Скверное предзнаменование

Студеный страх и зловонный смрад заблуждений охватывает твое плененное тело. Я демонстрирую тебе мир, а ты слепо закрываешь глаза, боясь взглянуть на кармазинные капельки крови. О чувствительная Немезида, вскоре ты будешь карать людей беспечно и со счастливой улыбкой, вспорхнешь своими окрепшими крыльями, заросшими опереньем. А пока что ты слепой птенец, вздрагивающий от упоминания самостоятельного полета. Я научу тебя жить. Ты будешь благодарна. — Я... Я не хочу, — убираешь рукоять ножа, захлебываясь собственной паникой. Твои одиозные, слишком человеческие мысли и принципы раздражают. Я хочу, чтобы ты забыла про них, откинула свою смертную часть. Ты пообещала. На кон поставила собственную честь. — Разве нет другого выхода? Разве так будет правильно? Ты всегда позиционировала себя альтруистичным человеком, готовым в любой момент прийти на помощь неокрепшему разуму. Ты не питаешь равнодушия; беспокойство за чью-либо жизнь мешает тебе спокойно существовать. Но я пришел, чтобы обучить тебя беспощадности. Ты не должна сгибаться в молебене за другого человека. Повторяй мои слова, как мантру, чтобы она преобразовалась в материальную оболочку. Только так мы достигнем цели. Только так ты сделаешь то, что пообещала. — Разве ты не клялась, что сделаешь все, лишь бы я был доволен? — я подхожу сзади; грациозно, как представитель кошачьего семейства, шартрез, симпатию к которым ты питала с самого рождения. Мои ладони ложатся на твои фаланги, лишь сильнее обхватывая нож. — Ты чувствуешь? Научись делать это без сожалений. Да, ты чувствуешь. Мягкую плоть, в которую вонзилось острие ножа. Ты ощущаешь, как капли смердящей металлом жидкости покидают его тело. Но губы дрожат: в сожалении, в страхе, в отчаянии. Человечность — опухоль на всевластии, которую я стремлюсь искоренить. Ты жалеешь даже врагов, стоит им лишь взмолить о пощаде, как кричат в предсмертной агонии подбитые щенки. Снег плавится под ногами, а когда кровь окрашивает его в мой любимый цвет, я мигом ощущаю, как ты обмякаешь в мои руках. Эмоции берут рассудок измором, но это не волнует меня. Вставай. Покажи, что достойна бессмертия, о котором так слепо грезишь. А надо ли оно тебе? Ты всегда мечтала свободы, как и мой волевой дух. Заходя в таверну, ты извечно повествовала о своих путешествиях. Но ты — обычный человек, даже не обладающий глазом Бога. Но почему твои истории такие яркие и красочные? Наполненные событиями, духом валькирии и отважными поступками. Именно строптивый нрав — да, именно он, — заставил даже Архонта в беспамятстве выслушивать твои истории. Я загорелся желанием узнать тебя лучше и сразу пожалел, когда снял оболочку бесстрашного путешественника. Ты никогда никого не убивала, стараясь выйти из передряг мирным путем. Именно поэтому, по такому глупейшему недостатку, небеса не одарили тебя даже глазом Бога. Но этот маленький пустяк не оттолкнул, лишь притянул меня ближе, заставляя снова и снова напевать песни о твоих громких подвигах. Ты — маленькая глупая девочка, ослепленная мнимым образом мессии. Я предстал в амплуа приятного барда, и ты не стала углубляться в мою суть. Лишь заливалась мягким смехом и повторяла мои же слова. Как попугай. Послушный. Беззащитный. Слабовольный. Я чувствовал твой сладкий аромат, вкушал твои губы, как одуванчиковое вино, а ветер вечно доносил до тебя мои песни. Я влюбился. В слабую безвольную птицу. Любитель свободы потерял голову от тряпичной куклы. Но я пообещал вдохнуть в тебя жизнь. И ты согласилась. — Получение глаза Бога — тяжелое испытание. — мой мурлыкающий тон успокаивает твои взволнованные рецепторы. Руки твои, как надломленные ветви, трясутся, сопротивляясь стыни. Это вызывает усмешку. Падаешь на снег. Рядом с безжизненным трупом, напоминающим о вопиющем поступке. Вокруг нас горы трупов. Смердящих, разлагающихся, с отвратительными гримасами. Твое ментальное здоровье разрушается, и я позволяю ему меркнуть. Потому что только отчаявшиеся путешественники получают власть. Ты всех их убила. И сейчас оплакиваешь смерть, нарушая свое обещание. А ты поклялась. Быть сильной, смелой и никогда не ослушиваться моих приказов. А иначе тебя ждет наказание. — Как жаль, что ничего не вышло. — выдыхаю морозный воздух я, и ты, как раненный зверь, поднимаешь голову в мнимой надежде. — Я надеялся, что ты окажешься куда сильнее. Но я знаю что делать. Вмиг моя улыбка заменяется бесстрастием, а в глазах читается легкое презрение. Но не бойся, о моя Немезида, я ни за что не разлюблю тебя. Я обожаю даровать людям свободу, а потому вид обреченности, наложенной на изнеможение, более чем устраивает. Просто потерпи. Произойдет театр одного актера, в котором я сломлю твою последнюю надежду. Ведь только так ты поймешь, что означает истинная свобода. — Пойдем домой... — шепчешь ты, отчаянно протягивая руки. Пальцы твои от отвратительного холода онемели, превращаясь в иссиня-черные льдинки. Ты даже не можешь встать, а я наблюдаю за этим, как за каким-то прекрасным представлением. — Пойдем. Мой шепот прерывается легким смешком. Я оборачиваюсь. И ухожу. А ты так и остаешься сидеть на снегу, наблюдая за моей детской походкой и за тем, как кровь пятнает твои ладони. — Нет... Нет-нет-нет... — я слышу хрип, надрывистый крик и мольбу о помощи. Хруст. Ты падаешь в снег, отчаянно стараясь нагнать, подползая онемевшими ногами к моему силуэту. Но я уже слишком далек. А ты даже не знаешь выхода из этой клетки. Сломай прутья самостоятельно. Докажи, что достойна стать сильной. — Венти... Нет, Венти, прошу, не убивай. Венти... Барбатос! Я слышу свое истинное имя, и от этого становится куда приятнее. Моли больше. Моли сильнее, громче. Ведь именно так ломаются клетки, и люди обретают свободу. Ты кричала нескончаемые минуты, ожидая подмоги, пока голос абсолютно не пропал. Ну ничего. Я знаю, ты выживешь. И когда ты будешь готова, я вернусь. Тогда ты станешь Королевой. Спутницей, которая достойна меня.