Шанс

      Лёгкий, почти неслышный шелест желтых лепестков, завывающий над головой ветер, разбивающийся о недвижимость горы, изрядно приглушенный этим же камнем гром, безжалостно разбивающий повисшую у Дома тишину, донёсся до монстренка, сидящего на коленях перед коумбой. Азриэль вздрогнул, дернул маленьким хвостиком и уставился на только что собранный букет. Мелкая пыльца с белых сердцевин покоилась у оснований лепестков, где-то больше, где-то меньше, рисуя забавные узоры, но мальчик их не видел, уйдя в свои мысли.       Азриэль едва слышно делал вдох и так же неслышно выдыхал — легкие наполнялись спертым воздухом Подземелья, который казался до странного непривычным после приятного бриза Поверхности. Мальчик прислонился лбом к цветам, чувствуя как помимо духоты нос щекочет сладковатый, даже приторный запах лютиков. Юноша резко встал, оперевшись на колено и прижимая зелёные стебельки к груди.       Прошло уже около недели с момента возвращения воспоминаний, и все это время Азриэль молчал. Он не говорил ни слова — молча просыпался, молча ел, молча читал, молча гулял. Игнорировал обеспокоенные взгляды родителей и друзей, сидел на поляне у дыры, ведущий наверх, к солнцу и смотрел, смотрел, смотрел.       Как редкие капли грязи падали с серого камня на чистейшие жёлтые лепестки, как сверху заглядывал маленький животный силуэт — заблудшая белка или ищущий укрытия от хищника мышонок. Азриэль смотрел. И думал.       Вернувшиеся воспоминания казались неизменной константой, неотделимыми от его нынешних воспоминаний, будто он всегда был с ними, но в то же время, видя, как душа сияет в его руках мягким, обволакивающим светом, монстренок понимал, что, в отличии от себя из будущего-прошлого, он – жив. Он с душой.       Он совершил перезапуск.       После адской боли, преследующей его ещё несколько часов после возвращения отрывков из прошлого, наступили такие отчаяние и страх, что Азриэль не выходил из комнаты на протяжении четырех дней, жмурясь и вытирая накатывающие вновь и вновь слезы, игнорируя беспокойство, а позже и всепоглощающую панику родителей, стучавшихся в дверь, звавших его.       Он не хотел этого! Фриск, не спросив, отдал ему свою душу, пожертвовал своей жизнью ради принца, который его об этом даже не просил! Азриэль не хотел ничего решать, ему не нужен был никакой второй шанс — мальчик даже не знал, как изменить такое страшное для него и счастливое для Монстров будущее. Он банально не знал, надо ли! Монстренок пинал игрушки, вновь и вновь заходясь в плаче, разрывая свои старые и новые рисунки, сжимая шерстку на голове и дёргая себя за ушки, пока однажды его дверь с щелчком не распахнулась, Ториэль не начала в слезах прижимать к себе любимого сына, причитая о том, как он их напугал, а Азгор не взирал на принца осуждающим, но в тоже время обеспокоенным взглядом. К сожалению, никто из них не смотрел в зелёные, покрасневшие, но уже опустевшие от бесконечных слёз глаза.       И вот сейчас Азриэль держал в руках цветы, и вместо сердцевин видел улыбающееся личико. Видел красно-желтые лепестки на полу у противоположной от его кровати стены, видел кровавые пятна на золотом ковре в Тронном зале. Видел и молчал, слушая тщетные попытки обеспокоенных родителей вернуть их общительного и жизнерадостного мальчика.       Он не станет ничего решать. Он просто поплывёт по течению — Чара был маленький, такой же маленький, как сам Азриэль. У них в душе расцветала надежда, а в глазах зарождалась мечта, так пусть всё так и останется. Пусть папа разозлится и будет убивать детей, пусть сам Принц станет бездушным волком в овечей шкурке, пусть мама начнёт медленно сходить с ума от горя, пусть дети падают и умирают, пусть призрак друга будет преследовать Азриэля, пока он жив, пусть упадёт Фриск, пусть Монстры станут свободны. Пусть, он не будет ничего решать.       Ему так отчаянно этого хотелось, такой желанной, предсказуемой была старая история, что за столь решительными мыслями Принц не заметил, как с мерзким хрустом на цветочную поляну упало чужое тело.       Зато он услышал болезненный вскрик, прежде чем вместе со столпом пыли в воздухе повисла тишина. Азриэль неловко моргнул, переводя озадаченный взор на знакомый, до болезненно сжимающегося сердца знакомый, белый свитер, теперь испачканный пылью, грязью и кровью, с темно-красной полосой поперёк груди, на ворох обычно прямых, но сейчас всклокоченных и запутанных волос. — Помогите.. — шепчет человеческий ребенок срывающимся голосом, словно ему тяжело дышать.       Азриэль, напрочь забывший о том, что сегодня день не обычный, что сегодня упадёт самое близкое его сердцу существо, вздрагивает и, бросая цветы на землю, подходит к телу. Слишком знакома эта картина — лежащий на цветах Чара, только сейчас он окружён холодным, равнодушным камнем, а не множеством озлобленных, полных ярости людей. — Обопрись на меня, — спокойно, собрано просит он, кладя руку человека себе на плечи, при этом осторожно придерживая хрупкое человеческое тело за талию. Чара едва волочит ноги, и Азриэль, знающий все повадки названного брата наизусть, видит, как едва заметно дёргается верхняя губа шатена, как мальчик старается не переносить полный вес на правую ногу, как мелко-мелко дрожит, но держит себя в сознании.       Они идут в тишине: Азриэль и сам не понимает, насколько важны даже такие мелочи, как ничего не значащие разговоры, во время попадания в прошлое, а человек… а человек — Чара, — всегда был сам себе на уме, никогда ничем ни с кем не делился, если его не спросить. Монстренок слышал порывистое дыхание Чары, и это было больно. Азриэль будто переживал все страдания с братом снова, это затягивало в водоворот невыносимых воспоминаний, но приходилось идти и не позволять себе отвлекаться, игнорировать мелькающие на периферии сознания картинки.       Они доходят до Дома, и Азриэль, глубоко вдохнув, отчаянно зовёт родителей. — Мам, пап! — в его голос, звучащий впервые за эти дни, просачиваются искренние паника и страх — Чара дышал реже, уже неслышно, лишь дергано вздымающаяся и опускающаяся грудь, да тяжёлый для трупа вес говорили о том, что мальчик жив, — Скорее! — Азриэль, ты—, — радость, пусть и перемешанная с изрядным беспокойством, тут же исчезает из голоса Ториэль, которая видит как ее маленький сын практически на руках несёт тело такого же маленького мальчика с неестественно вывернутой ногой и кровью, стекающей по подбородку. Монстр подхватывает ребенка на руки и, кивая сыну на дом, спешно заходит, почти забегает внутрь, — Азгор! Скорее, нужно в Сноудин, — окружившее ребенка зелёное сияние позволяет ему вдохнуть немного воздуха, позволяет бледной коже чуть-чуть вернуть свой обычный цвет, но не излечивает полностью. Азриэль сбегает по лестнице вниз, вслед за бегущей матерью, наплевав на наличие куртки. Сейчас жизнь его друга — пусть пока лишь обычного упавшего ребенка, — была под угрозой.       Потому что мама никогда не использовала зелёную магию на Чаре, когда тот упал.       И потому что физические повреждения магией не лечатся.

***

      В больнице не пахнет смертью — там пахнет свежим зимним воздухом, а из динамиков в углах коридоров играет рождественская музыка.       В больнице нет несчастных лютиков, так же, как в ней нет смертельных болезней — монстры в большинстве своём приходят на консультации или в случае незначительных простуд.       Тогда почему, когда Азриэль присаживается перед койкой Чары, ему в нос ударяет запах гнили и разложения, дыхание сбивается, а сердце, пропустив удар, наоборот, начинает скакать как бешеное? Почему, кинув взгляд на стекающую по виску капельку пота, принцу чудятся жёлтые пятна на пепельно-белой коже?       Азриэль сжимает ткань джинс, быстро-быстро моргая. Почему несмотря на то, что он сам так сильно хотел, чтобы всё осталось как прежде, болезнь дорогого сердцу друга всё ещё бьёт так сильно? Почему такая желанная старая история сейчас вызывала лишь панику и страх, чувство вины за неоправданные ожидания и всепоглощающее отчаяние?       Азриэль не слышит, как доктор говорит, что пациент чувствует себя прекрасно для человека, который только что упал с такой высоты, чудом не сломав себе шею и позвоночник. Он не слышит, как Ториэль радостно сообщает сыну новость: человек скоро проснётся, они смогут пообщаться и, возможно, подружиться.       Он не чувствует, как его непонимающе трясут за плечо, пытаясь привести неподвижно застывшего ребенка в чувства. Не чувствует и не слышит, как в чужих движениях, голосе начинает мелькать беспокойство.       Зато он прекрасно видит, как чужие карие глаза с красноватым оттенком, пусть и мутные, но не от болезни, а от пробуждения, открываются и начинают с нарастающей растерянностью и интересом оглядывать помещение. Как-то резко пропадают и жёлтые пятна, кожа становится более розовой, здоровой — на щеках расцветает очаровательный румянец, да и взгляд больше не мертвенно пуст, а сверкает живым интересом к стоящим вокруг монстрам.       Видит и понимает, что не сможет, просто не найдёт в себе силы вести историю по накатанному сценарию.