала драматические истории героев, любила выдумывать костюмы и делать оружие. Из собачьей цепи и металлической пластинки я даже сделала себе кунай, как у героя. Скорпион и Саб-Зиро. Огонь и холод. Змея и лед. Помимо «Мортал комбат» мы играли в сказки. Любили играть в Робин гуда. Я, конечно, была Робин Гудом. А Стас Большим Джоном. Логично было предположить, что он сам станет Робин Гудом, а я девицей Мариан, но я упорно отказывалась от женских ролей. Мы даже подрались с ним тогда в первый раз. И я победил, став Робин Гудом. А Стасу досталась второстепенная роль Большого Джона. Крольчиха Умка была нашей принцессой. Я склеила корону из бумаги, водрузив ее на голову крольчихи. Деревянная площадка на дереве была замком Ноттингем. На площадку мы помещали мешочки с мелочью. Мы грабили Ноттингем и раздавали мешочки близлежащим кустам. Кусты у нас были домами бедняков. Специально для игры в Робин Гуда я сшила себе зеленую шляпку. Стас тоже хотел такую, но я сказала, что это отличительный знак Робин Гуда. Тогда Стас на меня здорово обиделся. Мы любили забираться куда-нибудь высоко — облазили все деревья в округе, излазили сверху донизу и старый сломанный грузовик, который стоял у дома наших соседей, по-моему, с самого моего рождения. Мы прыгали по гаражам соседей слева и по наваленной груде бетонных блоков соседей справа. Мы часто падали и разбивали коленки. Стас переносил боль хуже меня, плакал тогда, когда я не плакала, но я никогда не смеялась над ним из-за этого. Когда он падал и разбивал в кровь коленку или локоть, я садилась перед ним, срывала подорожник, пела ему песенку про котенка и паровозик, заставляла его подпевать мне, чтобы отвлечь от боли, и лепила лист подорожника на ранку. Стас успокаивался. С удивлением смотрел на залепленную листом ранку — Совсем не щипит! — удивлялся он. — Ну так это же я тебя отремонтировала! У меня никогда не будет щипать! — гордо улыбалась я. Мы часто уходили ко мне. Подолгу лежали на крыше терраски и смотрели в небо. Днем наблюдали за пролетающими облаками. — О чем ты думаешь? — как-то спросила я Стаса, когда мы лежали на крыше. — О том, что вон то облако похоже на огромного муравья. Видишь? — Нет, ничего не вижу! — ответила я. — А вон то, рядом, на паука с мордой обезьяны. — Хм. Скорее на какую-то палку. — И они как бы дерутся. У них злые лица. Интересно, если они на самом деле будут драться, кто победит? — Не знаю. — Нет, ну ты как думаешь? — Не знаю, мне как-то странно об этом думать. — Мне кажется муравей. — Почему? — Просто мне так кажется. Я не видела в облаках ни муравья, ни обезьяноподобного паука. У меня никак не получалось представить, что облако может быть на кого-то или что-то похоже. А Стас все время видел в облаках столько всего: драконов, динозавров, горилл и годзилл… А ясными вечерами мы искали в небе созвездия. Стас по знаку зодиака — стрелец, и я учила его, как быстро находить в небе созвездие стрельца. Мы обсуждали созвездия и ели конфетки. Конфетки с разными фруктовыми вкусами мы покупали в палатке у дома. За фиолетовый кругляшок со вкусом винограда у нас со Стасом часто велись нешуточные бои. Но иногда все-таки Стас, видя, что осталась только одна виноградная, по-джентельменски уступал мне ее. Когда становилось совсем холодно, мы забирались в дом. Играли с Умкой. Стас очень любил Умку, всегда приходил в гости с чем-нибудь вкусненьким для нее. Он открывал дверцу и доставал зверька. Умка обычно не любила чужих, начинала странно фыркать и чихать, но Стасу она доверяла. Он доставал из кармана яблоко или морковку. Откусывал кусочки и протягивал их Умке. Умка тянула к угощению свою смешную мордочку, обнюхивала еду, потом начинала есть. Мы гладили ее по серой шерстке. Мы очень любили рисовать. Рисовали разных животных, героев из игр и мультфильмов. В голове отчетливо вспыхнуло воспоминание одного из наших творческих вечеров. Мы сели за стол, я достала бумагу и фломастеры, хитро посмотрев на Стаса. — Ты чего? — нахмурился он. Ох и не любил он этот мой взгляд! Он все время ворчал, что, когда я так на него смотрю, значит у меня есть какая-то тайна, а он чувствует себя дурачком, которому эта тайна неизвестна. Я улыбнулась, закрыв губы ладошкой. Потом сжала кулачок и убрала его в карман кофты. — Я брошу улыбку тебе в окошко, когда тебе будет пора уходить. Чтобы ты не скучал по дороге. Поймаешь? Он кивнул. — А что ты кинешь мне взамен? — спросила я. — Поцелуй? — растерянно спросил Стас. — Фу, девчачьи нежности. Не подойдет. Думай. Он захихикал в кулачок. И также убрал в карман. — Я брошу тебе смех! Я удовлетворенно улыбнулась. Он спросил: — Что мы будем рисовать? Я задумалась. — Я нарисую тебе улыбку, а ты мне — смех! — Но это же нечестно! — возмутился Стас: — Улыбку рисовать гораздо проще. Как я нарисую смех? — А я нарисую не такую улыбку. Я нарисую сложную. – Ну ладно… Мы сели за стол и стали рисовать. Я нарисовала водопад из множества капелек, а в каждой капельке было улыбающееся лицо. Стас первый протянул мне свой рисунок. Он нарисовал рот, из которого вылетают маленькие птички, крендельки и сахарная вата, карамельки, маленькие котята, облака, радуга и разноцветные бабочки. Художник из него был так себе, глядя на рисунок, можно было подумать, что невидимому человеку плохо, и его рвет бабочками, птичками и карамельками. Но рисунок мне очень понравился. И я протянула ему свой рисунок. — Это водопад, — недовольно сказал он, — где же тут улыбка? — А ты смотри внимательно! — улыбнулась я. И он увидел лица в капельках. И восторженно сказал: — Ого! Улыбки! Очень круто, спасибо! Мы обменялись рисунками. Время было уже позднее, и Стасу пора было домой. — Не забудь, — сказала я на пороге, провожая его, постучав по своему карману, —поймать мою улыбку! — А ты поймай мой смех! — постучал Стас по своему карману. Я побежала на второй этаж. Одну половину второго этажа занимала моя комната, вторую — чердак. Я пробиралась через старую мебель, кастрюли и цветочные горшки. Еле-еле открыла окно. Вдохнула вкусный вечерний воздух. Стас встал прямо под фонарь, чтобы я видела его. — Я здесь! — крикнул он. Я засунула руку в карман и вытащила кулачок. — Ты готов? — Готов! Ловлю! И я бросила ему невидимую улыбку. Он ловко «поймал» ее рукой и налепил себе на рот. Улыбнулся широко-широко. — Теперь лови мой смех! Он бросил мне смех. Я поймала его, открыла рот, бросила смех туда, как следует разжевала и проглотила. Потом засмеялась. — До завтра! — помахала я ему. — До завтра! — улыбнулся он и пошел вдоль улицы. В своей комнате на подушке я нашла записку. Я сразу узнала почерк Стаса. Большие корявые буквы заваливались влево, а не вправо, как у всех. В ОКОШКО — УЛЫБКУ, А ИЗ ОКОШКА — СМЕХ! Я улыбнулась. Когда он успел написать ее и подсунуть мне? Я не заметила. Это записка много лет хранилась у меня. Сложенный в четыре раза лист бумаги хранится в отдельном файлике. Я долго не могла расстаться с ней. Пока записка хранилась у меня, я просто не могла поверить, что того мальчика, который был частью моей Вселенной, больше нет.